90-е: доктор Воронцов

– Знаю, – Греков закрыл папку, убрал в сейф, – Ладно, иди работай.

Он остался один. Достал сигарету, закурил глядя в окно на сумерки, опускавшиеся на Москву.

«Крестовский, – думал он, – Откуда у тебя такие связи с Воронцовым? Просто спас, или что-то большее?»

Вспомнил Дмитрия, его спокойный взгляд, его твердость. И вспомнил свой долг перед сыном. Денег нет, лекарств нет. А Воронцов, кажется, нашел способ. Правда, какой ценой?

Греков тяжело вздохнул, затушил окурок в переполненной пепельнице. Собрался домой.

Жена, усталая женщина в халате поверх ночной рубашки, металась между кухней и комнатой. Из комнаты доносился надсадный кашель.

– Игорь, наконец-то! – она выскочила в прихожую. – Славик опять температурит. Тридцать девять и два. Скорая опять приезжала, укол сделали, говорят может, уже бронхит начинается. Врач сказал, антибиотик нужен, а в аптеке только отечественный ампициллин. У Славика на него сыпь, ты помнишь? Еще в прошлый раз была. Достать бы что-то импортное. Говорят, в коммерческих аптеках есть, но дорого… Очень дорого.

Греков скинул куртку прямо на пол, прошел в комнату. Сын лежал на диване, укрытый старым одеялом, щеки горели, глаза блестели. Мальчик кашлял, надрывно, с хрипами.

– Пап, пришел? – просипел он.

Греков сел на корточки, потрогал лоб. Горячий. Сухой жар.

– Сейчас, сынок, – он погладил его по голове, – Все будет хорошо.

Вышел на кухню. Жена стояла у плиты, мешала макароны с тушенкой.

– Зарплату так и не дали, – сказал

– И когда теперь ждать?

– В понедельник обещали, я подумаю может займу у кого…

Жена поставила перед ним тарелку. Макароны разварились, тушенка плавала жирными пятнами.

– Что с тобой? – она села напротив, – Ты сам не свой.

Греков молчал, глядя в тарелку. Потом поднял глаза.

– Врача того сегодня вспоминал. Я тебе рассказывал, у которого дочка больная.

Жена помолчала, потом протянула руку через стол, накрыла его ладонь своей. Морщинистой, сухой, теплой.

– Ты делаешь, что можешь, Игорь. Ты честно работаешь.

– Честно, – горько усмехнулся Греков, – А толку? Славику от моей честности легче?

Он заставил себя есть. Макароны были безвкусными, но он жевал, потому что надо. Жена сидела рядом, молчала. За стеной кашлял сын.

***

Дмитрий вернулся домой поздно. Смена закончилась, но он еще полчаса просидел на лавочке у подстанции с Семенычем.

На кухне горел ночник. На столе, накрытом чистой скатертью, стояла тарелка с гречкой и двумя котлетами. Записка, как всегда, рядом.

Дмитрий улыбнулся. Мать всегда оставляла записки. Даже когда ничего особенного не случалось, просто «Мы тебя любим». Это грело.

Из гостиной доносились голоса. Отец читал вслух «Вечернюю Москву», мать вязала, сидя в кресле.

– Слушай, Ира, – раздался голос Сергея Петровича, – «На Петровско-Разумовском рынке найдены трупы двух мужчин с признаками насильственной смерти. По неофициальным данным, это разборки измайловской ОПГ с конкурентами». Господи, когда это кончится?

– Кошмар, – вздохнула Ирина Андреевна, перекрестилась, – Опять эти бандиты. Лену нашу там же убили…

Дмитрий замер в коридоре, прислушиваясь. Сердце кольнуло. Он взял газету, которую отец оставил на краю стола. Нашел заметку. Несколько строк, сухих, казенных. Трупы. Разборки. Измайловские.

«Это он? – подумал Дмитрий, – Крест? Я уже стал забывать кто он такой…»

Он вспомнил их разговор в гараже. «Тех, кто стрелял, уже нет почти». Но кто-то же остался?

