90-е: доктор Воронцов

– Доктор? – один кивнул на дверь, – Там.

В боксе уже был Крест и еще двое. Череп лежал на операционном столе, бледный. На плече окровавленная повязка из какой-то тряпки, выше ремень, сильно затянутый. Череп стонал, глаза закатывались.

– Отойдите, – Дмитрий скинул куртку прямо на пол, – Свет сюда давай!

Кто-то подвинул операционную лампу. Дмитрий быстро намылил руки у раковины, обработал спиртом, натянул перчатки – коробка с ними лежала на столе.

Ослабил ремень. Из-под повязки потекла темная кровь, пульсирующая, но не фонтаном – вена.

– Повезло, не артерия, – пробормотал он, срезая повязку.

Осмотрел рану. Входное отверстие в области дельтовидной мышцы, вокруг гематома. Пуля внутри, кость вроде не задета. Кровопотеря приличная, но не смертельная.

– Жить будет, – сказал громко, – Сейчас заштопаем.

Крест стоял в дверях, не заходя. Видно было, что переживает, но держится.

– Че надо? – спросил.

– Смотри чтоб никто не дышал над душой.

Дмитрий оделся в чистое, взял флакон с перекисью, обильно полил рану. Зашипело, пошла пена. Череп дернулся, застонал.

– Терпи, – Дмитрий промокнул края марлевой салфеткой. Теперь хлоргексидин, тоже щедро.

Череп был в сознании, но заторможен, шок. Дмитрий набрал шприц:

– Сейчас уколю, потерпи. Будет больно.

Ввел пять миллилитров двухпроцентного лидокаина вокруг раны, инфильтрируя ткани. Череп мыкнул, дернул плечом.

– Лежи смирно, – Дмитрий подождал минуту, проверил чувствительность, – Нормально, не чувствуешь?

– Не… не чувствую, – выдохнул Череп.

Скальпелем Дмитрий расширил рану, иссекая нежизнеспособные края. Крови стало больше, но он быстро тампонировал. Теперь надо найти пулю.

Работал пальцем и зажимом. Нащупал что-то твердое в глубине, подцепил. Пуля сидела в мягких тканях, неглубоко. Подхватил зажимом, потянул. Череп застонал.

– Есть.

Дмитрий положил пулю на лоток: маленький кусочек свинца, деформированный. Теперь гемостаз. Перевязал кровоточащие сосуды кетгутом – быстро, уверенно. Кровотечение остановилось.

Достал трубчатый дренаж – резиновую трубочку, вставил в рану для оттока. Зафиксировал швом.

Теперь швы. Накладывал аккуратно, не глухой шов, а с дренажом. Четыре шва. Еще раз промыл рану антисептиком. Повязка стерильная, с мазью.

– Готово.

Он выпрямился, снял перчатки. Руки дрожали от напряжения. Вытер пот со лба рукавом.

– Прогноз хороший, если заражения не будет, – сказал он Кресту, – Но ему теперь отлеживаться, колоть антибиотики – цефтриаксон, гентамицин. Колоть сможете?

– Сделаем, – кивнул Крест.

– И главное НИ КАПЛИ СПИРТНОГО! – Дмитрий повысил голос, глядя на Черепа, – Недели две минимум. Иначе сепсис, кранты.

Череп пришел в себя, услышал про алкоголь, простонал:

– Док, ты че… как не пить? А как же… ну хоть чуть-чуть?

– Хочешь жить терпи, – отрезал Дмитрий, – Пиво, водка, все под запретом. Ясно?

– Ясно… – Череп вздохнул и закрыл глаза.

Крест подошел, посмотрел на бледного Черепа, потом на Дмитрия. Взял его руку, пожал крепко, долго, с чувством. Отвел в угол, достал из внутреннего кармана конверт. Протянул.

– Здесь полторы штуки баксов. По-братски, док. Нормально? Говорят, так сейчас врачам своим платят.

Дмитрий взял конверт, заглянул. Пачка стодолларовых купюр. Мысль ударила в голову: «Ни фига себе… полторы тысячи. Это больше десяти годовых зарплат. Можно машину купить? Ремонт? На лекарства Нине хватит надолго».

