Образцовая дружба

 До места встречи я добираюсь за десять минут. На улице уже стемнело, и я останавливаюсь в стороне от витрины. Отсюда я наблюдаю через стекло. Вошедший минуту назад мистер Мендес просит меню у официантки, разглаживает складки на пиджаке и брюках, затем оглядывается, будто ищет кого-то знакомого, и улыбается самому себе.

У отца потрясающая улыбка. Я избегаю этих сравнений, но факт остается фактом: я улыбаюсь точь-в-точь как он. Это единственное, что, несмотря на стопроцентную схожесть с отцом, я по-настоящему в себе люблю.

Люблю почти с той же силой, с какой ненавижу.

Именно эта улыбка, при всей своей красоте, стала моим первым уроком: раскалывать сердце может любой, даже тот, чья улыбка дышит самой чистой искренностью.

Отсчитав ровно десять минут и успев насладиться тоской на лице Серхио, я шагаю к входу в кафе.

Он идет мне навстречу, и мы сходимся на середине зала. Его близость становится невыносимой ровно в тот миг, когда он мог бы до меня дотронуться. Инстинктивно я отшатываюсь, поднимая руки.

– Давай без этого, – несмотря на то время, что провела на улице, подготавливаясь и представляя, как буду вести себя при встрече, я оказываюсь к ней… не готова.

Взгляд опущен на плитку, я пытаюсь отвлечься, придумывая, какими цветами оформила бы кафе, если бы занималась его дизайном.

Серхио жестом приглашает меня к столу.

– Ты живешь рядом?

– Да, тут буквально пару минут пешком, – я с подчеркнутым безразличием вру. В моей фразе намек – я пришла с опозданием намеренно, хоть могла сделать это пораньше.

– Давно съехала от родителей?

– В июле, после…

Я замолкаю: не стоит напоминать то, что никогда для него не имело значения.

– Твоего дня рождения?

– Подготовился, – позволяю себе одну, хоть и не самую острую шпильку.

– Я и не забывал.

– И как результаты тестов? – перевожу тему, стараясь и голосом, и расслабленной позой показать, что ответ меня интересует не больше прогноза погоды на Ближнем Востоке. – Ты отправил их в понедельник, я еще не смотрела.

– Жить буду, – дернув плечом, он опускает обе руки на стол и подается вперед.

– Кто бы сомневался.

Я снова язвлю. Прикусываю язык, чтобы остановиться, не опускаясь до публичного выяснения отношений. Заметив, как он напрягся и тяжело вздохнул, спешу отвлечься на рутинные действия.

– Закажем еду?

 Он долго не отвечает, скользит взглядом по моему лицу с раздражающе печальной улыбкой, и только когда я нахожу силы улыбнуться в ответ, его отпускает. Тряхнув головой, он хватается за второй экземпляр меню и следом за мной погружается в изучение ассортимента блюд.

К счастью, нам не приходится утопать в неловкости из-за того, каким скудным оказывается запас тем для разговора. Серхио справляется сам, поражая меня бесстыдством, с которым пытается навязать абсолютно не интересующую меня информацию о его детях. Называет своих дочерей моими сестрами. И среди всей этой пространной речи, единственное, что заслуживает внимания – тот факт, что у моего папаши, помешанного на наследниках мужского пола, так и не появился сын.

Мой язык едва держится за зубами, пока мысленно я злорадствую, позволяя себе эту слабость – побыть сволочью. Поблагодарить Бога за постигшее Серхио Мендеса наказание.

Но в то же время я ощущаю себя еще более опустошенной.

В той семье, с той женой он ведь так и не дождался наследника. Только их брак продолжался тринадцать лет, на развод в этот раз подала мать семейства. Причем, сделала это, как рассказал мне Серхио в прошлый раз, после того, как он узнал о болезни.

Что это, карма? Тогда почему чувство свершившейся справедливости не дает облегчения?

За чашками кофе и десертами мы проводим около часа. Последние двадцать минут я готова считать по секундам. Серхио наспех справляется со второй порцией чизкейка и предлагает пройтись по вечернему Бостону, заодно проводив меня до дома.

Молча кивнув, я позволяю ему оплатить счет, и поднимаюсь из-за стола.

