Образцовая дружба

Мне слишком многое хочется написать, поэтому, не заморачиваясь, отправляю ему голосовое:

– Видел тебя в кампусе перед парами. Не знаю, сном какого из вторников ты собрался пожертвовать, но для твоей памяти полагается скидка. Поэтому ладно. Считай, что я оценил. Расплачусь, если к тому времени ты не забудешь, что я вообще тебе что-то должен.

Возможно, во всем универе, а, может, и в целом мире нет человека с таким количеством прозвищ, как у меня. Иногда мне кажется, что прозвище – это неотъемлемая часть моего общения с любым человеком.

Так повелось со школы.

Сейчас мне безумно стыдно, когда я вспоминаю, как в школе придумывал клички половине учеников (а иногда и учителей), и в какой-то момент стал получать ответки.

Я был Клеопатрой для Цезаря, Изюмом для Булки (и нет, меня не за что обвинять в фэтшейминге, потому что Булкой она стала не за аппетитные формы) и Гермионой для Драко.

И эта традиция обмена прозвищами, покрывшаяся к выпускным классам паутиной трещин, как-то непостижимо перебралась вместе со мной за океан.

Так, мой сосед по квартире Тейлор стал Свифти, за что меня иногда называют Слим Шейди7, Джастин стал Дори, а я в ответ превратился в Немо, хоть мой отец не устраивал мои поиски.

А история наших взаимных подколок с Хорнером заслуживает отдельной книги. В конце концов мы остановились на Санта-Клаусе и Принцессе Диане. Лекс получил прозвище из-за второго имени Николас и бороды, которую он как-то отрастил почти на дюйм, превратившись в деда.

А вот Диана… Забудем.

Милли

СПЕНСЕР: После лекции не выходи из аудитории.

Это часть плана.

Не уточнив, о каком плане речь, я реагирую на сообщение галочкой и возвращаюсь к лекции.

Только к середине пары в мысли закрадывается подозрение, что в плане Спенсера замешан еще и Джастин.

Сидя перед носом преподавателя, он каждые пару минут оборачивается, стреляя глазами куда-то мимо меня. И если вначале я только догадываюсь, кто ему так интересен, то на четвертый раз Джас гулко произносит имя Саманты, чтобы спросить какую-то хрень.

Оклики продолжаются, пока лектор не делает замечание, и лишь тогда Джастин наконец замолкает.

На его счастье, пара заканчивается через десять минут, и тут остается лишь посочувствовать бедной Сэм.

Я остаюсь в аудитории, ожидая отмашки Спенсера, и слышу, как дорвавшийся до Саманты однокурсник садится ей на уши.

Число студентов в аудитории стремительно уменьшается. Одним из последних уходит преподаватель. А эта парочка разговаривает в трех столах от меня, давая возможность слышать каждое слово.

– Да подожди, я не договорил! – внезапно выкрикивает парень.

Я оборачиваюсь и с любопытством смотрю, что будет дальше. Сэм замечает, как я поджимаю губы, чтобы не рассмеяться, и, посмотрев на Джастина, закатывает глаза.

– Я так тебя раздражаю, что ты даже слушать не хочешь?

– Мне нужно идти, Джас.

– Пару минут. Это важно. Я помню, как ты хорошо проявила себя на первой же лекции. Ответила почти на все вопросы профессора.

– Какие вопросы? Какого профессора? – взрывается Сэм. – Сегодня первая лекция по предмету! Тебе приснилось, что ли?

– О, – Джастин моргает в растерянности. – Выходит, я перепутал…

– Прикинь! – Всплескивает руками подруга, вставая со стула и быстро хватая сумку.

– Подожди-подожди, – он преграждает ей путь.

– Чего ты пристал? Хочешь позвать на свидание, так и скажи, – морщится Сэм с таким безнадежным видом, словно ее раздражает сама мысль о свидании с этим занудой, но, чтобы избавиться от него прямо сейчас, она готова пойти даже на это.

– Было бы здорово, но у меня есть девушка.

– Сочувствую… – бурчит она, скрещивая руки под грудью.

– Мне или девушке? – невозмутимо интересуется Джас.