Сунул конверт во внутренний карман куртки.

– Нормально. Спасибо.

Убрал за собой, протер все поверхности, запустил автоклав. Собрал сумку. Халат, в котором оперировал, весь в крови. Снял, скомкал, сунул в полиэтиленовый пакет, пакет в сумку. Мысль: «Дома замочить в холодной и прокипятить».

– Я поехал, – кивнул Кресту.

Тот проводил его до выхода.

Дмитрий зашел в квартиру, поставил сумку в прихожей, повесил куртку. Из своей комнаты вышла Нина. Она что-то хотела спросить, но замерла, увидев его.

Дмитрий пошел в ванную, чтобы сразу замочить халат. Открыл сумку, достал пакет с халатом – и краем глаза увидел, что Нина стоит в дверях ванной и смотрит на окровавленную ткань.

Пауза. Нина побелела, в глазах ужас.

– Нин, это… с работы, – Дмитрий попытался улыбнуться, – Понимаешь, пациент…

Нина смотрела на него, потом снова на кровавый халат. Голос у нее был тихий, испуганный:

– Пап… это… это чья кровь? Ты кого-то спас?

Но в глазах был не вопрос, а страх за него.

Дмитрий открыл рот, но ничего не успел сказать. Нина отвернулась и ушла в свою комнату. Дверь закрылась.

За ужином Нина сидела с каменным лицом. Перед ней стояла тарелка с супом, но она не притронулась.

Ирина Андреевна пыталась ее расшевелить:

– Ниночка, что случилось? Съешь хоть ложечку. Я старалась, с курочкой…

Нина молчала, глядя в одну точку.

Дмитрий чувствовал себя неуютно. Попытался пошутить:

– А у нас на работе анекдот сегодня рассказали… Идет ежик по лесу…

Ноль реакции. Нина даже не подняла глаз.

После ужина она встала и ушла к себе, снова закрыв дверь.

Дмитрий подошел, постучал.

– Нина, открой, пожалуйста. Я все объясню.

Тишина. Потом глухо:

– Уйди. Не хочу.

Ирина Андреевна отозвала Дмитрия на кухню. Говорила шепотом, хотя Сергей Петрович еще не вернулся:

– Что случилось? Что она видела?

Дмитрий тяжело вздохнул:

– Халат окровавленный из сумки достал. Она увидела.

Мать ахнула, прижала руки к груди.

– Я же говорила! Надо быть осторожнее! – она засуетилась. – Ладно, я сама пойду, поговорю с ней.

– Мам, она не слушает…

– А ты иди пока, не мельтеши.

Ирина Андреевна пошла к Нине. Дмитрий слышал за дверью ее мягкий голос, потом снова тишина. Через несколько минут мать вышла, расстроенная.

– Не верит мне. Говорит, что папа врет, что у него какие-то темные дела… И что подарки эти… Откуда, говорит, у нас такие деньги?

Дмитрий молчал.

Вернулся с работы Сергей Петрович. Ирина Андреевна встретила его в прихожей и быстро, шепотом, ввела в курс дела.

Сергей Петрович хмурился, снял очки, протер их платком. Ни слова не говоря, пошел к Нине.

Дмитрий остался на кухне, слышал только глухие голоса за дверью.

Сергей Петрович вошел к внучке, сел на край кровати. Она сидела, обхватив колени руками, смотрела в стену.

– Ну-ка, внучка, рассказывай, что за сыр-бор?

Нина всхлипнула:

– Дедушка, у папы в сумке халат в крови! Он… он в опасности? Он бандит?

– Глупости какие, – голос деда был спокойным, уверенным, – Во-первых, твой папа врач. Врачи каждый день видят кровь. У него на работе, на скорой, знаешь сколько таких халатов? – он помолчал, – А во-вторых, он мог испачкаться, когда перевязывал, или сам порезаться – всякое бывает. Ты что, своему отцу не веришь?

