Образцовая дружба

Подхожу к длинной скамейке возле одной из стен и сажусь, приготовившись смотреть шоу. Прислоняюсь спиной к зеркальной стене и кладу ногу на ногу, подпирая ладонью щеку.

– Без проблем.

Спенсер подходит к одному из шкафчиков, рядом с которым стоит небольшой стол. Кладет на него спущенный с плеч бомбер и остается в одной футболке. Неторопливо шагает к самому центру комнаты и на ходу разминает руки.

Так и подмывает спросить, зачем для шпагата ему нужны руки, но я лишь склоняю голову набок и с нарастающим любопытством смотрю. Он замирает в пяти шагах, поворачивается профилем. Руки взмывают, и плавным скольжением ног он опускается на продольный шпагат.

Реально, чтоб его. Как чертов гимнаст на Олимпиаде. Ну или где они там еще выступают? Я мало слежу за спортивными состязаниями и видела раньше такое только во время трансляции Олимпийских игр.

Внутри все екает от восторга. Я же почти вскакиваю со скамейки, а пальцы сами сжимаются, чтобы захлопать. Я сдерживаюсь в последний момент, когда замечаю, как Спенсер встает раньше меня. Причем делает это так быстро, словно его гимнастические пируэты не больше чем выдумка моего галлюцинирующего мозга.

– Теперь веришь?

Лицом он напоминает ребенка, которого кто-то взял на слабо, а он с легкостью показал класс.

Я под впечатлением и не могу выдавить из себя ни слова. Однако Спенсер воспринимает мое молчание по-другому. Нахмурив брови, он скрещивает руки у груди.

– Тогда покажу еще раз, – бросает, прежде чем вновь растянуться передо мной в шпагате. В этот раз в поперечном.

Я вскидываю руку, чтобы остановить его, и слышу, как раздается сухой громкий звук – он напоминает рвущийся парус. Спенсер замирает в шпагате, его лицо выражает чистейшее недоумение. Потом, как в замедленной съемке, он опускает голову.

– Черт. – Не обнаружив признаков повреждения спереди, он оборачивается назад. – Триста, мать вашу, баксов. Хорошо, что достались со скидкой.

Эмоций так много, что я ощущаю себя перекаченным воздухом шариком. Через мгновение я не просто лопаюсь, а с шумом взрываюсь от хохота. Держусь за живот, всхлипываю, икаю и, кажется, пару раз издаю громкий звук похожий на хрюканье.

К исходу минуты непрекращающегося смеха я просто лежу, прижавшись лицом к скамейке, и сквозь застилающие лицо слезы смотрю на Спенсера. Он машет рукой и ковыляет к столику у стены, прикрывая приличную дырку на заднице.

Я, все еще всхлипывая от смеха, вижу, как он рывком открывает потайной ящик под столешницей. Берет оттуда шкатулку, а из нее появляются нитка с иглой. Штаны ловким движением рук спускаются вниз, оставляя меня наблюдать за скульптурной задницей Спенсера, ослепляющей не только формой, но и белизной. К счастью, белизной не обнаженной кожи, а сидящих в облипку трусов.

Видно, штаны здешних танцоров уходят в отрыв регулярно. Иначе откуда нитки с иголками?

– Решил трусами похвастаться? Раз уж штаны спер у бродяг. – Мой палец указывает на резинку с кричащим названием бренда.

Спенс оборачивается и улыбается так, будто стоит сейчас не в трусах и футболке, а в костюме Brioni.

– Да, я купил их на распродаже, но я сейчас вроде опального принца. Приходится экономить и уговаривать случайных знакомых пойти в мою группу. Тогда в конце месяца на моем счету будет на пару десятков баксов побольше.

– Сейчас расплачусь, – я вытираю с щеки воображаемую слезинку. – Трусы, я так понимаю, из далекого прошлого еще не опального аристократа? Они-то явно дороже твоих распродажных штанов.

– Еще одно слово, я подарю тебе их на память. Будешь носить вместо пижамных шорт.

– Главное не подари мне их прямо сейчас, – пытаюсь смутить его, пристально изучая контуры ягодиц, проступающих сквозь ткань.

Но, кажется, на него мои взгляды не действуют.

– У вас с подругой одни курсы сарказма? – Спенс вспоминает Сэм, и, говоря по правде, она в этом деле дала бы мне фору.

– Мы тренируемся друг на друге.

– Оно и видно.