На улице все так же молчу. Кажется, за последние лет десять я никогда не держала язык за зубами так долго, пока находилась в чьей-то компании. Сейчас я делаю вид, что внимательно слушаю, на деле же выискиваю подходящий момент, чтобы наконец сжечь те оставшиеся хлипкие балки подвесного моста, протянутого между нами.

За четверть мили до моего дома, когда за соседним зданием мелькают знакомые окна, я наконец собираюсь духом, чтобы взять разговор на себя, не дав ему больше ни слова.

Ты говоришь слишком много, Серхио Мендес. Непозволительно много для того, кто молчал большую часть моей жизни.

– Я хотела…

Он позади, в паре шагов от меня, разглядывает стоящие вокруг здания. Гул автомобилей в нескольких ярдах от нас проглатывает мои слова, произнесенные слишком тихо для той, кто планировала не просто ранить, а уничтожить словами.

– Это не печень, как мы думали поначалу, – Серхио начинает раньше, чем я заговариваю снова. – Там тоже не все хорошо, но и не так… серьезно.

Я замираю посреди тротуара, стараясь держать на лице маску праздного любопытства.

– Не знаю, стоит ли говорить о таком… дочери, – тушуется он под моим взглядом, который при всем усилии показать безразличие горит тучей вопросов. – Это действительно рак. Вторая стадия, пока операбельная. Двусторонняя тератома яичек.

Неосознанно, но из груди вырывается всхлип. Я ненавижу себя за эту реакцию и сжимаю ладонью рот, чтобы сдержать смех.

– Серьезно?

Его лицо похоже на маску. Он не говорит ни слова, не реагирует ни единым движением мимики, пока мои плечи дрожат, а в глазах появляются слезы, причина которых – это не боль и сочувствие.

– И что же? Кем я могу называть тебя? Иссохший родник? Ты же теперь не сможешь полить даже бесплодное дерево?

Из головы вылетает та тщательно подготовленная речь, которой я вот уже несколько дней мечтала его хотя бы немного задеть. Я просто смеюсь, оставив попытки сдержать истерику. Жестоко, до омерзения низко, испытывая какое-то извращенное удовольствие от того, как же метко в него попала пресловутая карма.

Уверена, я бы прониклась сочувствием, будь эта опухоль в любом другом месте. Но осознание, что отец получил именно то, от чего так отчаянно и далеко бежал, дает мне такое же извращенное… облегчение.

– Я думал о том же, – поникшим голосом произносит он.

На доли секунды меня накрывает такое ненужное мне сейчас ощущение скорби. Я в панике вспоминаю в подробностях тот день в больнице, выталкиваю из мыслей и сердца все добрые чувства к Серхио и в этот раз чувствую… опустошение.

– Тебя же прооперируют. Правда, останешься без сыновей, тут ничего не поделаешь, – вздыхаю с наигранной жалостью.

Он тихо кивает, опустив плечи, и на глазах становится ниже.

– Скоро я возвращаюсь в Сидней. Увидимся перед моим отъездом? Хочу попрощаться.

– Ладно, –  тяну отрешенным голосом. – Пиши, когда определишься с датой.

И в очередной раз я чувствую к себе отвращение, теперь уже не за устроенное прямо посреди улицы представление, а за то, какой болью внутри отзывается слово «попрощаться».

Глава 10

Спенсер 

– Сыночек, ты, кажется, похудел, – воркует мама, спуская с носа очки и вглядываясь в монитор.

– Ага, похудел. На десять фунтов с последнего разговора, – я с аппетитом жую сэндвич, сделанный наспех из того, что лежало в полупустом холодильнике.

Вообще я люблю готовить, но сегодня не тот случай. Слишком устал на работе, пока объяснял центральным, как правильно делать связку в начале припева.

– Если учесть, что мы говорили по видеосвязи сутки назад, то я теряю вес слишком быстро, – задумчиво тру подбородок. – Может, у меня… холера?!

Во взгляде мамы, привыкшей к моим шуткам, лишь на секунду вспыхивает паника.

Их с папой гиперопека давно для меня – незыблемая часть жизни. Я уже взрослый, почти полностью самостоятельный мальчик и не планирую больше страдать по тому, что оказался первым и долгожданным ребенком в семье никому на хер не сдавшихся лордов. К тому же сейчас у них есть еще один отпрыск, которому повезло больше, чем мне. Замечу, никак не умаляет моей благодарности к этой занозе в заднице.