– Но он странный последнее время… подарки дорогие… джинсы эти, магнитофон…

– Подарки? – Сергей Петрович усмехнулся, – А что, хороший врач не может заработать? Он, между прочим, ночами дежурит, смены почти каждый день. Ты не выдумывай, Нина. Все нормально. Просто ему тяжело сейчас, у него работа тяжелая. А ты еще истерику устраиваешь. Иди, умойся, и чтоб завтра была как человек.

Он встал, вышел. Нина осталась, всхлипывая, но уже тише.

Ирина Андреевна зашла к ней, обняла, погладила по голове.

– Ничего, внученька, все будет хорошо…

Ночь. Дмитрий сидел на кухне, доедал суп. На столе остывал чай. Зашел Сергей Петрович.

Отец был злой, это читалось по напряженным плечам, по тому, как он сел напротив, не глядя.

– Прикрыл я тебя, – сказал сухо, – Врал внучке, что твой окровавленный халат это норма. Что ты устаешь. Что ты хороший врач. – он помолчал, – Стыдно мне было, Дмитрий.

Дмитрий опустил голову.

– Спасибо, батя.

– Не за что. Я не ради тебя, а ради Нины, – Сергей Петрович снял очки, потер переносицу, – Но запомни: если ты еще раз так подставишь семью, если Нина узнает правду – я тебя сам выгоню. Ты должен быть осторожнее. Ты не имеешь права тащить это в дом. Понял?

Дмитрий молча кивнул.

Сергей Петрович встал, вышел.

Дмитрий остался один. Слышно было, как тикают настенные часы.

Он пошел в спальню, закрыл дверь. Достал конверт с долларами, вытряхнул на кровать. Пачка зеленых бумажек. Он пересчитал – пятнадцать сотенных.

Мысль: «1500 баксов. Это же… умереть не встать. Месяц назад я за 20 тысяч рублей – двести баксов – чуть ли не плясал. А тут полторы штуки. На год вперед можно жить не думая».

Но тут же другая мысль: «Цена… Чуть дочь не узнала лишнего».

Он открыл шкаф, залез на верхнюю полку. Там, под стопкой старых простыней, стояла шкатулка Елены. Простая, деревянная, с резным узором. Он снял ее, поставил на кровать.

Открыл. Внутри сережки, которые он ей дарил на свадьбу, старая заколка, несколько писем, перевязанных ленточкой. И маленькая фотография: они вдвоем на набережной, смеются, ветер раздувает волосы.

Он убрал деньги на дно шкатулки, сверху положил безделушки. Закрыл, поставил обратно, задвинул подальше, за коробки.

Сел на кровать. Мысли путались.

«А если бы пуля прошла ниже? Если бы задела легкое? Если бы Череп умер на столе? Справился бы я? А если бы не справился? Что тогда? Крест бы понял? Или…»

Он помотал головой, отгоняя мысли. Проблемы надо решать по мере поступления. Сейчас есть деньги. Есть кабинет. Есть Крест, который теперь Андрей.

Он лег, уставившись в потолок. Заснул не сразу.

Через пару дней после операции смена шла своим чередом. Дмитрий сидел в машине, дядя Коля крутил баранку, Семеныч дремал на заднем сиденье. Затишье.

Дядя Коля вдруг оживился:

– Мужики, выручайте! Никак не успею ешкин кот!

– Чего случилось? – Дмитрий повернулся.

– Купил диван детям. На левак, в комиссионке на Южнопортовой. Забрать надо, а у меня волжанка встала в ремонте. Может, на «рафике» махнем? По-быстрому, пока вызовов нет?

Семеныч открыл один глаз:

– На служебной машине за диваном? Ты охренел, Коля?

– А че такого? Полчаса туда-обратно. Начальство не узнает. Ну, мужики?

Дмитрий пожал плечами:

– Я не против. Если Семеныч согласен.

Семеныч вздохнул:

– Ладно, поехали. Только быстро.

Дядя Коля свернул с основного маршрута, поехал дворами. Места здесь были глухие: пустыри, старые гаражи, стройка, брошенная еще с зимы. Кучи строительного мусора, ржавые контейнеры, лужи.

