Образцовая дружба

Эйприл Сэвен

Образцовая дружба

Глава 1

Милли

«По данным NCHS 1 США средний возраст потери девственности в Штатах достиг 17 лет».

Я с раздражением смахиваю вкладку. Новость первой важности, надо же. Что бы я делала без информации, с какого возраста американцы начинают трахаться?

Девственность. 

Тринадцать букв, в которых я никогда не видела смысла.

Я не берегла ее до счастливого брака и не планировала преподнести как подарок первому парню, в которого бы влюбилась.

Когда-то именно так и поступила моя мать. И в благодарность за тщательно оберегаемую невинность Господь отправил ей мужа, Серхио Мендеса. Супруга такого же замечательного, как и отца.

Вот уже три минуты я гипнотизирую телефон и не решаюсь открыть сообщение с результатами его биопсии. До прошлой пятницы Серхио был записан в моем телефоне как «Папаша года», но мне хватило всего одного разговора, чтобы из жалости переименовать его хотя бы в контактах.

Я убираю смартфон в сумку и, чтобы отвлечь голову от мыслей, которым там нечего делать, вновь возвращаюсь к своей давно потерянной девственности.

С тех самых пор, как я узнала, откуда берутся дети, девственность была для меня чем-то сродни рудименту. Той лишней обузе, которой стоило бы исчезнуть в процессе эволюции. Я собиралась расстаться с девственностью в пятнадцать, но все попытки найти подходящего парня так и заканчивались провалом. Пока я не встретила Даниэля – хорошего друга, милого парня, романтика, протянувшего аж до тридцать восьмого свидания, ну и… того самого идиота, который вместе с невинностью забрал у меня еще и уверенность.

Пять лет прошло, но я все еще вспоминаю ту ночь с ужасом: его пыхтение, свои стоны боли и… грустный финал. Вернувшись из ванной, Дан чуть ли не с лупой искал кровь на простыне.

Но там ее не оказалось.

Не знаю, была ли это особенность моего тела, или проблема в таком же неопытном Дане, но той же ночью мы с ним разбежались. Точнее, он меня бросил. И заклеймил «грязной шлюхой общего пользования».

Как иронично, правда. Я всю свою подростковую жизнь хотела скорее лишиться девственности, чтобы даже отдаленно не повторить историю матери, но первым в итоге выбрала парня, ничем не лучше отца.

С тех пор мне везет постоянно. Я как неисправный радар – реагирую на неподходящих парней. Все начинается одинаково – с дружбы. Потом – стадия любовники, затем – разочарование и в самом конце нас по классике ждет расставание.

Зачем далеко идти. Да вон же, в нескольких ярдах, стоит еще один яркий пример моего «везения». Джейсон Питер Паркер – мистер Серебряный медалист универа в охоте за юбками. Заранее предупреждает, что отношения на столетие – не его формат. Девчонки, с которыми он встречается, обычно не прочь повторить традиционные для него две недели, но я не припомню, чтобы Пит повторялся.

Гипнотизирую лоб Паркера, пока этот козли… паук окучивает Джину с прикладной экономики, а та в свою очередь то и дело бросает взгляды в сторону местной звезды футбола.

Я надеваю наушники – устала прокручивать в голове список разочаровавших меня мужчин – и собираюсь послушать песню далекого, но идеального парня, который ни разу меня не разочаровывал.

Открыв Spotify, я вбиваю в поиск название нужного трека, но не успеваю включить, как сбоку раздается:

– Рамирес, привет. Как настроение?

Как после «F» за аттестацию2. Что, разве по моему лицу не заметно?

Я скашиваю взгляд и вижу однокурсника Спенсера. Он улыбается и салютует раскрытой ладонью, словно мы с ним закадычные друзья. До прошлой субботы мы и здоровались-то в лучшем случае раз в полугодие, если оказывались в компании общих знакомых. Но он пригласил нас с подругой на день рождения и, видимо, мой подарок сильно его впечатлил, раз Спенсер решил, что я только и жду, когда же он подойдет ко мне в коридоре и поприветствует лично.

– Привет, – я мимолетно скольжу по его лицу, но взгляд возвращается к Паркеру, успевшему переключиться на блондинку с бритым затылком.

Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Поджав губы, я вновь возвращаю внимание к собеседнику, моргаю, решив, что обозналась, и еле держусь, чтобы не вытаращить глаза. Я знаю его с первого курса. При этом не помню, чтобы цеплялась взглядом дольше, чем на три секунды.