Он отложил газету, поел, родители легли спать. Молча вышел на балкон. Достал сигарету, прикурил, оперся на перила. Апрельский ветер трепал волосы.

Из комнаты Нины доносилась тихая музыка. Дочь подпевала, тоненько, но весело. Дмитрий улыбнулся сквозь тяжесть, навалившуюся на плечи.

«Ради нее, – подумал он, – Только ради нее».

Он смотрел на огни Москвы, на темную ленту реки, на огоньки машин на мосту. Где-то там, в этой темноте, ходят люди. Крест. Кольт. Греков. И все они чего-то хотят. А он просто хочет, чтобы дочь была жива и здорова.

Докурил, затушил окурок о перила, бросил в банку, приспособленную под пепельницу. Зашел в комнату.

Нина сидела на кровати в пижаме, обложившись кассетами, перебирала их.

– Пап! – она подняла глаза, – А можно завтра Катя придет? Мы хотели музыку послушать, я обещала.

– Можно, – кивнул Дмитрий, – Бабушку попроси пирожков сделать, я мяса принесу.

– Ура! – Нина захлопала в ладоши, – Пап, а ты завтра дома?

– Завтра дома, дочка. Выходной.

Она подбежала, обняла его, прижалась щекой.

– Я тебя люблю, пап.

– И я тебя, милая. Спи давай.

Он укрыл ее одеялом, поцеловал в лоб, выключил свет. Вышел в коридор, прикрыл дверь.

И пошел на кухню пить чай и думать о том, что будет завтра.

22:21

Дмитрий сидел на кухне, пил индийский чай. Мать давно ушла спать, отец ворчал в спальне, за стеной затихла музыка – Нина уснула. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают настенные часы.

Телефон зазвонил неожиданно, резко. Дмитрий вздрогнул, подбежал прямо с кружкой и снял трубку.

– Док, привет, – голос Креста, чуть приглушенный, но спокойный. – Не поздно?

– Нормально, – Дмитрий посмотрел на часы. Половина одиннадцатого, – Что случилось?

– Тут такое дело… Ты сегодня в школе с Кольтом терся?

Дмитрий напрягся. Откуда он знает?

– Откуда знаешь?

– Люди есть, док. Мужик один, отец пацана, на рынке работает. Вечером встретились, рассказал. Ты не думай, я не слежу. Просто берегу.

– Понятно, – Дмитрий отхлебнул чай, – И что?

– Кольт этот серьезный тип. Таганский, старый, с понятиями. У него ствол всегда с собой. Если что я могу с ним побазарить. Решить вопрос.

Дмитрий молчал. Предложение было заманчивым. Крест измайловский, Кольт таганский. Такие разборки обычно заканчивались стрельбой. Или миром… Но мир с Крестом означал бы, что Дмитрий окончательно становится «своим» для бандитов. А он этого не хотел.

– Не надо, Андрей, – сказал он твердо, – Я сам разберусь.

– Как знаешь, – в голосе Креста не было обиды, – Но если что говори.

– Спасибо. Как Череп?

– Нормально, орет, что пить хочет.

– Не могу ему помочь, пусть терпит.

– Ладно. Бывай, док.

– Бывай.

Дмитрий положил трубку. Долго сидел, глядя на телефон. Мысли путались.

«Везде люди… Значит, он все про меня знает. И про Кольта теперь знает. А если Кольт узнает, что я с ним связан? Еще хуже будет. Или наоборот отстанет?»

Он потер лицо ладонями. Усталость навалилась тяжело, давила на плечи.

Дмитрий поднялся, тихо прошел в комнату Нины. Дверь скрипнула, он замер, но девочка не проснулась. Она спала на боку, поджав ноги.

Он поправил одеяло. Дочь улыбнулась во сне. Дмитрий поцеловал ее в лоб, вышел.

Разделся, лег. Долго смотрел в потолок, слушая тишину.

«Крест убийца, – думал он, – Но он спас Нину. Лекарство достал, деньги дал. Кольт угроза. Но он отец, как и я. Греков мент, но видимо честный. И все они люди, у всех свои проблемы, а я между ними».