Секунд пятнадцать мы переглядываемся, не прерывая молчания. И я понимаю, что он не держит обиду, не ежится от моих подколов и не пытается заткнуть меня ответной колкостью. Кажется, он раскусил меня сразу и с легкостью принял правила игры.

Моргаю, прервав этот дурацкий сеанс телепатии, встаю и делаю пару шагов в его сторону. В груди распирает. Знакомое щемящее чувство из детства – так было, когда я впервые заговорила с Самантой. Я не хочу называть это уважением. Не буду вообще ничего называть. Просто запомню этот момент: Спенсер в трусах, я в двух шагах, и между нами – ни грамма фальши. Делаю еще пару шагов, поправляя складки на брюках. Спенсер следит за моими движениями, и его взгляд начинает метаться между моим лицом и руками.

– Что ты задумала? – Он задает вопрос твердо, но я замечаю, как напряглось его тело.

Я собираюсь сказать что-то вроде: «Расслабься, я не набрасываюсь на полуголых парней, если мы не встречаемся», – но оборачиваюсь на скрип открывающейся двери.

Лицо Спенсера вытягивается при виде вошедшего в класс. Там что, президент пожаловал? Или кумир, которого он ни разу не видел вживую? Я так же отреагировала бы, стой там сейчас кто-то из BTS.

Однако в проеме не BTS и даже не президент. Там девушка. Высокая, стройная. Фигурой напоминает тех кукол, что я собирала до подросткового возраста. Да и лицом она – кукла. Только другая – та самая, с белой, фарфоровой кожей, большими глазами, пухлыми губками-бантиком и треугольной формой лица. Кунг-фу? Ханьфу? Да черт с ней, с куклой. Тут кое-кто покрасивее и поживее.

Застыв у порога, она, словно экспонат в витрине, не двигается ни на шаг, пока за ее спиной растет число любопытных глаз.

Я слышу, как кто-то свистит, пару хихикающих голосов и бас, от которого закладывает уши:

– Мисс Пак, кажется, мы не вовремя.

Я перевожу взгляд на голые ноги Спенсера и, закатив глаза, вдыхаю со свистом.

– Теперь ты должен на мне жениться, – прежде чем выйти из класса, подмигиваю своему «учителю».

Я вскидываю подбородок, проходя мимо ребят и, видимо, их преподавателя танцев. Все эти секунды, пока не исчезаю за дверью, я ощущаю, как в мою спину, а, следом и в пятую точку, врезается обжигающий взгляд миндалевидных глаз мисс Пак… Ханьфу?

И если я не унесу ноги из класса в ближайшие пять секунд, то дырка в штанах здесь будет не только у Спенсера…

Глава 3

Милли

СПЕНСЕР: Так что там со свадьбой?

Кольцо выбирать?

Я лежу на кровати, закрывшись в своей старой комнате.

У родителей годовщина свадьбы, но не помню, сколько именно лет. Все эти даты никогда не казались мне чем-то значимым. Дата первой маминой свадьбы с Серхио подбиралась с такой скрупулезностью, что, наверное, должен был наступить апокалипсис, чтобы они развелись.

МИЛЛИ: Разве что кольцо от Cartier…

Горло царапнул смешок от закравшейся в голову мысли:

МИЛЛИ: Выберем дату?

У мамы есть знакомый астролог. Многолетний опыт, но сомнительная эффективность.

Как показала практика, браки, подобранные с его прогнозом, разваливаются через несколько лет.

Не знаю, зачем я пишу это Спенсеру.

СПЕНСЕР: Плевать на астролога.

Дело в другом…

Я вскидываю брови, и привстаю с одеяла, удобнее располагаясь в подушках. Хватаюсь за телефон и дважды стучу по экрану.

МИЛЛИ: ??

СПЕНСЕР: Я полгода к ней подкатывал. И не особо светил в компании девушек.

МИЛЛИ: Ты о ком?

СПЕНСЕР: Субин.

МИЛЛИ: Корейская Барби?

Пусть будет Барби, я тоже не с первого раза вспомнила про Ханьфу. От напряжения я подбираю под себя ноги. Во мне включается кнопка «Шиппер со стажем», которая тут же подбрасывает картинки Спенсера, чуть ли не стоящего с той миленькой кореянкой у алтаря.

СПЕНСЕР: Она лучше Барби…

И я почти слышу на месте трех точек вздох влюбленного восхищения.

МИЛЛИ: Проблема-то в чем?

Мне показалось, ты ей интересен.

