Мёртвый диапазон

В девять пришла посетительница. Не к Иве лично: в общий зал, где архивные сотрудники по очереди принимали людей. Сегодня была её смена. Женщина принесла пластиковую папку с мятыми листами. Она искала акт пожара в квартире сына. Страховая часть расчётного фонда отказала в компенсации: в карточке значилось добровольное прекращение использования жилья. Сын при этом числился погибшим в том же пожаре.

— Добровольно он не мог, — говорила женщина. — Его там нашли. Вот номер, мне выдали. Как он мог прекратить?

Ива попросила документ. На листе стояла электронная печать, почти стёршаяся по сгибу. Женщина разгладила его ладонью. Ногти были короткие, кожа на костяшках лопнула от холода. Ива заметила знакомое движение: точно так она разглаживала уведомления о своей сестре, как будто ровная бумага могла быть прочитана иначе.

В базе акт находился. Пожар, задымление, двое погибших, прекращение профиля жилья. Последняя операция произошла автоматически после признания помещения непригодным. Фонд прочёл её как действие владельца, потому что отдельного кода для прекращения профиля без согласия в той версии ещё не было.

— Здесь техническая классификация, — сказала Ива.

— Значит, исправите?

Ива остановилась. Она не могла исправить. Могла выдать пояснение о том, что запись не подтверждает личного действия. Пояснение не отменяло решения фонда. Женщине предстояло вернуться туда, получить новый отказ или запрос, снова принести бумагу. Сын уже не нуждался ни в квартире, ни в деньгах; матери начисляли стоимость вывоза его имущества из непригодного помещения. Ива видела итоговую сумму: платили за шкаф, кровать, два стула и тело, причём тело шло в отдельном разделе, с медицинским тарифом.

Она напечатала пояснение. Женщина прочла первую строку, спросила, что это значит простыми словами. Ива объяснила. Женщина слушала, затем спросила, почему нельзя написать просто, что сын ничего не прекращал, потому что уже умер.

— Нужен документ из регистра смерти, — ответила Ива.

— Я принесла.

— Здесь выписка медицинской службы. Регистр отдельный.

Посетительница положила ладонь на папку. Не закричала. Просто сидела, и Ива чувствовала, как между ними растёт молчание, которое она обязана чем-нибудь заполнить. В общем зале ждали ещё восемь человек. Время приёма истекало.

— Я могу попробовать запросить сама, — сказала Ива.

Женщина сразу выпрямилась. Ива пожалела, что сказала, ещё прежде, чем открыла форму: личный запрос специалиста требовал обоснования. Она указала межведомственное уточнение. Через несколько секунд пришёл отказ по разграничению полномочий. Тогда нашла номер старой версии, выписала ошибочный код и добавила к пояснению страницу технического классификатора. Это не гарантировало ничего. Но с такой страницей фонду было труднее отослать женщину обратно без разбора.

— Вы держите вместе, — сказала Ива. — Не отделяйте. И попросите, чтобы ответ дали по обоим листам.

Женщина забрала папку, поблагодарила. Хотела предложить деньги. Ива отодвинула руку. Небольшая сумма мигнула на запястье посетительницы, та поспешно закрыла. После её ухода Ива сидела, глядя на стол, пока сотрудник зала не напомнил про следующего.

К обеду заболела голова. Она вернулась к собственному месту и открыла шестьдесят второй сектор не по жилому реестру, а по стоимости вывоза имущества. Если сестра погибла, кому-нибудь должны были начислить освобождение помещения. Если её переселили, должен был появиться другой тариф. Деньги иногда сохраняли следы людей там, где люди исчезали из адресов.

Нужной фамилии не оказалось. Слишком просто. Зато нашёлся общий счёт по дому. Семьсот сорок квартир были переданы в единый фонд как неиспользуемые. Дата совпадала с отключением. В строках шло имущество, коротко, без владельцев: мебель, текстиль, бытовые устройства. На каждом уровне нумерация начиналась заново. Сестра жила на сорок третьем. Ива открыла его и нашла список кухонной техники.