Он вспомнил Лену. Ее смех, ее руки, запах ее волос.

– Прости, Лен, – прошептал он, – Я не знаю, правильно ли я делаю. Но по-другому не умею.

Заснул под утро, когда за окном уже начало светлеть.

Глава 15. Слежка

Дмитрий проснулся поздно, в девять уже светило солнце, в коридоре слышались голоса. Он полежал минуту, глядя в потолок, прислушиваясь к себе. Выходной можно посвятить дочери.

На кухне хлопотала мать. Нина сидела за столом, перед ней привычный набор: стакан воды, две белые таблетки преднизолона, одна синяя, азатиоприн. Она глотала, морщилась, запивала.

– Пап! – увидела его, заулыбалась, – Ты чего так долго спишь?

– Выходной же, – Дмитрий чмокнул ее в макушку, сел рядом, – Сегодня сюрприз будет для тебя.

Нина насторожилась, замерла с ложкой.

– Какой?

– В планетарий пойдем. Хочешь?

– Ура! – она подпрыгнула на стуле, – А Катю можно в гости привести? Я обещала, что позову.

– Можно, после планетария.

Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку. На столе, рядом с обычным хлебом и чаем, лежала нарезанная докторская колбаса. Тонкие розовые ломтики, жирок по краям. В магазинах такое не водилось уже месяца два.

– Еще осталась? Я думал мы съели ее вчера еще, – он взял кусочек, понюхал.

– Так мы экономно, там еще осталось, – мать кивнула на холодильник, – Откуда ж ты только берешь на такую еду хорошую..

– Заработал, мам. Кушайте, пока есть.

Сергей Петрович сидел с газетой, делал вид, что читает, но косился на стол. Отложил «Вечерку», потянулся за бутербродом. Откусил, пожевал. Хмурился, но не выдержал, крякнул:

– Заработал он… Знаю я, где ты зарабатываешь, – прожевал еще, добавил уже беззлобно: – Но колбаса вкусная, спасибо и на том.

Ирина Андреевна вздохнула, но улыбнулась: внучка счастлива, сын рядом, на столе еда. Пододвинула тарелку ближе к мужу.

– Ешь давай, ворчун.

Нина уплетала бутерброд, болтала ногами под столом. На ней были ее новые джинсы:темно-синие, с красным ярлычком. Она то и дело поглядывала на них, разглаживала ладошкой.

– Пап, а в планетарии что показывают?

– Звезды всякие, созвездия, планеты, – Дмитрий налил себе чай, – Там купол большой, на нем все проецируется. Как в кино, только про космос.

– Клево, – Нина доела, вытерла рот салфеткой, – Я сейчас Кате позвоню, ладно?

– Звони.

Она убежала в коридор к телефону. Из прихожей донеслось: «Кать, привет! А мы в Планетарий идем!.. Да, папа обещал… А после можно к нам, музыку послушаем… Ну, спроси у мамы…»

Дмитрий допил чай. Посмотрел на отца. Сергей Петрович снова уткнулся в газету, но чувствовалось думает о том же. О деньгах, о колбасе, о том, где сын их берет.

– Ладно, – Дмитрий поднялся, – Мы пойдем.

– Осторожней там, – буркнул отец, не отрываясь от газеты.

Ирина Андреевна сунула ему в руку сверток:

– Бутерброды возьмите.

От «Таганской» до «Баррикадной» ехали с пересадкой на «Павелецкой». В вагонах было людно: воскресенье, народ катается. У дверей сидели нищие, цыганки с детьми, пьяный мужик дремал, привалившись к поручню.

Дмитрий заслонял Нину от толпы, держал за плечо. Она вертела головой, разглядывала пассажиров. Напротив парень в трениках жевал «Love is…»: вертел фантик в руках.

На «Баррикадной» вышли, поднялись наверх. До планетария пять минут пешком.

Здание выглядело обшарпанным. Штукатурка на фасаде местами облупилась, оголяя красный кирпич. У входа стояла очередь человек тридцать, в основном родители с детьми.

