Обжигающий ветер

Дверь верхней камеры хлопает, и приклеенный на нее стикер не спеша планирует на ковер.

— Не жа-абуду, — коверкаю слово с набитым ртом, попутно пытаясь ей улыбнуться.

У нее не так много поводов для радости в последнее время. Папа снова бросил работу, в этот раз за неделю до конца стажировки. Говорит, что скорее умрет за рабочим столом, чем дождется повышения.

А вообще, кто-то умирает, работая в офисе пять дней в неделю по шесть часов?

— Папа дома?

Мама подносит палец к губам и оглядывается.

— Он уснул после десяти и не выспался.

Пожимаю плечом и киваю — ну ладно. Правда, мы с ней обычно ложимся после двенадцати и встаем раньше семи.

Просто папа — добытчик в семье. Иногда. В лучшие времена. В худшие — мы выживаем на те подачки, которые отправляет папе его отец.

Пак Гихун для меня не дедушка. Хоть это и он устроил меня в элитную школу по просьбе отца.

Мы с мамой — не та семья, которую он хотел бы для сына. Лет до шести, пока мы жили в Штатах, я не знала, что он существует, и все было отлично.

Весь оставшийся завтрак проходит в молчании. Когда я подхожу к раковине, чтобы помыть посуду, краем взгляда цепляю изображение на электронных часах.

— Я опаздываю, — цокаю, на ходу расстегивая пуговицы рубашки и закатывая рукава.

Включаю воду в полную мощность и секунды спустя к шуму напора прибавляется грохот посуды.

Звук тяжелых шагов раздается почти сразу.

Дверь распахивается. Боковым зрением я улавливаю макушку отца, но не успевает он рявкнуть, как мама выходит из ванной.

— Я просила быть тише, Субин!

Подарив все внимание пене, в которой купаются чашки, я стараюсь не пропускать через себя их настроение.

— Либо мою посуду как можно быстрее, либо опаздываю в школу. В Чхонволлен это разрешено только избранным. Я в их число не вхожу.

Отец брезгливо морщится, будто я и не дочь вовсе, а постоянное напоминание о его главной ошибке.

Я выбегаю из дома за двадцать минут до начала урока. Нет времени ждать автобус, поэтому мне приходится со всей прыти нестись по улицам.

Наша многоэтажка с муниципальным жильем стоит в нескольких улицах от Ханнам-дона, где и находится школа.

До ворот Чхонволлен добегаю за пять минут до звонка. Только здесь вспоминаю, что в спешке забыла забрать контейнер с едой. Значит, буду сегодня голодной. Не потрачу же я карманные деньги на школьный обед, когда папа снова безработный.

Среди всех, кто идет по двору в сторону трехэтажного здания школы, я единственная, кто бежит, то и дело поглядывая на часы. Никого не волнуют ни опоздания, ни оценки и шанс оказаться среди исключенных.

Я как бурая рисинка в полном мешке круглого белого — слишком сильно бросаюсь в глаза. Даже в форме, такой же, как у других, кажусь лишней.

— Эй, Субин, ты куда так спешишь? — слышу запыхавшийся голос.

Смотрю вправо, и первое, что я вижу — короткие сиреневые волосы.

— Мы опаздываем на урок.

Впрочем, у Наён в среду первая литература.

— Яопаздываю, — исправляюсь.

— Ты придешь на факультатив пхансори[4]?

Дверь в здание школы уже близко. А оттуда пройтись метров сто — наш кабинет третий от выхода.

— Посмотрим, — приглаживаю подруге непослушные волосы и с улыбкой подмигиваю, прежде чем нырнуть в здание.

— Тогда встретимся на перерыве! — слышу следом голос Наён. — Я пока подожду Ингука!

Бывший парень Ингук, с которым они умудрились остаться друзьями после разрыва. Наён думает, дружба поможет его вернуть. Я поспорила бы, зная его непостоянство, но с подругами о парнях не спорят.

За минуту до звонка в классе нас всего шестеро. Я могла бы сидеть в самом конце, как и все изгои, но мой средний балл в первой тройке, а для учителей — это повод пересадить меня ближе.

— Эй, Субин, — доносится с первого ряда голос Сыльги. Взгляд при этом прикован к учебнику по математике. — Сколько баллов ты набрала по английскому?

— Девяносто четыре. — Я бросаю рюкзак на парту.

За спиной кто-то сдавленно смеется и Сыльги оборачивается.