Ричард спас меня от участи всю оставшуюся жизнь нести бремя не просто первенца, родившегося спустя шестнадцать лет брака, но и единственного ребенка. Не то чтобы у него спрашивали, хочет ли он появиться на свет, как, впрочем, и у меня, но один лишь факт, что, будучи сперматозоидом, он оказался таким настойчивым, что смог пробиться сквозь броню скучающей, возрастной яйцеклетки, уже авансом обеспечил Ричи пару десятков баллов.

Помню, как я был счастлив, узнав в восемь лет, что у меня будет брат. Счастлив настолько, что прибежал в школу, бросил портфель посреди коридора, где стояла толпа ребят, и кричал во все горло, что наконец-то свободен.

На слове «холера» отец заглядывает в экран и оценивающе скользит по моей довольно жующей физиономии.

– Там скоро вылезет второй подбородок, какая холера.

– Раньше у него не было таких острых скул, – причитает мама.

– Это освещение, – отмахивается отец.

– Это инъекции ботокса, – каркает Ричард ломающимся голосом с другого конца комнаты.

– Филлеров! – парирую я, давясь сэндвичем.

– Маршалл, – отец бурчит, неизменно используя в обращении мое второе имя. – Будь серьезнее.

Он был категорически против Спенсера, но идти наперекор маме, которая чуть не сошла с ума, пытаясь забеременеть, было бы себе дороже. Поэтому грозный Эдвард Доминик Томас Чарльз смиренно позволил жене выбрать первое имя, довольствуясь правом дать мне второе.

Так я и стал Спенсером Маршаллом Дэниэлом Чарльзом.

Можно сломать язык, пока научишься произносить этот набор слов без передышки. Параллельно ломая голову, как этому татуированному крашеному клоуну могли дать настолько серьезное имя.

Впрочем, ладно, родился я обычным ребенком, и вряд ли предки могли себе даже представить, что из меня получится.

– Да, Ваша честь! – говорю по старой привычке.

Вот уже больше пяти лет, как он оставил работу в суде, но при общении и по сей день я представляю его за судейским столом, одетым в темно-синюю мантию.

– Мы не в суде, идиот – гогочет Ричи на заднем плане и даже грозный отцовский взгляд из-под бровей на него не действует.

Весь разговор, мама не сводит с экрана глаз, едва сдерживая слезы тоски, и я уже знаю, что половина нашего по традиции долгого разговора уйдет на то, чтобы она вытирала с лица их бесперебойный поток.

Отец, как всегда, ограничивается парой сухих фраз, успев с подозрением изучить мои волосы на предмет окрашивания.

Первые полтора года в Бостоне моим экспериментам с прическами не было ни конца ни края. Когда на моих руках не осталось места для татуировок, я переключился на волосы и перепробовал все, что можно. И чем сильнее и чаще я сталкивался с непониманием и осуждением, тем пуще росло желание делать по-своему. Когда-то в одной из сотни умных маминых книжек по психологии, я вычитал, что бунт – это следствие гиперопеки или, наоборот, недостатка внимания от родителей. В моем случае это точно было первое. Внимания мне было достаточно, даже слишком. Его всегда, с первых дней жизни, которые мне удалось отложить в памяти, было столько, что я задыхался, не имея возможности делать что-то по собственному, никем не навязанному желанию.

Когда в восемнадцать я понял, что наконец получил право распоряжаться своей жизнью, первым же делом собирался уйти из дома. Но план был провальный, а отцовский гнев таким ярким, что я до сих пор помню, как тяжело мне далась та ссора. Он не распускал руки. Лет до шестнадцати я не давал повода, а когда стал крупнее и мог хоть и слабо, но дать сдачи, к счастью, он осознал, что воздействовать на меня физически бесполезно.

Поэтому неудивительно, что его интерес к моей жизни сейчас ограничивается внешним видом. Зато маму интересует все. Начиная с того, что я ем, и, как сейчас, заканчивая маркой мыла, которым я мою руки.

– Ты бы еще спросила, с каким ароматом он покупает туалетную бумагу, – ржет малолетний комедиант, который так и не показался в окошке камеры.

– Запах протухших носков, твой любимый!

– Это ж надо быть идиотом, чтобы хранить запасы туалетной бумаги с носками.

– Ричард! – гаркает отец явно откуда-то с другого конца квартиры.