В кассе висела табличка с ценами. Дмитрий присмотрелся: «Входной билет – 100 рублей».

Мужик перед ним в очереди, в кепке и с авоськой, громко возмущался:

– Сто рублей! Совсем охренели? Еще год назад три рубля было! Куда катимся, люди добрые?

Кассирша, усталая женщина в очках, равнодушно глядела сквозь него:

– Следующий.

Дмитрий дал две сотенные. Взял билеты, потянул Нину в фойе.

Внутри было холодно: экономят на отоплении, подумал Дмитрий. В буфете почти пусто: на витрине лежали несколько пирожков сомнительного вида, ценник 30 рублей. Рядом скучала продавщица в грязном халате.

– Пап, хочу пирожок, – попросила Нина, – Можно?

Дмитрий купил два. Пирожки оказались с ливером, едва теплые, но Нина ела с удовольствием.

В фойе, у колонны, стоял киоск с сувенирами. Книжки, значки, открытки. Дмитрий заметил книгу «Звездное небо»: толстая, с картинками. Цена 70 рублей.

– Хочешь? – кивнул он.

Нина замялась:

– Дорого, наверное…

– Ничего доченька, заработаю еще.

Продавщица, пожилая женщина с седыми волосами, завернутыми в пучок, улыбнулась Нине:

– Хорошая книжка, девочка. Там все созвездия нарисованы.

Нина взяла книгу, благоговейно погладила обложку. Тут же открыла, начала листать.

В большом звездном зале было темно. Купол уходил вверх, терялся в полумраке. В центре возвышался проектор: огромный, сложный, похожий на фантастический аппарат из фильмов про будущее. Цейссовский, еще советский, подумал Дмитрий.

Лектор интеллигентный мужчина в очках и, что удивительно, в пальто говорил приглушенно, с легкой картавостью:

– …Итак, мы видим проекцию северного полушария звездного неба. Вон та яркая звезда Вега, в созвездии Лиры. А рядом Денеб, в созвездии Лебедя…

Нина задрала голову, раскрыв рот. На куполе зажигались звезды, складывались в фигуры, двигались по небу. Дмитрий смотрел не на купол, а на дочь. Она была счастлива.

Он почувствовал тепло в груди. Ради таких моментов стоило все это терпеть.

После сеанса вышли на улицу. Солнце светило, но ветер был прохладный. У входа стояла старушка с чахлыми цветами, возле метро толпились беженцы с картонками: «Помогите, кто чем может». Цыганки приставали к прохожим, предлагали погадать.

Нина щебетала без остановки:

– Пап, ты видел? Там большая медведица прямо как на картинке! А лектор сказал, что звезды на самом деле разноцветные, просто глаз не различает. А правда, что на Марсе есть каналы?

Дмитрий кивал, улыбался.

У метро стоял частник с тележкой продавал мороженое. Пломбир в вафельных стаканчиках, 30 рублей.

– Мороженое будешь? – спросил Дмитрий.

– Ага! – Нина подбежала, выбрала стаканчик, – Как мама любила.

Дмитрий купил два. Они сели на скамейку, ели, глядя на прохожих. Вкус пломбира напомнил что-то давнее, теплое. Лена тоже любила такое, покупали всегда, когда гуляли втроем.

Нина прижалась к его плечу:

– Хорошо, пап.

– Хорошо, – согласился он.

Дома Ирина Андреевна уже накрыла на стол. Пирожки с капустой горячие, румяные, из духовки. Чай, варенье в розетке.

Катя пришла ровно в три. Невысокая, худенькая, в простеньком платьице и с двумя косичками. В руках пустой пакет (наверное, для книжки, подумал Дмитрий).

– Здрасте, – робко поздоровалась она с порога.

– Проходи, Катюша, – Ирина Андреевна улыбнулась, – Нина тебя заждалась.

Девочки ушли в комнату. Дмитрий остался на кухне с родителями. Сергей Петрович читал газету, мать вязала. Тишина, только спицы постукивают.

Из-за двери доносились голоса, потом заиграла музыка. Узнаваемая мелодия: «Два кусочека колбаски» группы «Комбинация».