Там был старый нагревательный шкаф той модели, которую она сама помогала выбирать. Отличалась только последняя цифра номера. Мог быть чужой. Она знала это. В доме жили тысячи людей, таких шкафов выпускали миллионы. Всё равно смотрела на номер, пока не начала читать в нём то, чего там не было.

Рена принесла ей воду.

— Перестань сегодня.

— Я только этот раздел.

— Ты уже час.

Ива спросила, помнит ли Рена, каким был номер старого приложения. Та сказала, что не помнит. Слишком быстро. Ива посмотрела на неё, и Рена убрала стакан со стола, словно не хотела оставлять даже его.

После обеда вызвали на общее сообщение. Руководитель отдела стоял у экрана. Им предстоял перенос архива на новую платформу, часть разделов временно снималась с пользовательского доступа. «Пользователь» в этом случае включал сотрудников. Отдельно напомнили об ответственности за локальные копии и неучтённые выписки.

Ива держала ладони на коленях. В голове бился номер шкафа. Он находился в разрешённой карточке, она имела право его смотреть. Имела право выписать, если он нужен для работы. Не имела права знать, имеет ли этот номер отношение к её сестре. Различие было настолько точным, что от него трудно было дышать.

В конце руководитель предложил вопросы. Кто-то спросил, сохранятся ли результаты незакрытых дел. Ответили, что да. Рена спросила о графике переноса. Ответили, что график доведут отдельно. Ива не спросила ничего. Понимала, что после её вопроса будут помнить именно её, а не ответ.

К пяти нужный раздел исчез. Открытая вкладка ещё показывала заголовок, но содержимое сменилось серым полем. Ива попробовала вернуться через историю. Система сообщила, что такого адреса не существует. Ива перечитала ответ. Адрес исчез из реестра.

Она встала, пошла к Рене.

— Ты видела. Мы утром смотрели.

Рена подняла глаза. Во взгляде было такое отчаяние, что Ива едва не отступила.

— Может, ты сектор перепутала.

— Не делай так.

Рена молчала. В соседней кабинке кто-то смеялся над служебным поздравлением. На общем экране показывали количество обработанных дел. У отдела был хороший день.

Ива вернулась на место. Из списка контактов открыла Эду Сорн и написала, что по рампе документы переданы. Эда поблагодарила ещё раз. Тогда Ива спросила, работали ли у неё люди из шестьдесят второго сектора. Ответ пришёл не сразу: «Моя сотрудница там жила. До сих пор ищу». Ива положила руки под стол, чтобы не видеть, как дрожат.

Они переписывались до конца смены. Только имена, номера домов, даты последних сообщений. Никаких обещаний, никаких планов. Эда знала одну историю, Ива другую. Вместе они не давали ответа. Но впервые Ива разговаривала с человеком, который не предлагал ей перестать искать.

Вечером она ждала Марка. Приготовила две тарелки, потом решила, что снова поступает глупо: он может не прийти, у него семья. Поставила одну в шкаф. Через минуту достала обратно, рассердившись на себя за эту мелкую игру. Про сестру рассказывать не собиралась. Начнёт с карточек, которые убрали из архива. Это хотя бы относилось к устройствам. Устройства он умел слушать внимательно.

Глава 6

Ива открыла с мокрыми волосами. За её спиной пищал кухонный таймер, из комнаты тянуло пережаренным луком. Она посмотрела на пакет в руке Марка и сказала, что ужин на одного можно растянуть на двоих, но восторга от этого никто не испытает.

— Я не голодный.

— Тогда будешь смотреть.

Он снял обувь на коврике. В квартире Ивы постоянно что-нибудь лежало там, где не должно: транспортная карточка на мойке, бельевая сетка на подоконнике, отвёртка возле кровати. Первые месяцы он принимал это за свободу и радовался, что здесь можно не соблюдать порядок. Потом узнал, сколько у неё бывает смен, и понял, что всё проще.