Вряд ли она не поняла, почему ты стоял без штанов. Да хоть бы и так. Она подумает, чем же таким мы хотели заняться. Потом вспомнит все твои знаки внимания и будет думать, почему ты в итоге выбрал меня.

Спенс не реагирует.

Я жду сообщения пару минут, пока не слышу, как кто-то тихо скребется в дверь.

– Входи! – Откладываю телефон и сажусь, скрестив ноги.

– Ужин готов, – улыбается мама.

– Скоро спущусь, – я звучно целую воздух, и возвращаюсь взглядом к экрану.

Спенсера нет в сети. Сообщение не прочитано. Не знаю причину, но почему-то меня это раздражает. Думаю позвонить ему, но с вероятностью в 99 % я покажусь ему слишком навязчивой.

Так и не дождавшись ответного сообщения, сползаю с кровати и отправляюсь ужинать.

– Вся семья в сборе! – мама стоит у стола, расставляя бокалы.

Папа расположился у бара, разглядывая бутылки игристого. Проследив за маминым взглядом, он оборачивается и тянет ко мне руки, чтобы стиснуть в крепких отцовских объятиях. Такие я не получала от Серхио последние лет четырнадцать. А, может, и никогда. Я плохо помню то время, когда он жил с нами. Мой настоящий, хоть генетически и не родной отец перечеркнул не только плохие воспоминания о Серхио, но и то немногое хорошее, что в них было.

– Знал бы, что будешь так редко гостить, растянул бы ремонт еще на полгода, – возмущается он по-доброму.

– Я бы тогда перебралась в общежитие. Помнишь, я обещала, что вы никогда не увидите меня пьяной? А мне уже двадцать один, – напоминаю, подмигивая.

Папа вздыхает, пытаясь казаться строгим, но его глаза улыбаются.

Мы подходим к столу, он отодвигает два стула и кивком приглашает сесть. Ко второму стулу подходит мама.

– Спасибо, Нестор, – она целует отца в короткую щетину и улыбается так же ярко, как в первые дни их знакомства.

Даже спустя столько лет их отношения не меняются. Так и должно быть, когда человек, пусть и не идеальный, но твой. Недостающий кусочек мозаики жизни.

Встречу ли я такого же? Сложно сказать. Пример мамы и Нестора оставляет надежду на лучшее, только с каждой моей неудачной попыткой ожиданий все меньше.

Я ем мамину стряпню с аппетитом, с тоской вспоминая свой пустой холодильник – там только «трупы» позавчерашней доставки. В родительском доме я до шестнадцати лет даже тарелку за собой не мыла. Куда там готовить еду?

Мой переезд был спонтанным шагом отчаяния, хоть я представила это родителям как необходимый этап взросления. Внешне я взрослая девушка, а внутри, кажется, до сих пор семилетний ребенок. Та самая девочка, чей отец бросил семью прямо в больничной палате.

– Ты встречалась с Серхио?

Я замираю с вилкой у рта.

Маятником перевожу взгляд от мамы к отцу, понимаю, что в курсе оба и вся эта ситуация кажется странной одной только мне.

– Вы знали? – Вилка со стуком ложится на стол. Меня не беспокоит ни то, что кусок индейки пачкает белоснежную скатерть, ни то, что застрявший в горле комок не даст мне спокойно и с удовольствием поесть.

Я понимаю, чем закончится этот ужин. Вижу по лицам родителей, для чего мы на самом деле здесь собрались.

Их годовщина. Ну, разумеется…

Только сейчас в голове появляется четкое воспоминание свадьбы. Жених и невеста у алтаря, куча гостей, прогулка по красной дорожке, усыпанной снегом.

И как я забыла эту деталь?

Едва ли такой снегопад мог выпасть в конце лета6. Да, Новой Англии далеко до климата Калифорнии, но даже для этих широт снегопад в сентябре – неслыханная экзотика.

Выходит, ей нужен был повод, чтобы обсудить со мной встречу с Серхио, и в голову не пришло ничего лучше годовщины свадьбы?

– Ты сказала ему, как связаться со мной?

– Он нашел бы твой номер и без моей помощи. Но решил попросить у меня разрешения.

– Правда? С чего бы? Я три года как совершеннолетняя. Может, он поэтому раньше со мной не общался? Боялся, что ты не дашь разрешения?

Папа, закончив жевать индейку, неспешно вытирает рот, складывает перед собой руки и слушает, но на его лице читается мысленная дилемма: вмешиваться в конфликт или понаблюдать со стороны. Я сделала бы второе на его месте.