Нина крутила кассету в новом магнитофоне, показывала Кате.

– Это папа привез, у спекулянтов на рынке купил, редкая кассета.

Катя смотрела с восхищением:

– Ого, у вас все есть. И магнитофон, и джинсы, и книжка про космос. Твой папа, наверное, много зарабатывает?

Нина смутилась, отвела глаза:

– Ну… он врач, на скорой работает. Много работает.

– Мой папа на заводе, – Катя вздохнула, – У нас денег вечно нет. А у вас вон как хорошо. И колбаса была настоящая, докторская… Мы такую редко видим.

Нина промолчала. Внутри шевельнулось что-то неприятное. Откуда у папы деньги? Врачи же мало получают, бабушка говорила.

Она отогнала мысль, включила музыку громче.

Девочки танцевали, дурачились, перебирали кассеты. Катя рассказывала про школу, про училку по математике, которая всех достала. Нина показывала свои рисунки: набережная, Кремль, портрет мамы – копия со старой фотографии.

– Ты так здорово рисуешь! – восхитилась Катя, – Научишь?

– Конечно.

Катя ушла в шесть, довольная, с обещанием прийти еще. Нина проводила ее до двери, вернулась в комнату. Села на кровать, оглядела свои богатства: магнитофон, стопка кассет, новые джинсы, книжка. И вдруг подумала: а папа сколько получает? Почему у нас есть то, чего у других нет?

Она посидела, глядя в одну точку, потом встала, подошла к столу, где лежали учебники. Взяла дневник, полистала. Вспомнила, как в магазине видела ценник на джинсы 4000 рублей.

Что-то здесь не так.

Но она отогнала мысли. Папа хороший, он все делает для нее. Значит, так надо.

В девять Нина села за стол на кухне пить таблетки. Перед ней выстроились пузырьки и коробочки: белая коробка преднизолона, синяя упаковка азатиоприна с иностранными буквами, еще какие-то блистеры.

Она глотала, запивала водой. Задумчиво повертела в руках импортную упаковку. Красивая, с блестящей бумагой. Наверное, дорогая. Но сколько она не знала.

Ирина Андреевна зашла, поправила одеяло на кровати в комнате, потом вернулась на кухню, чмокнула внучку в макушку:

– Иди спать, завтра в школу.

– Спокойной ночи, бабуль.

Нина ушла в комнату, забралась под одеяло, прижала к себе книжку про космос. Долго смотрела в потолок, думая о чем-то своем. Потом закрыла глаза и уснула.

Понедельник начался хмуро: небо затянуло тучами, моросил мелкий дождь. Дмитрий вышел из подъезда в половине восьмого, накинул капюшон куртки.

И сразу заметил.

Возле соседнего подъезда, чуть поодаль, стояла темно-синяя «шестерка». ВАЗ-2106, старая, но ухоженная. Заднее стекло занавешено шторкой: самодельной, из плотной ткани, на липучках. В салоне кто-то сидел.

Дмитрий замедлил шаг, пригляделся. За рулем молодой пацан, лет двадцати, в кепке-«аэродроме». Делает вид, что читает газету, но видно что косится в его сторону.

Номер: ..123.., 77 регион.

Дмитрий запомнил, пошел дальше. Сердце стукнуло чаще, но он заставил себя идти спокойно, не оглядываться.

На подстанции, в диспетчерской, тетя Зина уже гремела чайником. Семеныч сидел на диване, пил чай.

Дмитрий налил себе, сел рядом.

– Слышь, Семеныч, – начал он вполголоса, – Тут история приключилась.

Семеныч глянул поверх стакана.

– Ну?

– В субботу на субботнике в школе был. Подходит ко мне пацан лет двенадцати, Артемом звать, сын того самого Кольцова, про которого я тебе говорил. Представляешь, уже курит, на «ты» со взрослыми общается, запугивает, бандитом растет. За Ниной приставать начал. Я его осадил. А потом отец его приехал, на черной «Волге». Кольт этот. Мы с ним на родительском собрании уже пересекались, он тогда угрожал. А тут прям в лицо сказал: адрес знает, этаж, про дочку… И сегодня у дома тачка стоит, пасут меня.