На столе стояли две тарелки. Он заметил их, но ничего не сказал. Ива вынула из маленькой печи сковороду, обожглась через прихватку и выругалась. Он взял сковороду у неё, поставил на подставку. Под рукавом у Ивы шёл белый рубец: когда-то при замене запорного модуля ей защемило руку. В архив аварий она попала уже после этого. Марк любил проводить по рубцу губами, а она говорила, что ещё немного, и закажет ему копию на мягком полимере.

Они поели, почти не разговаривая. Потом она вымыла посуду, хотя он предлагал сам, и ушла в комнату. На стуле у окна лежали её рабочие брюки. Из кармана торчал пропуск городского архива, на обороте был приклеен выцветший снимок женщины с маленькой Ивой на руках.

После Марк лежал на спине и слушал, как в стене переливается вода. Верхняя квартира получала вечернюю норму. Ива прижалась щекой к его плечу, её волосы холодили кожу. В этом положении ей было неудобно, затекала шея, но несколько минут она всё равно лежала так, а потом отодвигалась. Он никогда не предлагал лечь иначе.

— Ты сегодня где-то не здесь, — сказала она.

— Устал.

— Тогда спи.

— Мне к десяти нужно…

— Я знаю, к скольким тебе нужно.

Он повернул голову. У неё на виске прилип короткий тёмный волос, и ему захотелось убрать его. Он не стал: это выглядело бы ответом на то, на что он отвечать не собирался. Вместо этого рассказал о старухе. Сначала только о приёмнике, о странном соединении с тросовой системой дома, затем про мужчину и девочку. Ива не задавала вопросов. Под конец он понял, что описывает кухню гораздо подробнее, чем нужно, словно подробности могли показать, что он заметил женщину, прежде чем отдал её группе.

— А может, это и правда был сын, — сказал он.

— Ты его спросил?

— Когда?

— Пока не выключил.

Вода в стене перестала течь. Сверху затопали, что-то покатили по полу. На потолке Ивы темнело пятно старой протечки, которое она обводила карандашом, чтобы доказать управляющей службе, что оно растёт.

— Ты думаешь, там ему дали бы сказать правду? — спросил Марк. — Если это постановка, у них всё подготовлено. Документы, фотографии. Голос любой сейчас сделают.

— Наверное.

Её согласие разозлило его сильнее возражения.

— Что «наверное»?

— Марк, я не видела ни женщину, ни сына. Ты мне рассказываешь. Что ты хочешь от меня услышать?

Он сел, поискал ногами брюки. В комнате было прохладно, на колене выступили мелкие бугорки кожи. Ива поднялась тоже, но за одеялом не потянулась.

— Ничего, — сказал он. — Просто рассказываю.

— Хорошо. Ты часто просто рассказываешь. У тебя начальник дурак, Денис достал, жена не понимает, девочка на практике. А я сижу и говорю: да, тяжело.

— Ты же сама спрашиваешь.

— Сегодня не спрашивала.

Он оделся. Ива смотрела на него без злости, и от этого он чувствовал себя особенно нелепо. У порога она принесла ему второй носок, оставшийся под кроватью. Они не ссорились по-настоящему уже несколько месяцев. Для настоящей ссоры требовалось обсуждать, что будет дальше, а дальше у них шёл следующий четверг.

— У нас сегодня в архиве убрали карточки шестьдесят второго сектора, — сказала она, пока он застёгивал куртку. — Все за три года.

— Почему?

— Сказали, перенос формата. Я два месяца их сводила. Утечки, остановки подъёмников, аварийное освещение. Теперь в поиске нет даже номеров. Коллега говорит, что я перепутала сектор. Мы с ней вместе его закрывали, понимаешь? А она уже готова, что я перепутала.

— В центральном остались.

— Может быть.