Дорога шла вдоль забора. Впереди показался КПП, будка, шлагбаум. Около будки горела железная бочка, над ней поднимался дымок.

Их остановил мужик лет шестьдесят, небритый, в ватнике и шапке-ушанке. Руки грел над бочкой.

– Мужики, вы не с ментовки? – спросил он, прищурившись.

– Скорой помощи мы, – ответил дядя Коля.

– А-а, – сторож (а это был он) почесал затылок, – Слушайте, там у меня в сугробе… – он махнул рукой в сторону старых гаражей, – Тело. Я уж час назад нашел, а ментов вызывать боюсь – самого пришьют, я ж раньше сидел. Поймите… Гляньте, может, он пьяный просто?

Дмитрий и Семеныч переглянулись.

– Пойдем, глянем, – сказал Семеныч.

Вышли из машины, пошли за сторожем. Тот привел к полурастаявшему сугробу за гаражами. Вода, грязь, куски льда.

В сугробе, наполовину в талой воде, лежал мужчина. Лет сорок, в приличном, но грязном пальто. Лежал лицом вниз.

Семеныч перевернул его. На спине, под левой лопаткой, – аккуратное входное отверстие. Пулевое. Крови почти не было, вытекла в снег.

Дмитрий наклонился, проверил пульс – пусто. Кожа холодная, трупное окоченение уже наступило. Мертв не больше суток.

Случайно взгляд упал на внутренний карман пиджака. Оттуда торчал край красной корочки.

Дмитрий осторожно вытащил. Удостоверение с гербом РФ. Министерство безопасности Российской Федерации. Майор.

Он быстро сунул обратно.

Семеныч понял по лицу:

– Мент?

– Хуже. Из новых… МБ.

Дядя Коля, подошедший следом, побледнел:

– Пипец, мужики. Нам за это…

Сторож, увидев, что они переглядываются, вообще запаниковал:

– Я ничего не видел, меня тут не было! – и, прихрамывая, побежал к своей будке.

Деваться было некуда. Вызвали милицию.

Минут через двадцать приехал местный участковый на «уазике», за ним опергруппа из РУВД в рафике. Начали оцеплять, фотографировать.

А еще через полчаса подъехала черная «Волга». Вышли двое в штатском, предъявили ксивы – сотрудники МБ. Лица холодные, невыразительные.

Началась толкотня. Местные менты и люди из МБ переругивались, не поделив, чей труп. Криминалисты работали, но чувствовалось напряжение.

Дмитрия, Семеныча и дядю Колю задержали как свидетелей. Выяснилось, что они на служебной машине, не по заданию. Участковый, молодой лейтенант, грозил дяде Коле лишением прав и увольнением. Тот только вздыхал.

Их допросили тут же, у машины. Дмитрий рассказал, как нашли тело, ничего не скрывая. Про удостоверение умолчал.

Менты записали показания, отпустили.

Поздно вечером того же дня Дмитрий возвращался домой. У подъезда его ждали.

Из черной «Волги» вышли двое – те самые, из МБ.

– Доктор Воронцов? Проедемте с нами.

– Куда?

– Недалеко. По делу.

Дмитрий сел в машину. Поехали за город, в сторону МКАД. Остановились у какой-то промзоны: брошенная стройка, полуразрушенное здание, внутри темно, пахнет сыростью и гарью.

Ввели внутрь. В помещении стоял стол, на столе разобранный пистолет Макарова, детали на газете. За столом сидел третий – с лошадиным лицом.

– Садись, доктор, – кивнул он.

Дмитрий сел. Сердце колотилось, но он старался не показывать страха.

Лошадиное лицо заговорил лениво, растягивая слова:

– Доктор Воронцов, ты умный человек. Завтра, когда будешь давать показания оперу, скажешь, что труп был уже холодный, ты его не осматривал, ран не видел. И про удостоверение забудь. Понял?

Дмитрий посмотрел на пистолет, потом в лицо говорившему. Внутри похолодело, но голос не дрогнул:

– А вы кто такие, чтобы мне указывать? Представьтесь. А то разговор какой-то неправильный.