Но пока Сэм находится с ответом, он оглядывается по сторонам и, тут же делая шаг назад, быстро прощается, оставив нас тупо моргать с выражением «что-это-на-хрен-было» на лицах.

И только когда дверь за Джастином закрывается, а я понимаю, что в аудитории мы остались одни, план Спенсера становится предельно понятен.

Сэм подходит к двери, дергает за ручку и поворачивается. Скрестив руки, хмурится и с неохотой поднимает взгляд на меня.

Я же наоборот опускаю голову, пряча улыбку от воспоминаний событий последних минут.

– Так он для тебя старался? – холод ее вопроса только слегка задевает кожу, не добираясь до внутренностей. – Запер нас тут, как щенков. Оригинально.

Старый добрый сарказм тут же подкидывает ответ: «Не на цепи же. Дверь аудитории – это разве проблема?». Но слова лишь щекочут язык и, не дав им прорезать пространство, я срываюсь на шепот:

– Сэм… Я…

«Извинись и покончи с этим», – приказывает мне мозг. Но «извини» – слишком мелкое слово для дыры, которую я пробила.

– Ты была права, – выдыхаю я вместо этого. – На все сто. Ну а я… повела себя как эгоистка. Испугалась, что потеряю его… Зацепилась за шанс, что теперь он будет не только воспоминанием из моего прошлого. И забыла, что у тебя… – голос снова подводит.

Сэм медленно приближается, взгляд все такой же потухший, но вместо разочарования я вижу в нем усталую настороженность. В мыслях пульсирует: «Это я должна была к ней подойти». Но в ногах – тяжесть металла. Мое тело не двигается, застывшее от необъяснимого чувства. Это чувство – не гордость, а скорее отчаяние и убежденность, что я не заслуживаю слишком быстрого прощения.

– Что теперь? – та же усталость сиплыми нотками проникает в ее голос. – Ты осознала, и все вдруг стало хорошо?

– Нет, не стало. Он все еще, вероятно, умирает. Без понятия, что с этим делать, но знаю, что… – тяжесть медленно отступает, позволяя шагнуть ей навстречу, – …что тебе намного больнее.

Сэм молчит, и это хуже любой ругани.

– Я не знаю, – произносит она наконец, – есть ли вообще шкала, измеряющая душевную боль. Как сказать, что кому-то из нас больнее, если каждый переживает потери по-своему? Наша боль от потерь, будущих или настоящих, не важно – это не предмет для сравнения. Поэтому я… – Сэм замолкает, ее взгляд смягчается той самой усталой нежностью, которую я знаю с детства. – …ненавижу твоего отца, Милли, но сожалею. Потому что люблю тебя.

Слова Сэм заставляют тяжесть в ногах исчезнуть. Вырываюсь вперед, стремительно пересекая пространство в три шага, и, вцепившись в подругу, прячусь лицом в ее плече. Руки Сэм с осторожностью обнимают меня в ответ. И вот тогда я реву по-настоящему. Плечи вздрагивают, громкие всхлипы рвутся из горла и считанные секунды спустя я не разбираю, это мое тело дрожит или ее тоже трясет.

Мое ухо прижато к щеке подруги, и ее слова я разбираю словно сквозь вату.

– Дура. Сделаешь так еще раз… Убью тебя! – рявкает, напоминая знакомой фразой то, чем обычно заканчивались для нас мелкие ссоры.

– Люблю тебя, – с губ срывается наш привычный ответ.

В этот раз наша ссора совсем не мелкая, и напомнить подруге о том, что люблю ее, хочется только сильнее.

Пока мы стоим, обнимаясь, шмыгая носами, ругая себя и друг друга, не замечаем, как дверь приоткрывается. Мое лицо наполовину спрятано за плечом подруги – сегодня я даже каблуки не надела. Моргнув, чтобы избавиться от пелены слез, я различаю в проеме голову Джастина.

– Вы еще долго? Нам ключ возвращать.

Сэм, отстранившись, медленно оборачивается.

– Нам? У вас там команда по сводничеству? Свахи поссорившихся подруг?

Над головой Джастина показывается вторая, Спенсер с сочувствием морщится, по очереди оценивая наши с подругой лица.

Вытянув руку перед собой, он оттопыривает мизинец и указывает им в нашу сторону.

– Закрепить не забудьте. У детей без них не считается.