Он подумал о своём измерении. Служба с неизвестным идентификатором, мгновенный ответ. Контрольная модуляция. Если бы Ива спросила, был ли у него сегодня необычный вызов, он, вероятно, рассказал бы. Но она не спросила, и он не рассказал.

Дома Тим уже спал. Игрушка лежала рядом с подушкой, к задней лапе была примотана ложка. Сава пояснил: ребёнок выполнил механическое укрепление без вмешательства в электронные узлы. Нарушений безопасности не обнаружено. Марк осторожно снял ложку, ослабил крепление и закрепил лапу правильно. На это ушло четыре минуты. Днём ему казалось, что нужно не меньше часа.

Нина сидела за столом, повернув экран от двери. На ней была растянутая домашняя кофта с дыркой под мышкой. Дырку он видел неделю назад и собирался купить новую кофту, но не знал размера: старые Нина выбирала свободнее, новые носила по фигуре. Он всегда вспоминал об этом, когда уже приходилось о чём-нибудь другом оправдываться.

— Закончили проверку? — спросила она.

— Да.

— Тебе не приходило подтверждение на маму? Я поставила тебя контактным на транспорт, у меня завтра приём.

Он открыл сохранённые уведомления. Приходило, дважды. На первое он не ответил в машине, второе увидел у Ивы и убрал с экрана. Заявка на перевозку была закрыта из-за неподтверждённого сопровождающего.

— Сейчас попробую восстановить.

Нина отодвинулась от стола. Молча положила ладони на колени. Марк сел напротив, открыл сохранённую карточку. После закрытия вечернего часа она показывала только последнее расписание; ближайшее время там было через одиннадцать дней. Новую заявку можно было отправить утром.

— Я могу взять служебную, — сказал он. — В обед отвезти.

— На служебной нельзя перевозить человека с медицинским назначением. Ты знаешь.

— Я договорюсь.

— С кем?

Он не знал с кем. Мог позвонить диспетчеру, попросить Дениса, взять машину без отметки. Потом на разборе спросили бы, зачем он рисковал допуском из-за перевозки пожилой женщины, которой официально не требовалась срочная помощь. Он представил этот разговор слишком ясно.

— Я завтра что-нибудь придумаю.

— Не обещай пока.

Нина повернула к нему экран. На нём была очередь пациентов. Она работала сверх смены: нужно было обзвонить тех, кому изменили назначения. На её служебном экране оставались только карточки и кнопка вызова указанного пациента. Домашний интернет закрылся в двадцать один, и любая другая страница теперь показывала время до утра. У каждой фамилии стояло маленькое поле с рекомендуемой формулировкой. «Снижение срочности не означает отказ в помощи». «Отсутствие доступного срока не влияет на ваше право». В трёх карточках из семи адресат уже не отвечал. Она отмечала «Контакт не установлен», и карточка становилась жёлтой.

— Мама знает? — спросил Марк.

— Я сказала, что машина сломалась.

Из комнаты вышла Лея. Остановилась у питьевого крана, налила воду. На лице был след от края учебного датчика. Марк вспомнил про семейное подтверждение, открыл сохранённую форму и при ней заполнил всё до конца. В свободном поле поставил прочерк, отправку назначил на семь утра.

— Заполнил. Утром уйдёт, — сказал он.

— Спасибо.

Она выпила и ушла. Марк вдруг почувствовал нежность к ней такую сильную, что захотел позвать обратно, потрепать по волосам, спросить, что было на занятиях. Но она уже закрыла дверь, а у него на экране осталась строка под формой: «Результат проверки семьи не подлежит обсуждению с заявителем». Он убрал устройство.

Нина снова начала обзвон. Марк слышал, как меняется её голос, когда она называет чужое имя: в нём появлялись тепло и терпение, на которые дома уже не оставалось сил. Он сидел рядом и ждал, не понадобится ли ей что-нибудь. Потом понял, что мешает, и ушёл мыться.