Семеныч поставил стакан, нахмурился.

– Кольт… таганский, старый. Слышал про него. Авторитет серьезный. Если он за тобой слежку поставил значит, просто так не отстанет. Ты это… осторожней, Димон.

– Да уж понял, – Дмитрий отхлебнул чай, – Буду поглядывать.

Скатались пару раз на простые вызовы, давление да алкаши. Ближе к вечеру поступил вызов: «Мужчине плохо, сердце». Адрес: панельная девятиэтажка в Орехово-Борисово.

«Рафик» несся по улицам. Дядя Коля срезал углы дворами, ехал по встречке, уступали редко даже с мигалкой.

Подъехали, поднялись на лифте. Четвертый этаж, дверь в квартиру приоткрыта.

Внутри пахло лекарствами, застарелым потом и еще чем-то неуловимо больничным. Квартира бедная: старая стенка, диван с продавленными подушками, на стене ковер с узорами.

На диване лежал мужчина лет пятидесяти. В майке-алкоголичке, лицо бледное, с синюшным оттенком. Дышал редко, с хрипами, иногда замирал.

– Давно так? – спросил Дмитрий у женщины, что стояла рядом, комкая в руках полотенце.

– Часа два уже, – всхлипнула она, – Я думала, отлежится, а ему хуже… Скорую вызвала.

Дмитрий нащупал пульс на сонной артерии. Нитевидный, едва прощупывается. Сознание спутанное: мужчина открыл глаза, мутно посмотрел, снова закрыл.

– Семеныч, давай кардиограф.

Семеныч развернул портативный аппарат – серый ящик с тумблерами и проводами. ЭК-1Т «Малыш», советский, работал от батареек. Раскинули электроды, прилепили на грудь.

Пленка поползла, вычерчивая кривую. Сначала фибрилляция, беспорядочные пики, потом прямая линия. Асистолия.

– Твою мать, – выдохнул Семеныч, – Давай реанимацию.

Дмитрий рванул сумку, достал систему, шприцы. Вена в локтевом сгибе еще прощупывалась – спавшаяся, но прошел.

– Адреналин 0,5, – скомандовал он.

Семеныч уже качал мешок Амбу, надавливал на грудную клетку. Раз-два-три-четыре…

Дмитрий ввел адреналин, подождал минуту. Прямая линия.

– Атропин 1 мл.

Еще укол. Никакой реакции.

Они боролись минут двадцать. Менялись, снова массаж, снова адреналин. Но сердце молчало.

Дмитрий выпрямился, вытер пот со лба. Посмотрел на часы. Время смерти зафиксировали.

– Все, Семеныч. Хватит.

Семеныч остановился, тяжело дыша. Женщина в углу тихо выла.

Дмитрий присел на корточки, закрыл мужчине глаза. И тут заметил: в кармане его брюк, у пояса, торчала фотография. Маленькая, любительская. На ней девочка лет семи, с бантиками, улыбается.

Он достал, перевернул. На обороте корявым почерком: «Дочка Вика, 5 лет».

– Господи… – прошептал Дмитрий.

Сунул фото обратно. Поднялся.

Семеныч уже заполнял бумаги. По протоколу нужно было доставить тело в больницу. Погрузили на носилки, понесли в машину.

В «рафике», по дороге в 20-ю больницу, сидели молча. Потом Семеныч заговорил:

– Могли мы что-то сделать?

Дмитрий помолчал, глядя в окно. Мелькали серые дома, лужи, редкие прохожие.

– Нет. Он был уже мертв, когда мы приехали. Фибрилляция, потом асистолия. Если б сразу… Но не успели.

Семеныч мрачно хмыкнул:

– Очередь за нами, Димон. Сегодня он, завтра я, послезавтра ты.

Дмитрий ничего не ответил. В голове крутилось: «А если бы это была Нина? Если бы я не успел? Если я умру она останется почти одна…»

Стиснул зубы, заставил себя не думать.