Он был не в моем вкусе. Куча татуировок и пирсинга. Футболки, из которых при хорошей сноровке можно соорудить палатку. Штаны, в которые мы влезли бы на пару и еще осталось бы место. А неделю назад, в первый учебный день, он сразил меня наповал еще и прической.

Маллет? Серьезно?

Он бы еще усы отрастил… Хотя в этом случае они оттянули бы на себя все внимание от пары колец в верхней и нижней губе.

Спенс был как не очень удачный косплеер Бэкхена3 эры «Kokobop», и только еще не забытая любовь к EXO удерживала меня от желания пройтись ножницами по этому шедевру рук неумелого парикмахера.

И вот сейчас я смотрю на того забавного парня, но вижу совсем другого.

Он все же постригся. Убрал кольца из губ. Оставил одно крошечное в носу и штангу в брови. И на ушах их теперь не сто пятьдесят, а… чуть меньше. Футболка в неоновом синем, но все же его размера – всего на один меньше, и была бы в облипку. И брюки! Господи, он носит прямые брюки! Не скинни, конечно, но в эти мы вместе уж точно не влезем.

Он словно сходил на шоу по трансформации стиля, и все его вещи обкромсали ножницами.

– Пожар? Потоп? – Все-таки не удерживаюсь.

Странно, что он понимает сразу и не задумывается ни на секунду, чтобы ответить:

– Родители.

– А раньше где были?

– Брэдфорд. Западный Йоркшир.

Йоркшир? Я не сильна в географии, но это явно что-то британское.

– Ты не отсюда?

– Это так удивляет?

– Не больше, чем твой внешний вид, – бормочу я под нос.

Расслышав мой комментарий, Спенсер уточняет:

– Субботний или сегодняшний?

– Уже и не знаю.

Наш диалог прерывается новым оповещением на моем телефоне.

Я поднимаю экран, вижу очередное сообщение отправителя «Серхио Мендес» и с силой зажмуриваю веки.

Из всего, чем я пыталась отвлечься от мыслей о Серхио и его биопсии, рассуждения о стиле Спенсера оказались самыми… освобождающими.

Но лучше бы я и дальше не вспоминала о том, что случилось с отцом. Как бы паршиво он ни исполнял эту роль, наш разговор накануне не мог оставить меня равнодушной. Когда человек приобрел билет на тот свет и, скорее всего, улетит в ближайшее время, я не совсем понимаю, как правильно реагировать, хоть и давно не считаю его… папой.

Я не смогла бы так просто забыть его предательство, но в то же время… как полностью вычеркнуть его из памяти и разорвать все нити привязанности до последней?

Я успеваю открыть сообщение. Не фокусируясь ни на одной букве, быстро прокручиваю экран вниз и нажимаю на блокировку.

– Ты не ответила, – вновь отвлекает меня Спенсер.

– Не ответила? – Вскидываю брови и натянуто улыбаюсь. – На что?

– Как настроение?

Улыбка медленно тает, когда я замечаю в его взгляде что-то помимо праздного интереса и элементарной вежливости.

Но у меня нет ни времени, ни желания анализировать, что это. Он догадался о чем-то? Сочувствует? Хочет помочь?

Я нервно оглядываюсь, думая, куда спрятаться, чтобы побыть в одиночестве, а позже, набравшись смелости, открыть результаты. Кивнув Спенсеру, делаю шаг к развилке, откуда берут начало два длинных коридора к западному и восточному крылу, и тут же встречаюсь нос к носу с лучшей подругой.

– Как встреча… с отцом? – Сэм с ходу озвучивает вопрос дня.

Они сегодня решили добить меня своими вопросами? Как будто чувствуют, что я не хочу отвечать ни на один из них.

Саманта знает, что мы с Серхио должны были встретиться в воскресенье. Я рассказала сама, хоть и обещала себе, что никого не стану вмешивать в эту проблему. Но сейчас я не готова делиться переживаниями даже с подругой. Да, мне нужна любая поддержка, но я все еще в смятении и не хочу, чтобы кто-то другой видел, как я реагирую на новости о здоровье отца. Настолько боюсь собственных эмоций, что прячу их и от себя, и от всех остальных.

Но все-таки Сэм есть Сэм. И опыт наших с ней непростых, хоть и с первых же дней искренних отношений, научил ее быть в этой дружбе настойчивой.