Ночью ему приснилась кухня старухи. Он стоял возле коробки, но никак не мог найти провод. Провода уходили в стену, поднимались к потолку, спускались обратно и были все одинаковыми. За столом терпеливо сидела женщина. Она не просила две минуты, потому что во сне времени у неё было сколько угодно. Проснувшись, Марк услышал, как скрипит зубами Нина, и осторожно положил ладонь ей на плечо. Она перестала, не проснувшись.

Глава 7

В больничный корпус они приехали через восемь дней. За эти восемь дней Марк отвёз тёщу на обследование в такси, которое обошлось дороже двух недель продуктов, отработал субботу за отменённую смену другого наладчика и получил приглашение на обязательную лекцию о признаках профессионального выгорания. В приглашении было сказано, что отсутствие на лекции является одним из признаков.

У входа в больницу очередь двигалась через три рамки. Первую проходили все, вторую только посетители, третью те, у кого не совпадали какие-нибудь данные. У третьей сидел мужчина в пижаме и тапочках. Над запястьем у него завис красный значок. Он показывал рамке больничный браслет и объяснял, что вышел покурить, а его не пускают обратно. Дежурный просил не мешать потоку.

Марк прошёл через служебный вход. В коридоре пахло раствором для пола и сладковатым питанием. На стенах висели изображения здоровых людей, которые почему-то всегда занимались чем-нибудь на улице: бежали, держали ребёнка, поднимались по камням. В своём квартале Марк не помнил места, где можно было бы подняться по камням. Камни были на закрытых технических площадках, и ходить по ним запрещалось.

Заявку создали из-за сбоя мониторов в палате короткого наблюдения. От экранного контура шёл слабый паразитный фон, обычная история для зданий с большим количеством аппаратуры. Марк рассчитывал заменить фильтр и пообедать до того, как в столовой останется только печень. Но у старого лестничного пролёта прибор выделил второй источник. Тот сидел на другой частоте и открывался короткими всплесками.

Денис остался возле неисправного щита. Они работали вдвоём, но за каждую дополнительную утечку полагалась отдельная премия, и делиться поиском без необходимости было не принято. Марк прошёл по коридору, свернул к отделению восстановительной неврологии. Индикатор налился жёлтым. За стеклянной дверью медсестра поднимала с пола упаковку, из которой высыпались длинные трубки. Марк подождал, пока она освободит проход.

— Триста шестая где?

— Там. Вы надолго выключать будете?

— Посмотрим.

— Если дольше минуты, скажите. У нас вторая линия с утра не держит. В этой палате девочка на аппаратной поддержке, без питания оставлять её нельзя.

В триста шестой стояли четыре кровати. Одна была пуста, на двух спали пожилые мужчины, на четвёртой лежала девочка лет одиннадцати. Её волосы сбрили с левой стороны, на коже осталось полукольцо от снятого крепления. Девочка смотрела в потолок, шевеля губами. У изголовья сидел врач с плоским экраном на коленях.

Увидев Марка, он накрыл экран ладонью. Жест получился таким очевидным, что оба на секунду замерли. Прибор в руке Марка продолжал показывать источник. Тот был здесь, в ладонях врача, под обычным серым чехлом.

— Мне нужно проверить оборудование, — сказал Марк.

— Здесь нельзя отключать питание.

— Питание я не трогаю.

Врач посмотрел на прибор. Ему было около пятидесяти, но шея была старше лица: сухая, в глубоких складках, с мелкими красными точками под воротом. На груди висело имя: «Арсен Ладин. Врач восстановительного отделения».

— Давайте выйдем, — сказал он.

— С устройством.

Девочка перестала шевелить губами.

— Он ещё придёт? — спросила она. Голос был низкий, с сипом, совсем не подходивший к маленькому лицу.

— Я рядом, Соль. Сейчас вернусь.

В коридоре Ладин не стал спрашивать, что будет. Он снял чехол и показал экран. На нём была страница на незнакомом языке, рядом медленно разворачивался перевод. Между абзацами стояли изображения нервной ткани и таблица дозировок. В нижнем углу вращался знак подключения.