В больнице передали тело, оформили бумаги. Вернулись на подстанцию уже к вечеру.

Дмитрий сидел в диспетчерской, дописывал отчет. Настроение было паршивое. Вызов с инфарктом вымотал, а потом еще бабушка с давлением – мелко, но тоже время отняло.

За окном стемнело. Часы показывали половину девятого.

Телефон зазвонил. Молодой диспетчер Сережа снял трубку, послушал, повернулся:

– Воронцова! Тебя!

Дмитрий подошел, взял трубку.

– Док, привет, – голос Креста, – Домой звонил, мать твоя сказала, ты еще на работе. Слушай, заедь в кабинет, помощь твоя нужна. Тут пацаны мои слегка пострадали: один кисть сломал при ударе, другому нос свернули. Пустяки, но сами не справятся.

Дмитрий глянул на часы. На метро до гаража на перекладных часа два. Усталость навалилась к концу дня.

Он вспомнил: дядя Коля давал телефон, предлагал помощь.

– Дядь Коль, – он окликнул водителя, тот курил в дверях, – Выручай. Надо в гаражный кооператив съездить, срочно. На метро не хочу, я как выжатый лимон.

Дядя Коля выкинул окурок, прищурился:

– Диктуй адрес. Сейчас Волжанку прогрею и поедем.

«Волга» ГАЗ-24, темно-зеленая, старая, но ухоженная.

Дмитрий сел на переднее сиденье, хлопнул дверцей. Дядя Коля тронул, ловко вырулил со двора.

Выехали на Ленинский, поехали в сторону центра. В машине было тепло, приглушенно гудел мотор.

Дмитрий достал из кармана пятьсот рублей, протянул дяде Коле.

– Нормально?

Дядя Коля глянул мельком, присвистнул:

– Охренеть, Димон! Ты чего, разбогател? Полмесячной зарплаты почти! – он засмеялся, убрал деньги в карман куртки.

– Бери-бери, спасибо.

Дядя Коля довольно крякнул, прибавил газу. Помолчал, потом заговорил, не поворачивая головы:

– Я, Димон, когда в ГАИ раньше работал возил генералов всяких. Бывало, скажут: вези туда-то, а там бабы, водка, понятия… Я глаза закрывал, бабки получал. Начальству не перечь. И сейчас так же глаза закрываю, баранку кручу. Главное, себя не замарать. А то замажешься потом не отмоешь.

Дмитрий слушал, смотрел в темное окно. Фраза «себя не замарать» перекликалась с тем, что говорил Семеныч.

Подъехали к гаражному кооперативу «Яуза-2». Темные ряды боксов, редкие фонари.

– Я подожду здесь, – сказал дядя Коля, – Если что кричи.

Дмитрий кивнул, вышел.

В боксе горел свет. Дмитрий вошел, прикрыл за собой дверь.

Внутри было двое незнакомых парней. Молодые, спортивные, в трениках и майках. Один держал правую руку: кисть распухла, синела. Второй сидел на табурете, запрокинув голову, из носа текла кровь, нос свернут набок.

Крест стоял у стола, курил. Увидел Дмитрия, кивнул.

– Док, глянь. Мои новые пацаны, в разборку попали.

Дмитрий подошел к первому. Осторожно ощупал кисть. Фаланги целы, движения ограничены, но пальцы сгибаются – значит, не перелом, а трещина или сильный ушиб. Наложил импровизированную шину: нашел линейку на столе, примотал бинтом.

– Завтра в травмпункт, на рентген. Если трещина гипс наложат. Пока руку не нагружай.

Парень кивнул, благодарно заулыбался.

Дмитрий перешел ко второму. Нос опух, кровь остановилась, но свернут вправо.

– Вправлять самому рискованно, – сказал Дмитрий, – Кровотечение может открыться. Но… что поделать.

Дмитрий примерился, соотнес оси и… ХРЯСЬ, – недовольное мычание.

Он достал перекись, вату, аккуратно обработал, вставил турунды, зафиксировал повязкой.