Лошадиное лицо усмехнулся:

– Не надо тебе знать, кто мы. Делай, что сказано, и живи спокойно. У тебя дочка, родители. А то мало ли что в Москве случается. Время такое.

Дмитрий молчал. Понимал: это не бандиты. Эти с корочками. И они не шутят.

Кинул.

– Хорошо. Я понял.

– Вот и умница, – лошадиное лицо кивнул, – Отвезите его обратно.

На следующий день Дмитрий рассказал Семенычу. Тот нахмурился, но ничего не сказал – только кивнул.

Через пару дней Семеныч подошел к нему на подстанции:

– Пробил я того майора. Есть у меня знакомый в одном месте, афганец, сейчас в охране работает. Слово за слово… Узнал: убитый нечистый был. На ореховских работал, помогал им крышевать бизнес. Свои же и убрали, из МБ, скорее всего. Зачистка у них там. Тебе ничего не грозит, если молчать будешь.

Дмитрий выдохнул:

– Спасибо, Семеныч.

– Да не за что. Ты сам-то как?

– Нормально, странно это все. Свои своих…

Семеныч хлопнул его по плечу:

– Привыкай, Димон. Время такое – или ты, или тебя.

Через несколько дней на подстанции тетя Зина отвела Дмитрия в сторону:

– Слышал, Дим, что в районе говорят? Кого-то убили, мента вроде. Разборки у них там свои. Ты поосторожнее там, на вызовах. Время сейчас темное.

Дмитрий кивнул:

– Спасибо, теть Зин.

Она посмотрела на него внимательно, но ничего не спросила.

Дмитрий вернулся домой поздно вечером. В квартире тихо, все спят. На кухне горел свет – остывший ужин под тарелкой и записка от матери.

Он сел за стол, но есть не хотелось. Просто смотрел в окно на огни ночной Москвы. За стеклом темнота, редкие фонари, где-то вдалеке светятся окна высоток.

Осторожно зашел к дочери. Она спала, уткнувшись носом в подушку. Лицо спокойное, но под глазами тени – видно, что плакала.

Дмитрий долго смотрел на нее. Она вздохнула во сне, перевернулась.

Он постоял еще минуту, потом вышел, прикрыв дверь.

Вышел на балкон, закурил. Апрельская ночь, прохладно, ветер. Внизу шуршат шины редких машин, где-то лает собака.

Мысли текли медленно, устало.

«Череп спасен. 1500 баксов в шкатулке Лены. Нина чуть не узнала правду, но отец прикрыл. Тот майор мертв, и люди с крочками теперь знают его в лицо. Деньги есть. Но цена… Цена растет».

Он достал из кармана рисунок Нины.

«Сегодня я снова кого-то спас. И снова кто-то умер. Череп будет жить, а того майора уже не вернуть. И все эти люди: и бандиты, и менты, и эти, из МБ – они воюют за свое. А я просто делаю свое дело. Спасаю. И буду делать дальше. Ради нее».

Он посмотрел на рисунок, потом на окно Нины.

«Ради нее».

Тушил сигарету о перила, выбросил. Зашел в комнату, ложился.

Долго не мог уснуть. В голове мелькали лица: Череп на столе, лошадиное лицо с пистолетом, Нина с ужасом в глазах, Крест, протягивающий конверт. Все смешалось.

Перед сном подумал: «Надо завтра позвонить Кресту, узнать, как Череп. И Нине… с Ниной надо поговорить. Объяснить. Хотя что тут объяснишь?»

Заснул под утро.

Глава 13. След

Утро на кухне было обычным. За окном апрельский рассвет, по набережной изредка проезжали машины. Дмитрий пил чай из граненого стакана, смотрел в окно. Нина копалась в портфеле у двери.

– Пап, ты мне мешки для мусора достанешь? – спросила она, завязывая шнурки, – Послезавтра субботник, деда сказал ты не работаешь. Учительница просила отцов помочь ветки грузить, мешки принести.

– Во сколько? – Дмитрий отхлебнул чай.

– К десяти. Сможешь?

– Конечно, дочка. Приду.