Наши с Сэм лица поворачиваются друг к другу, губы одновременно складываются в вопрос:

– У детей?

Когда мы возвращаем взгляды к двери, Спенсера там уже нет.

– Я прибью его, – бормочу, маскируя улыбкой свое раздражение.

– Может, в чем-то он прав.

Глава 5

Милли

– Ты о чем так усердно думаешь? – Спенс задевает меня плечом, я поворачиваю голову, и мы едва не сталкиваемся носами.

Я окидываю взглядом полупустой вагон. Столько свободных мест – и ни одного бродяги поблизости.

– Где все твои подражатели?

Спенсер пожимает плечами.

– Время сна закончилось. Пошли штурмовать бутики.

Быстро же у него выработался иммунитет на мои шутки.

– Ты определился с фильмом?

Хоть мы с подругой и помирились, в кино я еще вчера обещала пойти Спенсеру. Сказала, что отведу его на любой сеанс в качестве благодарности. И он выбрал…

– «Поезд в Пусан».

– Это старье? – на мой возглас минимум три головы поворачиваются в нашу сторону.

– Второй фильм.

– Тоже старье, – бурчу, хоть сама же недавно ругала себя за то, что не посмотрела его вовремя.

***

Сеанс начинается с опозданием. Мало того, что мы умудрились прийти на полчаса раньше, еще и рекламу тянули почти сорок минут!

– Я усну сейча-а-ас, – наслаждаясь зевком, я тяну гласные.

Спенс с завидным спокойствием ест попкорн, удивляя еще и тем, что в него лезет ведро! Нет серьезно, это не то – самого маленького объема, не среднее и даже не привычное нам большое. Он купил нам попкорн в настоящем ведре. Будь этот монстр сделан не из картона, я могла бы заполнить его водой и мне хватило бы на неделю!

Качнув головой при виде того, как без устали работает его челюсть, я приближаюсь к ведру и вижу, что зернышек кукурузы осталось там чуточку больше, чем наполовину.

– Как называется этот размер?

– Кинг сайз, – он невозмутимо хрустит попкорном, пока я пытаюсь сдержать смех от возникших ассоциаций.

– Сомневаюсь, что короли едят столько попкорна за раз.

Короли не едят, но рядом со мной сидит яркий пример исключения среди обычных людей.

– Сомневаюсь, что у всех королей хрен размером в бейсбольную биту, – все так же невозмутимо отвечает Спенс, не обращая внимание на косые взгляды парочки с переднего ряда.

– Сложно сказать, королей у меня не было.

– Много кто был?

– Немало.

– Ты меняешь парней как одежду?

– Кто их считает, – отмахиваюсь очередной шуткой. – Может, парней я меняю чаще.

– Сомнительно, но сделаю вид, что поверил.

– Сомнительно?

– Ты с первого дня учебы ни разу не приходила на пары в одной и той же одежде. Где ты нашла бы столько парней?

– Какой внимательный, – я посылаю ему аплодисменты, настолько тихие, чтобы не отвлекать других зрителей и наконец обращаю свой взгляд на экран.

С первой же репликой я понимаю, что фильм без озвучки.

– Субтитры?! – Спенс сводит брови и прекращает жевать от возмущения.

Мужчина с переднего ряда оборачивается, окидывая нас тяжелым взглядом, на что мой сосед благоразумно понижает голос до шепота:

– Ты не сказала, что будут субтитры.

– Я не сказала? – копирую его тон. – Ты же выбирал!

– Блин, точно, – кивает, вернувшись к попкорну. – Ладно, как-нибудь справлюсь. Школу закончил, в универе учусь. Один киносеанс – это мелочи.

Я кошусь на него с подозрением.

– В чем проблема? Ты читать не умеешь?

– Умею, но за субтитрами и бегущей строкой могу не успевать. У меня дислексия.

Если бы я, как и Спенсер, жевала попкорн, скорее всего, он вылетел бы из моего рта шумной картечью, обстреливая затылок мужчины с тяжелым взглядом.

– Это же… – я трогаю пальцами губы. – как-то… на речь должно, нет?

Отлично. Судя по реплике, от дислексии страдает не мой собеседник, а я.