Мы говорим друг с другом по любому поводу с предельной, иногда доходящей до абсурда прямолинейностью, советуемся, открыто обсуждаем проблемы. Не с первого раза, но признаемся друг другу даже в самых ужасных секретах. Вот я, например, с радостью бы послушала, как Сэм наконец признается в симпатии к нашему «золоту» Хорнеру. Но для начала ей бы признаться в этом самой себе.

Схватив меня за руку, Сэм тянет нас к нише под лестницей.

– С чего бы начать… – мой голос похож на запись с помехами.

Хоть бы звонок прозвенел, тогда у меня будет повод не продолжать прямо сейчас.

– Точно не с подробностей его жизни за последние четырнадцать лет. Чего он хочет? Зачем вернулся?

Она старается говорить ровно, но голос срывается. Спокойствие Сэм дается с трудом.

– Болеет. И… думаю, он умирает.

– Ты думаешь? – Лишь на мгновение в ее взгляде мелькает вспышка сочувствия, но Сэм возвращается к той же сухой деловитости – и на лице, и в словах. – Или уверена?

– Уверена… Процентов на восемьдесят.

– Ну ладно. Раз это не сто – отлично. Сейчас-то он жив. Это главное, – она добавляет словам ободряющих ноток, но на меня это действует в точности наоборот.

Нет, я не жду от нее сочувствия. Это не то, что мне сейчас нужно. Мне бы хватило простого, вежливого участия. Сухого «понятно, дела не очень».

Не знаю, что происходит в мыслях подруги, но то, с каким безразличием на грани ненависти она отзывается о человеке, который ничего ей не сделал, так сильно меня удивляет, что я против собственной воли бросаюсь его оправдывать. И это рвение мешает расслышать внутренний голос: «Да, правда, Рамирес, он ничего ей не сделал. Всего-то испортил жизнь ее лучшей подруге». 

Но я от него отмахиваюсь.

Впервые за все эти годы мне хочется защитить отца, хоть у меня есть куда больше причин испытывать к нему неприязнь.

– Может, это его последние месяцы или, может, вообще – недели? Что, если он хочет прощения. Чтобы в мире осталось больше людей, кому не плевать, что он умер.

– Ты даже не знаешь, насколько все плохо на самом деле. Он бросил вас с мамой давно. Ты все это пережила. Хочешь по новой? Скажи, что простила и отпусти с миром.

– Отпустить с миром? – Брезгливо морщусь от ощущения этой пафосной фразы на языке. – Куда отпустить, Сэм? Он же отец. Не друг и не парень. У нас с ним… общая кровь, – парирую, проглатывая истеричный смешок.

– Ну да, конечно… Нет никакой общей крови. Не факт, что у вас даже группа совпадает.

И тут меня прорывает, я не соображаю, что говорю. Внутри разгорается ярость, словно это Сэм виновата в том, что случилось с Серхио. Я дергаюсь, высвобождая руки из крепкого захвата подруги, и с гневным шипением отступаю на шаг:

– Я могу потерять его навсегда, понимаешь?! – вырывается у меня визгливым шепотом. – Он мой папа! Дерьмовый, но папа. Он же просто… исчезнет. И тогда я… не смогу даже… ненавидеть. Представляешь, как это хреново?

Сэм отходит на шаг. Замирает и ее веки сжимаются так сильно, что подрагивают ресницы. Второй шаг – уголки ее губ опускаются.

Подожди.

Нет-нет-нет…

Я же не это…

– Нет, Милли, не представляю. Мне представлять и… – Сэм делает паузу, и раньше, чем она договаривает, мне хочется провалиться сквозь землю. – …не нужно.

В то время как я не уверена, что отец при смерти, у Сэм меньше года назад умерла мама.

– Сэ-э-эм!

Я провожаю подругу затуманенным взглядом, судорожно пытаясь найти правильные слова, чтобы оправдаться. Но какое вообще может быть оправдание, кроме того, что я дура?

Сэм идет все дальше по коридору, превращаясь в размытую точку, и, когда я почти уговариваю себя шагнуть следом, боковым зрением замечаю высокого парня в яркой футболке, из-под которой выглядывают сплошные рукава наколотых на кожу рисунков.

Дрожь проходит по телу зыбкой волной.

Ненавижу татуировки. Терпеть не могу иглы, до истерик боюсь уколы. Даже проколы в ушах когда-то едва не закончились для меня потерей сознания.