Мама осуждающе шикает и грозит младшему пальцем. Но отчитывать явно не планирует. С этого идиота станется назвать маму бабушкой и потравить пару шуток о ее старомодных методах воспитания и просьбой поделиться пенсией.

Удивительно, как та особенность нашей семьи, на которую я долгое время подчеркнуто не обращал внимания, так играючи стала темой для шуток младшего. Причем, шуток, к которым привыкли все. Даже папа, теряющий процентов сорок от своей строгости, когда дело касается Ричарда. Я не ревную и мне не обидно. У нас с Ричи слишком большая разница в возрасте, и я рад, что могу проживать свою взрослую жизнь спокойно, не переживая за брата.

Он живет в свое удовольствие, ищет выгоды в титуле, который с пяти лет мечтает отжать у прямого наследника (знал бы он, как этот наследник мечтает его сбагрить) и уже составил список британских принцесс, с которыми у него есть хоть и призрачный, но все-таки шанс породниться.

Кажется, этот парень метит по-крупному. Одну из девчонок в его списке, который он зачитал мне в прошлом году, зовут Шарлотта Элизабет11.

Через сорок минут я вспоминаю, что у меня были планы убраться в комнате и посмотреть несколько танцевальных видео. Аккуратно, чтобы не показаться неблагодарной задницей, которой меня считает отец, я сворачиваю разговор.

Мама зевает, что неудивительно, учитывая, что в Лондоне уже почти два часа ночи.

Я отправляю ее спать, чувствуя легкий укол вины за то, что моя занятость в течение дня заставляет их ждать глубокой ночи, чтобы поговорить.

Послав маме воздушный поцелуй, без которого ей трудно уснуть, я отключаюсь первым. Если ждать, пока отключится мама, я рискую просидеть перед экраном до седьмого пришествия.

Голова гудит от переизбытка всего: субботние лекции, часы преподавания в душном классе. Даже прогулка по улицам Бостона не прочистила мысли. Единственное, что до сих пор работает на автопилоте – память. Та самая, на которую я потратил тысячи нервных клеток и сотни часов тренировок. Она-то сейчас и помогает мне не погрязнуть в учебе.

Ловлю себя на том, что снова сверяюсь с расписанием – старая привычка первых месяцев в Бостоне, когда казалось, что этот город съедает время, оставляя на сон жалкие пять часов. Сейчас мне иногда удается поспать на пару часов больше.

Но, судя по всему, свободного времени у меня много. Настолько, что иногда приходится намеренно заполнять его: клипами, разборами танцев, этим бесконечным скроллингом соцсетей, который высасывает душу вернее любой черной дыры.

Я ткнул в экран, чтобы остановить поток мыслей. Они ведут в дебри: к моим старомодным взглядам, к родителям, которым за шестьдесят, к тому, что я в четырнадцать получил первый телефон и с опаской регистрировался в Твиттере, пока одноклассники уже вовсю обитали в других соцсетях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Национальный центр статистики здравоохранения США (англ. National Center for Health Statistics, NCHS).

2

В университетах и школах США оценка «F» (Fail) означает, что студент (ученик) не сдал предмет.

3

Бен Бэкхен – участник южнокорейской группы EXO, вокалист.

4

Полное имя рэпера Эминема – Маршалл Брюс Мэтерс III.

5

400 квадратных футов – 37.16 м²

6

 В США датой начала осени считается 22 сентября, день осеннего равноденствия.

7

 Слим Шейди (англ. Slim Shady) – альтер-эго американского рэпера Эминема. Это персонаж, от лица которого Эминем записывает мрачные, провокационные треки с юмористическим оттенком.

8

 название фандома группы BTS.

9

 Бэ Суджи (Сюзи) и Ли Сынги – тандем корейских актеров, сыгравших в дорамах «Легенда о полукровке» (2013) и «Бродяга» (2019).

10

 Биас – в к-поп культуре любимчик, участник музыкального коллектива, который нравится больше всех.

11

Шарлотта Элизабет Диана Уэльская – член британской королевской семьи, второй ребенок Уильяма, принца Уэльского, и принцессы Уэльской Кэтрин, внучка короля Карла III и принцессы Уэльской Дианы. С 8 сентября 2022 года занимает третье место в линии наследования британского престола после своего отца Уильяма и старшего брата Джорджа.