– Ну не совсем. В моем случае не всегда. В общем, когда я-я… сильно волнуюсь, то говорю… как-то так, – Спенс улыбается без тени смущения. Будто его никогда это не волновало и говорить «как-то так» почти не приходится. – Особенность речи. Обычно мало кто замечает.

– Как ты так быстро строчишь сообщения? – Вместо того, чтобы молча смотреть на экран, я пялюсь на увлеченного фильмом Спенсера.

– Слепой набор. Автокоррекция. Если сообщения длинные, я слушаю их через специальное расширение для мессенджеров, – он бросает зернышко кукурузы в воздух и ловит губами. – Мне его Хорнер скачал. Он и создал его сам.

– На твоем месте я не заморачивалась бы и отправляла голосовые.

– А еще слушала бы аудиокниги, включала на лекциях распознаватели речи. Ладно, этим и я иногда грешу. Или не иногда… – он поворачивает ко мне голову, перестав наконец, как зомбированный, наблюдать за происходящим на экране. – Я не слепой, Милли. Да, у меня есть сложности с иностранными языками. Я не рискнул бы пойти в медицину, чтобы не свихнуться от обилия сложных терминов, но во всем остальном… я адаптировался. И давно не вижу в этом большой проблемы.

– Но это простые блага цивилизации, созданные для облегчения жизни, – парирую я.

– Куда уж легче. Нам скоро и задницы подтирать будут машины, – фыркает Спенсер, возвращаясь к экрану. – Смотри фильм.

На заднем ряду раздается смешок.

Я сижу в том же положении, повернувшись к нему боком, и краем уха распознаю стандартные фразы, смысл которых понятен и без базовых знаний корейского.

Когда-то я изучала язык сама, но быстро остыла, решив, что просмотр дорам с субтитрами даст мне куда больше пользы, чем самоучитель корейского без помощи преподавателя.

– Зачем мне смотреть? Я и так понимаю, что там происходит.

Спенс скашивает взгляд. Понаблюдав и убедившись, что я не смотрю на экран, он приподнимает брови.

– Реально понимаешь?

– Ага, – киваю с улыбкой.

– Пересказать сможешь?

– И отвлечь тебя от просмотра?

– Плевать, – он машет рукой в сторону экрана и с блеском в глазах поворачивается ко мне, едва не снося своим телом ограничитель между креслами.

– У меня никогда не было близких друзей, понимающих по-корейски!

Ох, ни хрена себе! Близких друзей? А мы уже близкие?

С такой оперативностью к концу дня мы с ноги вылетим за пределы френдзоны, а через пару дней сыграем и свадьбу.

И я знаю только одно место, где можно сделать это по-быстрому.

– Интересно, билеты в Лас-Вегас сейчас дорогие?

Часто я и сама поражаюсь своей способности перескакивать с темы на тему со скоростью звука. Поэтому выражение непонимания на лице Спенсера не удивляет.

– Причем здесь Лас-Вегас? Столица Кореи – Сеул…

И сколько же в этом недавно еще пылающем взгляде потухших углей разочарования.

В ответ я расширяю глаза, словно слышу об этом впервые, но, к счастью, Спенсер догадывается, что это тоже одна из моих шуток, и, улыбнувшись друг другу, мы возвращаем внимание на экран.

С окончанием фильма – а он впечатлил нас и вполовину не так, как первая часть – мы медленным шагом плетемся в кофейню через пару кварталов. Непринужденно, словно знакомы всю жизнь, мы обсуждаем все, что приходит в голову.

Корейские фильмы плавно кочуют в дорамы. Оттуда меня уносит в любимые осты, и я вспоминаю, как в четырнадцать лет увидела ролик к дораме «Она была миленькой» под трек BTS «Butterfly».

Спенс резко тормозит, когда я с блаженным восторгом произношу корейское название группы.

– Какой это был год?

– Две тысячи пятнадцатый. Говорю же, мне было четырнадцать.

– Значит, ты олд?

– Какая разница! – отмахиваюсь, предвкушая очередной спор, какие фанаты круче, старые или присоединившиеся позже, когда группа стала известна во всем мире.

Когда-то именно это вывело меня из фандома. Я слушала песни, бесконечно крутила клипы, но всеми способами избегала причастности к АРМИ8. Моя ранимая психика была не готова к спорам о том, у кого больше прав зваться истинным. Но еще больше я ненавидела сравнения между участниками.