Нет, я не чувствую отвращения. Ни к татуировкам Спенсера, ни к многочисленным кольцам. Просто я его… не понимаю.

И тем удивительнее, что мне… хочется поговорить с ним об этом. Расспросить о причине, заставляющей его модифицировать тело. Я даже не знаю, зачем. Может, это попытка переключиться с проблем и тревог на что-то другое?

– Ты в порядке?

Моргаю несколько раз, позволяя слезам пробежаться ручьями по коже. Я не прячу их, не пытаюсь смахнуть. Хочу выплакаться, отвлечься на что-то и успокоиться. Это нужно мне так же, как и моей лучшей подруге. Все еще лучшей, какую бы глупость мы не совершили, начав этот никому не нужный разговор.

Я закрываю глаза, собираясь с мыслями, и успокаиваюсь, медленно выдыхая отчаяние, сдавливающее грудь.

– Мне нужно отвлечься, – я повторяю вслух свои мысли. – Танцы, езда по городу, аттракционы – да что угодно.

– Танцы? – Спенс наклоняет голову ближе. – Сейчас? – Он с тенью сомнения в голосе переводит взгляд в сторону коридора, куда убежала Сэм. – Уверена?

– Если уйдем сейчас, в конце семестра я завалю зачет, – вздыхаю, вспомнив, кто читает лекцию. Странно, что я еще в состоянии мыслить рационально. – После пар. Составишь компанию? – Я улавливаю замешательство во взгляде Спенсера. – Я была бы не против позвать Сэм, но, как видишь… Мы в ссоре.

Закрываю глаза и позволяю пролиться очередному соленому водопаду.

– Нашла проблему, – он тянет меня к себе, приобнимает за плечи и гладит по волосам, успокаивая.

И этот жест кажется таким будничным, что я ни на секунду не одергиваю ни его, ни себя, напоминая, что мы с ним общаемся всего-ничего.

– Пройдет пару дней, и помиритесь.

На парах мы с Сэм сидим в разных концах аудитории.

Я бросаю взгляды в ее сторону уже на первой лекции. Она сидит, глядя в блокнот и погрузившись в свои мысли.

Даже на расстоянии двадцати ярдов я вижу, как сильно припухло ее лицо, хоть Сэм и пытается скрыть его за длинными волосами.

Я чертыхаюсь и достаю телефон. Почти минуту думаю, стоит ли открывать файлы, отправленные отцом, но понимаю, что после ссоры с подругой мне хочется, чтобы результаты его биопсии бесследно стер какой-нибудь вирус. Я нахожу фотографии в галерее, стараюсь не вглядываться в экран, и удаляю их сама.

Я не прекращу с ним общаться – пусть будет, что в благодарность за донорство сперматозоида – но знать ничего не хочу о его здоровье.

Сейчас меня больше пугает не будущее Серхио, а то, что из-за него я поссорилась с лучшей подругой.

Глава 2

Спенсер

Парень напротив усердно ковыряет в зубах. Видимо, ищет остатки вчерашнего ужина. Я опускаю глаза, когда он замечает мой взгляд, и в этот момент в кармане удачно жужжит.

МАМА: Дорогой, доброе утро! Найдется ли у тебя пара лишних минут для разговора с семьей сегодня вечером? Часам к пяти ты будешь уже свободен?

Кажется, только что сообщение поклонилось мне в реверансе. Я вздыхаю и закрываю глаза. Обычно к концу дня мозгу хочется расслабиться, а не перемалывать десятки слов, выковыривая из них суть.

В чем проблема писать сообщения проще?

«Когда будешь дома сегодня? Хотим позвонить».

Шесть слов, и все было бы ясно. Без всех этих многоярусных текстовых церемоний и пафоса, от которого хочется облачиться в мундир.

Ах да, чему удивляться. В семье же с первого моего вздоха мечтали, что я вырасту почти принцем с вышколенными манерами. Прямым, как линейка, воспитанным парнем, из уст которого вылетают цитаты Оскара Уайльда. Старшим ребенком, наследующим этот гребаный титул, который, казалось, пришел к моим предкам еще со времен мамонтов…

Но из меня получилось нечто другое – с крашеными волосами и татуировками на половину тела. Линейка? Да тут скорее подойдет сравнение с транспортиром. Еще и с речью под стать моему тезке Эминему4.