— Плюс один, Рю Сыльги. У тебя девяносто три.

— Ты захлопнешься или помочь? — Взгляд Сыльги молча прожигает Сонхо.

— Пощадите, Ваше Величество! — дурачится он.

— Нам Сонхо, вам, как всегда, весело. — В класс заходит учитель. — Видимо, хорошо подготовились?

— Дважды прочитал, сонсенним[5]! Интегралы — лучшее, что я изучал в математике!

— Не сомневаюсь. Только я задавал дифференциальные уравнения.

Класс оживает. Сыльги, сдерживая смех, смотрит с притворным сочувствием на одноклассника.

Я сказала отцу, что в нашей школе можно опаздывать только избранным. Но у нас есть учитель Ким — математик, которого не волнуют богатые родственники, связи и даже оценки.

С опоздавшими у него разговор один — после уроков уборка спортзала.

И сегодня туда отправится дюжина опоздавших везунчиков.

С ним не спорят, даже дети очень богатых родителей. Математик — один из лучших учителей в Сеуле в подготовке к Сунын[6].

— А сейчас, — начинает учитель за семь минут до конца урока. — Я раздам вам итоги контрольного теста. Результаты пойдут в школьный рейтинг.

Класс заполняется нарастающим гулом.

Сыльги, выпрямив спину, ждет оглашения баллов. В списке она первая — как и в школьном рейтинге.

— Рю Сыльги. Девяносто семь.

— Эй, Сыльги, беру свои слова обратно! — выкрикивает Сонхо с предпоследней парты. — Лучшая!

Она вскидывает подбородок и с надменной улыбкой принимает поздравления.

Разговоры в классе продолжаются, а учитель смотрит на меня.

— Пак Субин.

Пауза затягивается. По ногам, от коленей до пяток, спускается разочарование.

Неужели, я тест провалила?

— Девяносто девять!

«Тук-тук-тук», — слышуотчетливо в тишине, заполняющей класс.

Стук чего раздается в моей голове — тех часов, что висят прямо над доской, или моего сердца?

Девяносто… девять?

— А такое вообще возможно? — нарушает молчание кто-то из ребят.

— Ну, как видишь, — второй голос, принадлежит Мира, лучшей подруге Сыльги.

Поздравлений, в отличие от Сыльги, я не получаю.

Это было бы странно: с первых дней здесь ко мне относились подчеркнуто снисходительно.

Нищенка Пак Субин, так и не признанная официально внучка корейского медиамагната.

В Чхонволлен очень много детей из богатых семей. Неприлично богатых семей. Но никто их них не стоял на одной ступени Пак Гихуном. Я была для одноклассников чхонсо-чжея — отпрыском голубых кровей в самом унизительном его значении. Как сказала бы Рита, моя подруга, — разорившаяся аристократка.

— Сыльги, ты теперь ниже Субин в рейтинге? — вмешивается еще один голос. — Английский, теперь математика. На корейской литературе вы шли вровень.

Взгляд Сыльги опускается и замирает в одной точке на тетради.

А я чувствую, как безопасно было на третьей строчке.

***

Я иду в сторону туалета, на ходу просматривая сообщения. Прохожу коридор до конца и сворачиваю к переходу между корпусами, когда чувствую на плече чью-то руку, а затем и ладонь на губах.

— Т-с-с.

Тело вздрагивает от едва уловимого шепота.

— Все-таки вырвалась, Субин?

Я узнаю его голос и, улыбнувшись, разворачиваюсь.

— Дохен!

Я обещала себе, что не буду вешаться ему на шею — особенно после случившегося в прошлую пятницу — но трудно сдерживаться, когда видишь его вживую.

Это случается реже, чем мне хотелось бы. Да, в школе многие догадываются, что мы вместе, но в глазах большинства мы с Дохеном — классический мезальянс, у которого нет будущего. То, что может стать еще одним поводом для насмешек в мою сторону.

И не то, чтобы мне не плевать. Это Дохен пытается уберечь меня от разговоров, пока мы учимся в этой школе. После выпуска мы планируем поступать в один университет. Наученная историей матери и отца, я не сильно надеюсь на наше с Дохеном счастливое будущее, но зачем смотреть так далеко?

У нас слишком много времени до тридцати, чтобы думать о свадьбе и совместном будущем.

— У тебя последний урок?

Он наклоняет голову к моей шее, целует и перемещается выше по линии подбородка к щеке.