Да, у меня тоже был свой любимчик, но я не считала, что кто-то из парней лучше или хуже остальных. И, поняв, что не выдержу споры внутри фандома, я решила, что быть одиноким поклонником лучше.

– Просто я тоже…

Спенс смотрит на меня, словно я не старейший фанат, а один из участников группы. Ну или по меньшей мере администратор корейского фан-клуба.

– Круто, – я равнодушно киваю. – У нас много общего. Если на старости лет оба останемся одинокими, сойдемся и будем жить вместе.

Он будто не слышит моей тупой шутки. Впрочем, я смирилась, что участь большинства моих шуток – уйти в небытие. Наверное, так и бывает, когда ты даже мыслишь сарказмом.

Схватив меня за локоть, Спенс тараторит, рассказывая о первом знакомстве с группой.

Так, в разговорах и воспоминаниях мы не замечаем, как оказываемся в кофейне, между делом заказываем напитки, обсуждаем фанатские теории и взаимосвязь клипов «Run» и «Blood, sweat and tears» и уходим, только когда официантка напоминает, что заведение закрывается через полчаса.

– Завтра на пары, – Спенсер смотрит на часы, не скрывая разочарования.

Я улыбаюсь его непосредственности и простоте. Мне нравится то, как легко у нас складывается общение. Без неуместного флирта и надежд на что-то большее. В себе я уверена, ну а у Спенса… есть девушка, ради внимания которой он, пусть и в шутку, но предложил мне фальшивые отношения.

Я словно общаюсь с мужской версией лучшей подруги. При мысли о Сэм на мгновение сердце сжимается, но я вспоминаю, что мы помирились, делаю вздох облегчения и, улыбнувшись Спенсеру, снимаю со стула сумку.

– Тогда пообщаемся завтра.

– Мы же вместе идем до метро, – напоминает он.

Я достаю телефон из кармана куртки, смотрю на время и протяжно вздыхаю:

– Я не против, Спенс, но уже поздно, вызову Uber, – тяну паузу между фразами, прикидывая, стоит ли предложить ему заказать машину на два адреса. – В это время в метро не всегда безопасно.

– Ты права. Я бы мог проводить, но нам в разные стороны, – улыбнувшись, он поднимает руку, а я, в этот раз не задумываясь об уместности такого прощания, хлопаю ладонью в ответ.

Глава 6

Спенсер

Сообщение от Лекса я получаю, когда подхожу к шкафчику после душа.

ХОРНИ: Я во дворе.

Я прячу ухмылку, вспомнив, что Лекс записан как «Хорни» уже второй месяц, но до сих пор не в курсе, что каждый раз его сообщения поднимают мне настроение одними лишь буквами в верхней части экрана открытого чата.

Этот скромняга, которого хочет каждая третья девчонка в кампусе, умудряется быть популярным даже с миной страдающего хроническим запором.

Поэтому у его нового прозвища есть два значения: прямое для слеповатой одной шестой части кампуса и еще одно, с жирной долей иронии, для меня. Я-то на самом деле знаю, каким далеко не хорни он может быть.

СПЕНСЕР: Подожди меня, сладкий.

ХОРНИ: Ты яйца лишние отрастил?

СПЕНСЕР: Для тебя отрастил бы хоть десять;)

Он молчит, но я почти уверен, что его глаза сейчас закатились так, что транслируют в мозг будущее постапокалиптического мира.

Забравшись в машину, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не стиснуть его в объятьях и увидеть тот редкий случай, когда у этого внешне спокойного парня клубится пар из ушей.

– Ты когда-нибудь вобьешь себе в голову, что я не таксист? – хмурится Лекс, не оборачиваясь в мою сторону.

В последние дни, а если точнее, с начала семестра, он стал еще большей брюзгой, чем обычно. Не знаю, с чем это связано, хотя, иногда он превращается в незнакомого мне абсолютно нормального человека, и мне даже верится, что его черно-белая жизнь заиграла красками. Я, кстати, догадываюсь, кто та художница, что раскрасила его серые будни.

– Ты сказал, что идешь на работу, – я откидываюсь на кресло и пристегиваю ремень.