– Не знала, что ты копируешь стиль бостонских бродяг, – я чувствую теплое дыхание возле уха и поворачиваю голову.

Мы с Милли сидим в переполненном вагоне метро. От запаха пота его не спасет даже регулярная чистка – еще бы, такое число пассажиров в час пик.

Смотрю с молчаливым вопросом, на что Рамирес кивает в противоположный конец, где на одной из скамеек вальяжно разлегся один из представителей бостонской уличной элиты.

Бродяга в брендовых шмотках.

Я с грустью перевожу взгляд на свои штаны. Возможно, единственные, за которые я отвалил больше трех сотен баксов. Ну ладно, на самом деле я взял их на распродаже со скидкой.

– А… –  я громко вздыхаю, но получается еле слышно из-за шума вагона. – Это… Стоит мне только купить новую вещь, и о ней знает весь Бостон. Так тяжело быть законодателем стиля, знаешь ли…

Милли скептически выгибает бровь, но делает вид, что оценила шутку.

– Что мы вообще делаем в метро? – спрашиваю минуту спустя, все так же пытаясь перекричать грохот вагона. – Могли заказать Uber.

– Хочешь стоять в пробках?

– Странно слышать это от девушки, которая водит машину.

– А ты почему не водишь? – Облокотившись на спинку сиденья, она подпирает щеку ладонью, сжимает губы и быстро моргает. – Не умеешь?

– Да что там уметь! – У меня это на лице написано? – Просто машина сейчас мне не по карману.

Пусть думает, что я нищий. Все лучше позорной истории, где в первую же поездку я умудрился разбить собственность автошколы и отправить инструктора прямо в больницу.

– А ты попроще бери. Или подержанную. Еще можно взять в кредит.

Я перевожу взгляд на табло, где мигает название следующей станции, и вижу, как у двери стоит женщина, глаза которой, подобно лазерам, простреливают мою голову.

Почему она выбрала жертвой меня, если я сижу дальше, чем минимум трое таких же, как я молодых парней? Я бы встал, но, боюсь, что, пока я продвинусь хотя бы на шаг, ажиотаж вокруг моего места будет такой, словно в вагоне играют в музыкальные стулья.

– Кстати, твоя где? – Я отвлекаюсь на продолжение разговора с Рамирес. – Машина.

– В мастерской. Полетел датчик нагрева.

– Так это ж дело минут двадцати.

– Водить не умеешь, а в сервисе разбираешься?

– Есть вещи, в которых мы гениальны в теории, но полные нубы в практике.

– Значит… – Правая бровь Милли поднимается, исчезая за длинной челкой. – Ты все-таки не умеешь водить?

Кажется, кто-то спалился.

– Ну да. Это из той же серии, что и «Я не умею водить, но не пропускаю ни одного Гран-при “Формулы”».

– Мне тоже есть чем удивить, – парирует Милли. – Я десять лет жила в доме с отцом-мексиканцем, но до сих пор не переношу острое. Кстати, еще я фанатка корейской еды.

– Окей. Ты меня переплюнула.

Две станции мы едем молча, но изредка «переговариваемся» красноречивыми взглядами.

«Ты это чувствуешь? Зачем он поел столько лука?»

«Та женщина скоро прострелит мне лоб силой мысли».

Затем Милли закрывает глаза и прислоняется к поручню. Воспользовавшись моментом, я слушаю пару релизов этого года. Прокручиваю в голове несколько связок для хореографии и одновременно прикидываю, с кем мог бы их станцевать. В первую очередь вспоминаю Субин. Мы с ней пришли в школу танцев в прошлом году с разницей в две недели. Примерно в одно время нам предложили и подрабатывать хореографами в начинающих группах. А в начале семестра я увидел ее во дворе кампуса и узнал, что теперь мы еще и учимся в одном универе.

Субин говорит, что до школы всему обучалась сама, но, глядя на то, как она танцует, мне верится в это с трудом.

Может, она из тех редких людей, для кого чувство ритма и танец –  это не просто навык? Скорее инстинкт, появившийся вместе с умением ходить. Выходит, это врожденное и передалось ей от предков на уровне генов. Интересно, такое возможно?

Тогда почему, как потомственный аристократ, я по сей день не запомнил, в какой руке принято держать нож, а в какой – вилку?