Нина улыбнулась, чмокнула его в щеку и выскочила за дверь. Ирина Андреевна мыла посуду у раковины.

Телефон зазвонил резко, неожиданно. Дмитрий снял трубку.

– Воронцов Дмитрий Сергеевич? – голос был официальный, с казенной интонацией.

– Да.

– Капитан Греков, уголовный розыск. Вам необходимо явиться для уточнения показаний по факту обнаружения трупа на Южнопортовой. Петровка, 38, кабинет 412. К одиннадцати ноль-ноль.

Дмитрий молчал секунду.

– Я понял. Буду.

Положил трубку. Мать обернулась:

– Что случилось, сынок?

– По работе, мам. Вызвали, – он поднялся, надел куртку.

Вышел в подъезд, нажал кнопку лифта. Внутри было тревожно. «Греков. Этот опер с красными глазами. Чего ему надо?»

Петровка, 38. Серое здание с колоннами, у входа милиционер в будке проверил паспорт, кивнул. Дмитрий поднялся на третий этаж. Коридор с облупившейся краской, запах махорки и сырости. Под ногами линолеум в пузырях.

Кабинет 412. Он постучал, толкнул дверь.

Греков сидел за столом, заваленным папками. На стене портрет Ельцина, вырезанный из газеты и прикнопленный к стене. Пепельница полна окурков. Сам капитан был небрит, пиджак мятый, глаза красные – не выспался.

– Садись, Воронцов, – Греков кивнул на стул.

Дмитрий сел, положил руки на колени.

– Я тебя не просто так вызвал, – Греков сцепил пальцы, – Ты мне сразу не понравился. Врач, а глаза бегают.

– Я сказал все, что видел.

– Сказал, да не все, – Греков наклонился вперед, – Я ж десять лет в уголовке, меня не обманешь. После того как вы труп нашли, решил по своим каналам пробить, кто ты такой поподробнее. Врач, Склиф, сейчас на скорой, это все уже было известно. Но вот наткнулся на любопытную вещь.

Он открыл тонкую папку, лежавшую сверху. Достал старую бумагу: протокол, пожелтевший по краям.

– Петровско-Разумовский рынок, 10 марта 1991 года. Перестрелка. Погибшая – женщина 35 лет, учительница, случайная жертва. Елена Воронцова.

Дмитрий замер. Внутри все оборвалось.

Греков смотрел внимательно, не мигая.

– Твоя жена? Я ночь не спал, все это дело поднимал. Совпадение? Место то же самое, где сейчас твой Крестовский заправляет. Ты, Воронцов, с измайловскими якшаешься, в качалку на Таганке ходишь, а тут такой труп… Я не говорю, что ты виноват. Но задумайся: ты спасаешь тех, кто, может быть, в той стрельбе участвовал. Кто стрелял неизвестно. Может, измайловские, может, долгопрудненские. А может, и твои новые друзья.

Дмитрий молчал.

– Я не зверь, понимаю: у тебя дочь больная, деньги нужны, – Греков откинулся на спинку стула, – Но ты на той стороне. А на той стороне людей убивают. И твою жену убили. Ты им помогаешь. Не стыдно тебе?

Дмитрий поднял глаза.

– Я никого не убиваю. Я спасаю. Это моя работа.

Греков усмехнулся, криво, без веселья.

– Работа… Знаешь, какая у меня зарплата? Тыщи три-четыре, и те задерживают. А у тебя, небось, в долларах?

Дмитрий промолчал.

Греков встал, подошел к окну. Смотрел вниз, на улицу.

– Ладно, иди. Показания твои я записал. Но запомни: я за тобой следить буду. Не потому что ты плохой, а потому что ты мой единственный шанс подобраться к ним. Рано или поздно они ошибутся, и ты это увидишь. Тогда и поговорим.

Дмитрий поднялся, направился к двери.

– Воронцов, – Греков обернулся, – Мне правда жаль твою жену. Но это ничего не меняет. Ты сделал выбор. За него отвечать придется.

Дмитрий вышел, прикрыл дверь.

На улице было серо, ветрено. Он шел по тротуару, не разбирая дороги. Мысли путались.