– Я заскочил на пятнадцать минут! Два часа как освободился.

– Ну и надо было предупредить, что не получится. В чем проблема?

– И правда, – кивает, лишь на секунду задумавшись. – В следующий раз так и сделаю.

– Не сделаешь.

– Сделаю.

– Ты слишком меня любишь, – тяну я елейным голосом.

– Я хочу утопить тебя в бассейне.

Смотрю на него и в деланном ужасе расширяю глаза.

– Выходит, не зря я ушел с плавания…

Он медленно поворачивает голову, щурится, пытаясь сразить своей красотой, и выдыхает.

– Я не в настроении для остроумия.

– Я понял, – отзываюсь я бодро. – Весь свой запас остроумия ты изводишь на Сэм.

– Еще одно слово, и я призову второе дыхание.

Я поднимаю руки, жестом показывая, что сдаюсь, и, отвернувшись к окну, глумливо хихикаю, за что получаю локтем в плечо.

Очередной повод подколоть Хорнера он мне подкидывает уже сам. Следующим утром мы с Лексом и несколькими парнями с потока стоим на парковке перед началом пар, обсуждая зачем-то темы дипломных работ, до которых нам для начала не помешало бы пережить без потерь третий курс. Среди нас есть и те, кто едва дополз до пятого семестра.

Хорнер первые минут пять увлеченно рассказывает о проекте по градостроительству, но неожиданно замолкает, чрезвычайно внимательно вглядываясь за мою спину. Взгляд Лекса плавно движется слева направо, а на лице выражение такой показательной пустоты, что я с огромным трудом удерживаю на месте свою бровь. Осторожно, так, чтобы он не заметил, я поднимаю голову вверх, делая вид, что не знаю, куда деваться от скуки, и только потом смотрю туда, где сфокусирован взгляд друга.

Можно было и не стараться, он все равно смотрит так, словно страдает сужением полей зрения и видит сейчас только то, что ему интересно.

Вначале я замечаю Милли. Но я не дурак, чтобы не догадаться, какая ее компания вызывает у Алекса такой интерес.

Тревор, Майк и Оноре (который и без моей помощи с первого курса зовется Бальзаком) жужжат без остановки. А Хорнер как будто застыл в пространстве и времени, в то время как я представляю эту картину в сопровождении «My heart will go on».

Я перевожу взгляд с лица Хорнера на рыжие волосы, сверкающие и пружинящие, точно в рекламе шампуня, подмигиваю заметившей меня Милли и, возвращаясь к Лексу, задаю вопрос:

– Спорим, сейчас ты мечтаешь о том, как отпустишь локоны и покрасишь их в рыжий?

Он молчит, пропуская мимо ушей прямой вопрос. Пусть и бессмысленный, но мог бы хоть для приличия сделать вид, что слушает.

– Как думаешь, у нее Head&Shoulders? – делаю я вторую попытку.

Снова молчит.

– Да ты попал… – сокрушаюсь я, хлопая его по плечу.

Пульнув взглядом в мою сторону лишь на какие-то доли секунд, он возвращается к разговору с парнями.

На лекции я достаю из папки планшет и, включив распознаватель речи, отвлекаюсь на сообщения.

Переписки с Рамирес быстро стали для меня ритуалом. По дороге из дома, перед работой, на лекциях. Мы общаемся только четвертый день, но подмигиваем друг другу вместо приветствия.

Я впервые за долгое время так спокойно и непринужденно чувствую себя рядом с девушкой, не надеясь ни на что большее, кроме дружбы.

Первые и последние мои дружеские отношения с противоположным полом были еще в школе.

Тогда мало кто понимал мои интересы. Всех веселили до колик в кишках мои увлечения. «Голимый к-поп, где поют одни педики», «фанат узкоглазых» и прочая расистская чушь, которой давно стоило бы исчезнуть с лица земли. И только один человек в моем пестром, но узколобом окружении, на все сто поддерживал мои взгляды на жизнь, увлечения и стремления. С Ванессой мы познакомились в средней школе. Родились с разницей в полгода и учились в одном классе. Она так же, как я, каждые три месяца красила волосы и при первой возможности, не дождавшись совершеннолетия, сделала татуировку.