— Н-нет. — Я сжимаю губы, сдерживая звук, похожий на всхлип. — Есть еще факультатив по пхансори.

— И зачем он тебе?

В вопросе Дохена угадывается пренебрежение. Тугой узел скручивается в солнечном сплетении, но я стараюсь его игнорировать.

— Ты же поступаешь в Высшую школу бизнеса и управления. Кого там волнует твое умение петь песни?

— Ну, во-первых, это не просто песни. Во-вторых, я поступаю в Школу искусств.

— То есть. — Руки Дохена медленно отпускают мои плечи. Он отстраняется на ничтожные сантиметры, но расстояние между нами пронизывает холод. — Как это, Школа искусств? Ты разве не…

— Что?

— Ничего… Просто это странный выбор для…

Я свожу брови, хмуро вглядываясь в лицо своего парня.

— Для такой умной девушки, как ты, Субин.

— То есть, по-твоему, в искусство идут одни дураки?

— Я этого не говорил.

— Тогда как это понимать? — Упираюсь ладонью в бок, наклоняя голову в ту же сторону.

— Да никак. Забей уже, — он отмахивается и тянет меня в направлении соседнего корпуса.

Мы минуем проход, сворачиваем в сторону туалета и шагаем мимо — к лаборатории и старой библиотеке, закрытой на время ремонта.

— Что мы делаем? — Озираюсь, пока Хен что-то ищет в кармане брюк.

Вскоре в его руке оказывается ключ, отпирающий дверь той самой библиотеки.

— Пропускаем уроки.

Выражение на его лице меняется, когда мы оказываемся внутри слабо освещенной комнаты.

Ни следа от прежней осторожности, мягкости и спокойствия. Взгляд Дохена — кипящий вулкан. Даже отблески падающего в окна света — красновато-оранжевого оттенка, который напоминает лаву.

Не обжечься бы, Пак Субин.

То, что наш первый раз был не в дешевом мотеле, а в его комнате, пока родители Хена были в отъезде, значит не так много, как мне хотелось бы думать.

— Моя девочка, — шепчет он, прижимая меня к стене возле двери.

Его руки привычно находят подол моей юбки.

Мы уже проходили это. Задолго до первого секса у него дома, в кровати, он не раз делал то же самое во время наших свиданий. Задние ряды кинотеатров, в темноте, где никто не видит. Колесо обозрения. Его машина. Иногда мне кажется, что он черпает вдохновение в самых клишированных сценах из фильмов.

Бедра в ту же секунду пронизывают мурашки, только я еще не поняла, возбуждение это или что-то другое — не такое приятное.

— Ты уже течешь для меня, Субин?

Кажется, пока… нет.

Его пальцы скользят под ластовицу трусов с привычной настойчивостью, делая все возможное, чтобы ускорить правильнуюреакцию моего тела.

Дохен знает, что делать. Мое тело как идеально настроенный под него инструмент. Он всегда знает, как правильно меня касаться, чтобы я наконец расслабилась. И, когда приходит то самое ноющее ощущение в низу живота, я забываю на время о холоде и отстраненности, которая ему предшествует.

Ты все делаешь правильно, Хван Дохен.

В те моменты, когда ты заставляешь меня забыть обо всем и закрыть глаза, поддаваясь этим ощущениям, я выкидываю из головы все проблемы, концентрируясь на происходящем между ног.

— Да… — судорожно всхлипываю, прижимаясь к шероховатой стене.

— Умница, — он скользит по моей щеке свободной ладонью, утыкается пальцем в рот и настойчиво проталкивает его между губ.

Поддаюсь, разжимая зубы, и веду языком по шершавой поверхности. Его пальцы соленые, с привкусом сигарет. К счастью, я не испытываю отвращения к табаку, и вполне понятные поступательные движения пальцев Дохена вызывают скорее исследовательский интерес.

Я не знаю, сколько проходит минут, прежде чем его руки, оставив меня в покое, устремляются к пряжке ремня.

— А теперь попробуем кое-что новое.

Я распахиваю глаза и за доли секунды чувствую, как волна вожделения отступает, оставляя меня открытой перед неуютной правдой.

Он действительно это сказал? Попробуем кое-что новое?

Новое — это то, что мы с ним даже не обсуждали. Мне казалось, партнеры должны обговаривать это друг с другом?

Передернув плечами, я отхожу в сторону. Руки Хена застыли, тело окаменело следом. Напряжение с его плеч передается к шее, а затем отражается и на лице.