«Кто стрелял? Крест был там? Если был – знает? А если знает – скажет?»

Остановился у киоска, хотел купить сигареты, но раздумал. Сунул руку в карман, нащупал мятую пачку «Примы». Закурил прямо на ветру, прикрываясь ладонью.

Вспомнил: у отца дома есть подшивка старых газет. Может, писали что-то про ту перестрелку? Хотя вряд ли – в 91-м такие новости давали на третьей полосе мелким шрифтом. Но проверить стоило.

Он затушил окурок, сунул в урну, пошел к трамвайной остановке.

Вечер опускался на спальный район. Марьина Роща, старая пятиэтажка, облупившаяся штукатурка. Греков поднялся на четвертый этаж. Вставил ключ в замочную скважину, толкнул дверь.

В квартире пахло щами. Жена, в халате поверх ночной рубашки, сидела на кухне, подперев щеку рукой. Увидела его, встала.

– Ты где был? Я звонила на работу, никто не брал трубку. У Славика температура 38.5. Скорая приезжала, укол сделали, сказали ОРВИ. Аспирин велели самим давать, но ты же знаешь, в аптеке ничего нет. Я еле нашла у соседки две таблетки.

Греков снял пиджак, повесил на спинку стула.

– Денег нет?

– Нет. Когда зарплата?

– Завтра обещали.

Он сел за стол. Перед ним стояла тарелка с щами, рядом еще тарелка с макаронами и тушенкой. Жена села напротив.

– Что-то случилось? Ты сам не свой.

Греков помешал вилкой макароны, отправил в рот. Пожевал, проглотил.

– Врач этот, Воронцов… – сказал он, не глядя на жену, – Жена у него год назад на рынке погибла, под разборку попала. А он теперь этих же бандитов лечит. И я его должен ловить. А он, может, и не виноват вовсе, просто дочка у него больная.

Жена вздохнула.

– Сильно болеет?

– Волчанка, вроде как. Наверно серьезно, раз взяла на опг работать.

– А если бы у нас Славки тяжело заболел? Ой, тьфу, тьфу, тьфу, – постучала три раза по столу, – Ты бы что делал Игорь?

Греков отложил вилку.

– Я бы не пошел к бандитам.

– А куда бы пошел? В сторожы? В грузчики? Там зарплата как у нас. Ты честный, я знаю. Но он, может, тоже честный был, пока нужда не прижала.

Греков молчал.

– Вот видишь, – жена встала, убрала тарелку, – Ты его не суди. Ты просто работу свою делай. А судить не наше дело.

Она ушла в комнату к сыну. Греков остался один. Сидел, смотрел в окно на темную улицу. Мысли возвращались к Дмитрию.

«Вот и получается, Воронцов, – думал он, – Ты пошел за деньгами, я остался при своей совести. А кто из нас прав – непонятно. У тебя дочка, у меня сын. И денег нет ни у тебя, ни у меня. Только ты нашел выход, а остался при совести. ПОл страны так живет сейчас, я чем лучше?..»

Он вздохнул, встал, пошел в комнату.

Сын спал, раскрасневшийся от температуры. Жена сидела рядом, гладила по голове. Греков постоял на пороге, потом подошел, потрогал лоб.

– Завтра с утра в аптеку схожу, – сказал, – Узнаю, может, что новое привезли.

– Угу, – жена кивнула, – Иди ложись. Я тут посижу.

Греков вышел. Лег на диван в гостиной, долго ворочался, уснул только под утро.

Утро на подстанции началось с чая. Дмитрий сидел на кухне, крутил в руках кружку с выщербленной эмалью. Напротив Семеныч нарезал хлеб толстыми ломтями. Дядя Коля возился с «рафиком» во дворе – оттуда доносилась его неизменная ругань: «Ешкин кот, ну сколько можно!»

Тетя Зина заглянула в дверь:

– Че сидим, пригорюнились? Свобода, пока вызовов нет. Сейчас я вам таких историй порасскажу – обхохочетесь!

Она плюхнулась на табуретку, поправила очки на цепочке.