Милли

Да, мне хотелось на танцы. Да, я предложила компанию Спенсеру. Но речь шла о клубе, а не танцевальной школе! Нет, я, конечно, не против. Скажу даже больше: когда-то профессиональные танцы были моей мечтой. Попасть в кавер-группу я собиралась еще в школе, но с опытом самоучки четыре прослушивания закончились полным провалом. Отчаявшись, прошлым летом я прекратила попытки. Что ж. Раз навыков у меня недостаточно, наверное, школа танцев – это как раз то, что нужно?

На месте школы с громким названием «Академия танцев» я ожидала увидеть пару-другую небольших классов. Но когда мы со Спенсером поднимаемся на второй этаж неприметного шестиэтажного здания, и он тянет за ручку двери, открывая мне вид на фойе, то челюсть сама отвисает, и я прикрываю ладонью рот.

Просторный холл с иссиня-черным диваном из кожи. Пол выложен темным керамогранитом, а в тон ему сделана стойка ресепшн. Серые стены в дизайнерской штукатурке, и в них же встроены прямоугольные зеркала в металлическом обрамлении. Здесь пахнет большими деньгами и рукой профессионала, а мой дизайнерский взгляд сразу ловит продуманное расположение элементов и дорогие материалы.

Спенсер с улыбкой кивает девушке у стойки.

– Есть свободные классы?

– В тринадцатом занятие начнется через полчаса. Кстати, вроде, твое, – девушка смотрит в компьютер и быстро стучит по клавиатуре. – Нет, не твое. Тут указан другой хореограф, – она приближает лицо к экрану и пристально вглядывается. – Никак не запомню ее имя.

– Пак Субин. – В глазах Спенсера пляшут искры, когда он замечает, с каким удивлением я смотрю на него, услышав фразу «другой хореограф». – Это Сабрина.

– Твое занятие? Ты не говорил, что преподаешь!

– Ты разве спрашивала?

– Да я про клуб говорила, а не про мастер-класс от хореографа-профи.

– Ну не такой я пока еще профи, – он передергивает плечами и направляется в другой конец коридора. – Я начинал как любитель. Пришел сюда полтора года назад. С июля преподаю. Всего в паре групп два-три раза в неделю. Иногда больше. И кстати. Я не планировал мастер-класс.

– Зачем же привел?

– Я целился выше. Уговорю тебя записаться на курс. Каждый ученик в группе – плюс к моему заработку.

Он корчит странную мину, которая по задумке, наверное, должна походить на кота из «Шрека», но, может, он классно танцует, однако актер из него никудышный.

– Я тоже хочу есть, – продолжает с тем же лицом попрошайки-аристократа.

– Ага, или купить машину.

Мы добираемся до конца коридора, и только здесь я замечаю, что он разветвляется. Спенсер кивком указывает направо. И эта часть коридора гораздо длиннее той, что видно от стойки ресепшн у входа.

– Вы что, занимаете весь этаж?

Я замедляю шаг, позволив Спенсеру догнать меня и вести за собой.

Здесь столько дверей, что я не уверена в том, что смогу догадаться, в какую из них мы должны войти.

– Нет.

– Тут что-то по типу офисов?

Приглядываюсь к дверям – кроме номеров, на них больше нет никаких вывесок.

– Мы занимаем два этажа, – говорит он.

Ах, вот в чем дело…

Я замедляю шаг, когда вижу, что Спенс достает связку ключей и приближается к предпоследней двери с числом 13.

– Это портал в ад?

– Я не суеверный, – покрутив ключ в замке, он толкает дверь и хлопком по стене зажигает свет.

Я иду следом, на секунду задерживаюсь в дверном проеме и, уговорив себя не позориться в который раз за последние полчаса, разевая рот от удивления, делаю покер фейс.

– Так все-таки… мастер-класса не будет?

– Могу показать, как правильно сесть на шпагат. Все остальное только за деньги, – он стучит по карманам штанов и идет к ряду шкафчиков у одной из стен класса.

Помещение здесь действительно впечатляющее – квадратных футов не меньше четырехсот5. Зеркала на всю стену, свежий ремонт. Сколько ж денег сюда вложили?

– Мы закрывались на месяц. Открылись неделю назад. Поэтому здесь все такое… – Он обводит рукой помещение и поворачивается ко мне. – Новое.

– А ты умеешь?

Он трижды моргает, прежде чем осознает, что я говорю о шпагате.

– Конечно, умею.

Шагнув вглубь танцевальной комнаты, я прикрываю за собой дверь.

– Тогда покажи.