— У-ф-ф, — медленно выдыхает он, опуская руки. — Что не так?

— Я не могу… — отступая в сторону полок, заполненных старыми книгами, неопределенно взмахиваю ладонью, — так.

— Как?

— Не в таком месте и не сейчас.

— А когда?

— Я не знаю.

— Все пары это делают, Субин, — раздражение в его голосе тут же сменяется жалостливыми нотками.

— Ты присутствовал? Так уверен, что все? Даже те, у кого первый раз был неделю назад?

— Даже те, у кого еще не было первого раза!

— Сомневаюсь, — я стою на своем, скрещивая перед собой руки.

— Как можно не хотеть человека, которого любишь? Разве любовь — это не то, что стирает даже брезгливость?

«Тогда, может, покажешь, как любишь меня и опустишься на колени первым?», — вспыхивает мысль, которая одинаково и пугает меня и заставляет чувствовать себя увереннее.

— Или ты не любишь меня?

Я не знаю…

В глазах Дохена я читаю что-то похожее на обиду и боль. Или мне просто хочется так думать?

— Люблю, — машинально слетает с губ.

— Тогда…

— Дай мне время. Будем подходить к этому постепенно, ладно? Я не знаю… Может, сначала попробуем совместный душ. Ванную. Сделаем это в презервативе.

— То есть ты все-таки брезгуешь? — Губы Хена презрительно дергаются.

— Я не знаю, Дохен. Я никогда не пробовала и боюсь, что, если мне не понравится в первый раз, это все испортит. Навсегда. И еще… я хочу быть уверенной в себе. Чтобы ты… тоже не испытывал отвращения, когда будешь меня… там.

Брови Хена на мгновение приподнимаются. Он не комментирует, только прячет улыбку в сжатых губах.

— Ладно, — как-то быстро сдается он, отступая в сторону и давая мне чуть больше пространства.

— Говоришь, у тебя факультатив по пхансори? Проводить?

Наклонив голову, я с недоумением морщу лоб.

— Что, если нас увидят?

— Да плевать, — отвечает самоуверенно, хоть глаза выдают испуг.

— Не бери в голову, доберусь сама, — улыбаюсь и, схватив его за руку, тянусь за поцелуем, прежде чем выйти из кабинета.

В коридоре будто бы стало темнее за то недолгое время, пока мы были внутри. Мы выходим, Дохен воровато оглядывается и закрывает двери. Попрощавшись коротким объятием, мы расходимся.

Хен идет в сторону физкультурного корпуса, я собираюсь свернуть к кабинету, где нам преподают пхансори. Сделав пару шагов, вспоминаю, что до конца урока осталось время и мой рюкзак все еще в классе.

Когда я заворачиваю за угол, проходя мимо туалетов, у двери в женскую половину сталкиваюсь с Сыльги.

Наши взгляды встречаются на секунды, но хватает и этого времени, чтобы я успела заметить покрасневшие белки глаз и припухшие веки. Я, смутившись, скольжу взглядом вниз. Быть пойманной в слезах — это явно не то, что сейчас хочется моей однокласснице.

Под левой ноздрей Сыльги я замечаю крошечное пятно белого цвета и, не сразу сообразив, что это может быть, машинально трогаю свой нос.

— Ты испачкалась.

Она округляет глаза и хлопает ресницами. Отвернувшись, достает телефон из кармана и быстрым движением стирает следы.

Я могла бы и не придать этому значения — по наивности, неискушенности, вере в лучшее. Но Сыльги своей слишком острой реакцией явно показывает, что пятно — это не безобидная пудра с эффектом отбеливания, не пена для умывания или зубная паста, а кое-что… другое. Возможно — менее законное.

Уже через пять секунд Сыльги возвращает ко мне взгляд, только теперь в нем не страх, а… неприкрытая ненависть. Если после объявления результатов по математике она умело ее прятала, то после увиденного мной минуту назад, ей незачем скрывать.

Она не произносит ни слова, чтобы попытаться хоть как-то передо мной оправдаться. Вместо этого она устремляет взгляд в темноту за моей спиной, затем переводит его в противоположный конец коридора, где все еще неторопливо шагает Дохен, и губы Сыльги медленно расползаются в понимающей ухмылке.

Вот только я, в отличие от нее, не впадаю в панику. Она ждет от меня другой реакции, но, видимо, по выражению моего лица догадывается, что таковой не будет.