– Твой отец болен, – мама старается сохранять нейтральность, но в голосе слышится дрожь.

– Мой отец сидит здесь. Жив и здоров. Никаких других отцов я не знаю.

– Милли, поговори с матерью, – все-таки вмешивается папа.

– А тебе что, плевать? – я хватаю салфетку и сминаю ее в руках. – Ты – мой папа. Не он.

– Ты ведешь себя как капризный ребенок, – сокрушается мать.

– Точно, мама. Именно так я себя и чувствую. Тем же самым ребенком, которого он бросил.

Когда-то любое упоминание об отце будило во мне приступ дрожи.

Серхио оставил нас с мамой из-за того, что она не смогла подарить ему сына.

Мама потеряла ребенка на позднем сроке и едва выжила сама. А он… ушел сразу же.

Помню, как мы приехали в родильный центр, и он оставил меня в коридоре, пока что-то обсуждал в кабинете с доктором. Вышел Серхио не один – с тем же врачом. Хоть они говорили шепотом, а я делала вид, что листаю любимый комикс, многое мне удалось расслышать. У отца был негромкий голос, но каждое его слово било в грудь молотком.

«…она же теперь как пустой, разбитый сосуд. Бесплодное дерево. Зачем мне такое дерево, доктор? Чтобы любоваться? Я же так умру с голоду…»

Позже, на пятый день, когда маму перевели из реанимации, он слово в слово сказал ей то же самое.

Серхио всегда говорил, как поэт, но единственное, на что пригодился его непревзойденный талант оратора – это преподавание в местном колледже, занимающем пятьдесят третью строчку в рейтинге штата. Все, что Серхио Мендес нажил за тридцать шесть лет – небольшая квартира на окраине Уотербери и подержанный Понтиак девяносто пятого года выпуска.

Но и с таким незавидным имуществом он мечтал о наследнике, которому передаст свою фамилию.

– Милли, ты взрослая девушка, – мама смотрит в пустую тарелку.

– Странно, минуту назад я была капризным ребенком.

– Папа ошибся… – она закрывает глаза, встретив мой взгляд. – Серхио ошибся. Сейчас он жалеет. Тогда он не смог справиться с нашей потерей и…

– Не вашей, – перебиваю я ледяным тоном, – а только твоей. Тогда он не потерял ни-че-го.

– Сейчас он теряет намного больше. Самое ценное, что может быть у человека, – жизнь.

Я замираю. Губы дрожат, веки наливаются жаром от подступающих слез.

– Ты понимала это, даже когда тебе было восемь, – голос мамы становится еле слышным. – Когда я…

– Мама, не надо! – всхлипнув, я резко встаю из-за стола. – Я не хочу вспоминать. Только не это и не сейчас. Если я вспомню, то возненавижу его еще больше!

– Не за что ненавидеть, Милли. Это было мое решение. Я такая же слабая, как и он.

Роняю вилку и оставляю на скатерти пятно от жирной индейки. Плевать. Сейчас я хочу быть ребенком.

– Я пойду.

Отодвигаю стул, а в мыслях стучит: «Сэм была права. Черт, я ведь точно так же его защищала».

Не дав родителям вставить и слова, я выхожу из столовой и поднимаюсь в комнату.

Хлопаю дверь, с разбегу падаю на кровать, переворачиваюсь на спину и впиваюсь взглядом в экран, где мигают значки непрочитанных сообщений.

СПЕНСЕР: Успокоила…

Проверим? Начнем фальшивые отношения?

Нам нужно лучше узнать друг друга.

Любимый цвет?

Ты еще здесь?

Сообщение отправлено двенадцать минут назад.

Все тело дрожит –  пульсирует каждый сосуд. Несколько вздохов и шум в голове потихоньку стихает.

Дрожащими пальцами я печатаю:

МИЛЛИ: Не здесь.

СПЕНСЕР: А кто отвечает?

Мама?

МИЛЛИ: Не угадал.

Папа.

СПЕНСЕР: Оу…

Фальшивые – это не про одну кровать с вашей дочерью! Клянусь, я не трону ее…

– А так хотелось, – прыскаю, сдерживая улыбку.

СПЕНСЕР: Так, пару раз столкнемся губами. Как гуппи. Для убедительности.

А он неплохо подыгрывает.

Я быстро вживаюсь в роль, представив, как мой отец отреагировал бы на сообщение Спенсера.

МИЛЛИ: Как гуппи?