Следующее, что делает Сыльги — кивает на мою юбку. Не опуская взгляд, дергаю за подол, немного задравшийся сбоку. Расправив плечи, как это сделала она утром на математике, я с абсолютным спокойствием прохожу мимо и направляюсь в класс.

Глава 6

Бостон, 2024 год

Паркер

«Ты ничего мне не должен. Пусть платой за номер будет молчание. Мы, как и раньше, знакомы не ближе, чем позволяет общая связь со Спенсером и Рамирес. Субин».

Всего одно сообщение, и О-Рен Ишии — Пак Субин поставила точку на нашем знакомстве.

Как она узнала мой номер? В кампусе он, кажется, и правда — общественное достояние.

«Джейсон Паркер — помойка для всех свободных университетских вагин», — это ее слова, и я помню их лучше, чем мне хотелось бы.

Голова все еще прижата к подушке. Я боюсь, что, стоит мне только подняться с постели, и похмелье снесет меня с ног разрушительной силой.

Но вставать все равно нужно: у меня не закончился переезд, собраны не все вещи, я не знаю, где моя куртка, ключи и бумажник. А еще не отправлено сообщение, запланированное на прошлой неделе, — три слова, которые стоило сказать при встрече четыре года назад.

Булькающий рингтон заставляет вновь потянуться к телефону.

«Ронни: *прикрепленное фото* Твоя куртка? Бро, пожалуйста, просто скажи, что да… Я не знаю другого Джейсона Питера Паркера во всем Бостоне».

«Я: Все нормально. Спасибо, что не оставил в клубе. Я в неадеквате был, когда уезжал. Заберу через час. Ты у себя?»

«Ронни: Ухожу после одиннадцати, как раз успеешь».

«Я: Ок».

***

К полудню я успеваю не только забрать вещи у Рона, но и получить второй экземпляр ключей от бывших жильцов.

Квартира на Келтон-стрит крошечная в сравнении с той, что мы с братом снимали последний год, но, думаю, я вырос достаточно, чтобы наконец отпочковаться и попробовать жить без всевидящего ока старшего.

Старшего, черт возьми. Несколько минут разницы, а гонора столько, как если бы мы родились на стыке двадцатого и двадцать первого веков.

Я мог забрать все коробки еще в прошлый раз — место в багажнике позволяет. Но Джейк проводил выходные в гостях у родителей Кристен, а я не хотел уезжать вот так резко, не предупредив о переезде и даже не попрощавшись.

Какими бы сложными ни были наши отношения в последнее время, я так и буду считать его самым близким другом. Пусть эта дружба дала первую трещину после того, как я единственный не оправдал ожиданий семьи.

Когда я вхожу в квартиру и бросаю куртку на полупустую полку для обуви, Джейк, хмурый и напряженный, появляется у порога своей комнаты, скрестив руки.

— И где все вещи? Что за, на хрен, коробки?

— Переезжаю.

Визит будет еще короче, чем я рассчитывал — по крайней мере, брату ничего не нужно объяснять.

— Ты собирался предупредить, что переезжаешь? С каких это пор тебе мало места? Мы с Кристен чаще тусуемся у нее.

— А я хочу тусоваться один.

Вот так вот все просто. Оказывается, легче чем это только найти очередную девушку для двух недель.

— В чем твоя проблема? — Джейк повышает голос. — Обижен, что у меня все хорошо с Кристен? Из-за своей Линды?

Это он сказал зря.

— Она не моя, — сцепив зубы, крепко сжимаю челюсть.

— Ты с ней до сих пор не развелся! Боишься, что встретишься с этой сукой, и все вернется?

— Джейк.

Он замолкает всего на секунду, достаточную, чтобы я вспомнил, чем закончился наш последний разговор о Линде.

— При чем тут Кристен? — не унимается он. — При чем тут вообще все женщины мира, если тебе не повезло с одной?

— Да завали уже, — отзываюсь устало. — Я хочу просто уйти.

— Я простил тебе даже то, что ты копал под мою девушку.

Слова другие, но в голосе Джейка то же, что и год назад: «Ты — проблема. Предатель. Ломаешь все, к чему прикасаешься».

— И Кристен не рассказал, чтобы она не смотрела на тебя, как на больного.

— Одним меньше, одним больше.

Передергиваю плечами и прохожу мимо Джейка, чтобы забрать оставшиеся коробки. Шаги брата следуют за мной, когда я захожу в теперь уже бывшую комнату.