СПЕНСЕР: Смотрели дорамы?

– А то! – Тянусь к подушке и устраиваюсь поудобнее.

МИЛЛИ: Допустим.

СПЕНСЕР: Тогда мне… нужно объяснять?

В памяти сами собой всплывают самые неловкие дорамные поцелуи, и я тихонько хихикаю. Эти вечные «почти-касания» и вправду раздражают.

МИЛЛИ: Никаких фальшивых отношений.

СПЕНСЕР: Боитесь, что влюбится?

Вопрос ко мне или к папе?

СПЕНСЕР: Переживаю за яйца. Твои. Вдруг мне придется их отстрелить?

Рамирес, какая нелепая фраза…

Впрочем, две минуты назад мне было вообще не до шуток. Поэтому и такая сейчас для меня – достижение.

СПЕНСЕР: И много вы знаете пап, стреляющих в яйца парням своих дочерей?

МИЛЛИ: Минуту назад ты писал, что ваши отношения фальшивые.

СПЕНСЕР: Так это вы вспомнили мои яйца.

Не беспокойтесь, без разрешения Милли там не появятся ваши внуки.

Ну ничего себе заявление!

Я вздрагиваю от нервного смеха.

«А если бы я разрешила?» – внезапно проносится в голове мысль, но быстро смахнув ее, я набираю другое:

МИЛЛИ: Поможешь мне помириться с Сэм?

Глава 4

Спенсер

МИЛЛИ: Пепельно-розовый.

Ты спрашивал про любимый цвет.

Я дочитываю сообщения раньше, чем лектор заходит в аудиторию.

Видимо, это и есть тот оттенок розового, в который Милли красила волосы на первом курсе. Я хорошо его помню, но сомневаюсь, что она так же запомнила, как мы впервые встретились.

Начало учебы, мои усилия влиться в ритм жизни американского кампуса. Такие же неудачные, как и попытка скрыть британский акцент.

У нас с ней была общая лекция. Предмет посещали немногие. Один из преподавателей заболел, и нас объединили в одном потоке. Она тогда опоздала, но я заметил ее не из-за этого. Прическа, одежда, ее макияж – в тот день Милли была живым воплощением героинь аниме. Длинные волосы, густая прямая челка, короткое платье и кеды на совершенно голых ногах. Я вспомнил погоду за окном и съежился от одного их вида.

Я не умею описывать все эти штуки, которые девушки долгими ритуалами наносят на лицо, но помню, что тот макияж делал ее глаза огромными.

Я провожал ее взглядом с самой двери аудитории, пока она не нашла свободное место – прямо перед моим носом в нижнем ряду.

Милли заняла место, без лишнего шума достала тетрадь и с первых секунд приковала к себе внимание. Сама она не замечала ни взглядов, ни перешептывания сидевших поблизости девушек. Или же делала вид.

Выпрямив спину, она перекинула волосы на одно плечо и приподняла подбородок. Все в ее внешности было вызовом и это с первых секунд очаровывало. Именно этого мне порой не хватало в себе – уверенности в способах самовыражения – в одежде, в нательной живописи, как называл татуировки отец, и в образе в целом.

Профессор приступил к лекции, студенты переключили внимание, но мои мысли все еще возвращались к ней.

Она сидела на нижнем ряду, чуть левее, и ее взгляд был сосредоточен на лекторе. Скрестив руки, она внимательно слушала, игнорируя не затихающие голоса девушек с моей трибуны. Их обсуждения были такими громкими, что, выдержав ровно минуту, я развернулся всем корпусом в сторону двух говорливых сплетниц и впился в их лица колючим взглядом, заметив который они нахмурились. И наконец замолчали, секунд на десять. Я дал им еще минуту. В конце концов я не выдержал, поднял руку, привлекая внимание лектора, и, не дожидаясь отмашки, встал.

– Профессор, я отлучусь ненадолго? Сгоняю за спреем от мух.

Кажется, в аудитории не осталось ни одного студента, который бы в эту секунду не обернулся в мою сторону.

– Это так срочно? – Профессор поправил очки, вскидывая бровь.

– Да тут залетела парочка. Жужжат где-то здесь, никак не замолкнут. Мешают лекцию слушать.

Хоть я и смотрел на преподавателя, но боковым зрением заметил, как Милли перевела взгляд с тех самых девушек на меня и, отвернувшись, спрятала улыбку.

– А ты не слышал, что мухи летят на дерьмо? – прошипела одна из обиженных «мух».

– Да ну? – Я снова сел на скамью, увидев, как лектор качнул головой и взмахом руки попросил занять свое место. – А я думал, что на сладкое. Наверное, это разновидность такая – мухи, которые во всем ищут дерьмо.

Я больше не смотрел в сторону Милли и не узнал, как она отреагировала. Общих пар у нас не было, в коридорах кампуса мы не пересекались больше недели. А на исходе первого месяца учебы я забыл и Рамирес, и ее пепельно-розовые волосы.

В то время единственный цвет, о котором я помнил все время, был красный как… кровь.

Вначале профессор Фарадей по традиции проводит перекличку. За это время я набираю сообщение Джастину – парню, с которым мы вместе ходили на плавание, пока я не бросил тренироваться в начале второго курса.

СПЕНСЕР: Придешь на лекцию искусствоведения? Помощь нужна.

Он тоже дизайнер и часть его расписания совпадает с Милли и Сэм. После переписки с Рамирес прошлым вечером я сразу уснул, но обещание помирить их с Сэм не давало мне покоя. Поэтому свой кустарный план перемирия я набросал в голове, пока ехал в метро. И, вспомнив, каким надоедливым может быть Джас, когда ему что-то нужно, решил воспользоваться его неоспоримым талантом.

ДОРИ: Я собирался остаться дома и пропустить лекцию. Но ради тебя, Немо, пожертвую сном…

Мне слишком многое хочется написать, поэтому, не заморачиваясь, отправляю ему голосовое:

– Видел тебя в кампусе перед парами. Не знаю, сном какого из вторников ты собрался пожертвовать, но для твоей памяти полагается скидка. Поэтому ладно. Считай, что я оценил. Расплачусь, если к тому времени ты не забудешь, что я вообще тебе что-то должен.

Возможно, во всем универе, а, может, и в целом мире нет человека с таким количеством прозвищ, как у меня. Иногда мне кажется, что прозвище – это неотъемлемая часть моего общения с любым человеком.

Так повелось со школы.

Сейчас мне безумно стыдно, когда я вспоминаю, как в школе придумывал клички половине учеников (а иногда и учителей), и в какой-то момент стал получать ответки.

Я был Клеопатрой для Цезаря, Изюмом для Булки (и нет, меня не за что обвинять в фэтшейминге, потому что Булкой она стала не за аппетитные формы) и Гермионой для Драко.

И эта традиция обмена прозвищами, покрывшаяся к выпускным классам паутиной трещин, как-то непостижимо перебралась вместе со мной за океан.

Так, мой сосед по квартире Тейлор стал Свифти, за что меня иногда называют Слим Шейди7, Джастин стал Дори, а я в ответ превратился в Немо, хоть мой отец не устраивал мои поиски.

А история наших взаимных подколок с Хорнером заслуживает отдельной книги. В конце концов мы остановились на Санта-Клаусе и Принцессе Диане. Лекс получил прозвище из-за второго имени Николас и бороды, которую он как-то отрастил почти на дюйм, превратившись в деда.

А вот Диана… Забудем.

Милли

СПЕНСЕР: После лекции не выходи из аудитории.

Это часть плана.

Не уточнив, о каком плане речь, я реагирую на сообщение галочкой и возвращаюсь к лекции.

Только к середине пары в мысли закрадывается подозрение, что в плане Спенсера замешан еще и Джастин.

Сидя перед носом преподавателя, он каждые пару минут оборачивается, стреляя глазами куда-то мимо меня. И если вначале я только догадываюсь, кто ему так интересен, то на четвертый раз Джас гулко произносит имя Саманты, чтобы спросить какую-то хрень.

Оклики продолжаются, пока лектор не делает замечание, и лишь тогда Джастин наконец замолкает.

На его счастье, пара заканчивается через десять минут, и тут остается лишь посочувствовать бедной Сэм.

Я остаюсь в аудитории, ожидая отмашки Спенсера, и слышу, как дорвавшийся до Саманты однокурсник садится ей на уши.

Число студентов в аудитории стремительно уменьшается. Одним из последних уходит преподаватель. А эта парочка разговаривает в трех столах от меня, давая возможность слышать каждое слово.

– Да подожди, я не договорил! – внезапно выкрикивает парень.

Я оборачиваюсь и с любопытством смотрю, что будет дальше. Сэм замечает, как я поджимаю губы, чтобы не рассмеяться, и, посмотрев на Джастина, закатывает глаза.