— Ты, мама, папа, даже Диана, которой тогда было восемь. — Я поднимаю коробки разом, и, несмотря на размеры, они не кажутся мне тяжелыми. — Каждую встречу семья смотрит так, будто я зверушка в приезжем цирке — жалко, но, черт побери, так любопытно.

Делаю паузу, давая брату возможность высказаться. Но он молчит, только сжатые челюсти делают профиль Джейка острее.

— Это же вы не даете забыть мне, как я облажался. Ваше сочувствие — напоминание о моей неудаче. Я не мужчина, а тряпка. Просто слепой, который не замечал очевидных вещей.

— Это не наши слова, не выдумывай.

— Джейк.

Последний рывок — я крепко хватаюсь за край нижней коробки, делаю два шага и замираю. Пару мгновений в квартире не слышно ни звука.

— Напомню: ты знал, что Линда общаласьс парнями из школы. Причем, не с одним.

Джейк опускает взгляд на мои пальцы, вцепившиеся в картон.

— Двое из них так вообще были твои друзья. Но ты молчал, вместо того, чтобы вовремя вправить мне мозги.

Поникнув, брат тянет руки к коробкам и кивает на мою куртку.

— И ты решил вправить их вовремя мне? — уже спокойнее спрашивает он.

— Возможно. Я рад, что ошибся.

Я гружу коробки в багажник, хлопаю дверцей и замечаю фигуру, мелькнувшую на балконе третьего этажа. Джейк молчит. Я сажусь в салон, но не завожу мотор.

Тишина после криков в квартире кажется оглушающей. То, что с утра я идентифицировал как похмелье, превратилось в тупую пульсацию в висках.

Я касаюсь руля влажными ладонями и роняю голову на руль. Взгляд цепляется за пустое пассажирское кресло. Может, и его стоило загрузить коробками?

Было время, когда у переднего кресла моей машины был один, никем не заменимый пассажир. Я был слишком глуп, молод и слишком влюблен. Место, всегда занятое даже в отсутствии той, для кого оно предназначено, — лишь еще одно доказательство, что я был слепым имбецилом.

Хватит, Паркер. Ты настрадался достаточно.

Нужно взять себя в руки и прекратить.

Первое, что я делаю на пути к этой цели — открываю черновик сообщения для контакта Линда. Ставлю в конце предложения точку и отправляю.

«Я: Давай, наконец, разведемся».

Глава 7

Субин

«Давай расстанемся…», — крутятся в мыслях мои же слова, пока я еду домой в старом такси, пропахшем ментоловыми сигаретами.

Расстаться раньше, чем тебе укажут на дверь — в этом я преуспела больше, чем в выборе парней.

Спенсер, хоть и оказался лучше всех предыдущих, но ждал нашего разрыва так же — больше остальных. Иначе я не услышала бы в ответ: «Тебе не кажется, что мы давно не встречаемся?»

Он говорил, а я смотрела только на его губы — единственное, что, возможно, любила в нем.

Я так хотела почувствовать их по-настоящему, прежде чем уйти. Не целовать, а кусать с животным отчаянием, чтобы убедиться — все это было на самом деле… Что я действительно его бывшая девушка. У нас была близость, а не картинка, которую я наблюдала со стороны.

Мне так хотелось всего этого, что я полезла в карман сумки. Таблетки исчезли оттуда месяц назад.

Значит, я все сделала правильно…

Он прав, мы давно не встречаемся.

В последний раз мы были похожи на пару, когда нас позвали на ужин его друзья — Сэм и Алекс. Задолго до этой встречи мы с ним почти перестали общаться вживую. А секс… У нас его не было несколько месяцев.

Огни вечернего Бостона мелькают в запотевшем стекле, и я рисую на нем хаотичные символы. Если приглядеться, из них складываются слова: «боль», «слезы», «ненависть».

Я как шаман, призывающий чувства, которые никак не приходят.

Где ненависть, Пак Субин? Ты же должна хотя бы его презирать, черт возьми!

Но пустоту между ребрами заполняет песок — зыбкая, неудержимая пыль, которая не оставляет пространства для правильных чувств.

В руке крутится телефон, пока я жду ответ от соседки, останется ли она сегодня на ночь у бойфренда. Наше негласное правило последних месяцев — не приводить парней в общежитие два дня подряд. Пока что оно работало без оговорок. Надеюсь, сегодня все будет так же и мне не придется озвучивать это правило, превратив его в ультиматум.