— Вы понимаете, что открыли? — спросил Марк.

— Да.

— Здесь больные с прямыми интерфейсами. Если что-нибудь уйдёт в общую систему…

— Не уйдёт. Устройство физически отдельно. Я не вчера его сделал.

Марк посмотрел на боковой разъём. Контакты действительно были залиты полимером. Приём шёл через отдельный преобразователь, внутренняя связь отсутствовала. Схема была неграмотная в одном месте и очень аккуратная в остальных: так делают люди, которым показали принцип, а дальше пришлось учиться самим.

— Кто устанавливал?

— Я.

— Все вы сами.

Врач пожал плечами. У него под глазом дёрнулась мышца.

— Девочка после производственной травмы. Попала на экскурсии под транспортную руку. Нам передали, когда купировали кровотечение. По нашей базе восстановление моторной речи для её повреждения не предусмотрено. В этой статье есть протокол. Работает на другом сочетании препаратов, они у нас есть, только по отдельности. Первые слова она сказала вчера.

— Она только что спросила, придёте ли вы. Вы могли её научить фразу повторять.

— Мог. Зачем?

Марк хотел ответить, но врач опустил экран и прислонился затылком к стене. Казалось, ему стало трудно держать голову.

— Простите. Я дежурю вторые сутки. Хотите посмотреть историю? Она здесь наша, обычная. Без внешних подключений.

Он открыл на больничном терминале карточку. Марк увидел фотографию девочки с длинными волосами, сведения о родителях, предприятии, травме. Многое было закрыто профессиональным допуском, но строка прогноза читалась полностью: «Речевая функция не подлежит плановому восстановлению». Следующая строка: «Рекомендована адаптация к допустимому уровню утраты».

— Кто разрешил лечение? — спросил Марк.

— Я назначил симптоматическое. В пределах суточной нормы.

— А если она умрёт?

Ладин повернулся к нему.

— Тогда будут разбираться. Сейчас она не умирает. Сейчас ей говорят, что она больше не сможет разговаривать, и готовят перевод в учебное учреждение для невербальных. Мать уже подписала согласие, чтобы не начисляли сверхсрочное пребывание. Я её отговорил, она отозвала заявление. Завтра ей опять начислят.

Из-за двери раздался звонок. Один из спящих мужчин проснулся и звал сестру. По коридору прошёл андроид с герметичным ящиком, покачивающимся на ремнях. На боку ящика мигало: «Осторожно. Биологический материал». Ладин проводил его взглядом.

— Сколько вам нужно? — спросил Марк.

Врач закрыл лицо ладонью, потом убрал её.

— У меня нет денег.

— Времени сколько? Я про время.

— До следующего решения. Десять дней. Если будет улучшение, я продлю лечение на нашем основании. Тогда мне это уже не понадобится.

Марк стоял, держа прибор между ними. Он мог вызвать группу, как вызывал прежде, и дальше разбираться пришлось бы другим. Врач был взрослый, знал правила, всё сделал сознательно. Кроме того, девочка действительно находилась рядом с сетью, через которую можно было передать опасную последовательность. Существовали реальные случаи, курсы были не выдуманы, фотографии ожогов на нейронных разъёмах он видел сам. Это была достаточная причина. Он знал, как её сформулировать.

Из палаты донёсся низкий, сорванный голос:

— Арсен.

Врач повернул голову.

— Арсен, он не приходит.

Ладин посмотрел на Марка, ожидая разрешения. В этом было что-то настолько скверное, что Марк убрал прибор в карман.

— Идите.

— Вы…

— Идите к ней. Я закончу проверку.

Он вернулся к лестнице, потом свернул в служебную мойку и закрыл дверь. Под раковиной стоял пакет с мокрыми перевязочными материалами; в вентиляции шуршало, как будто кто-то проводил щёткой по бумаге. Марк достал планшет. Руки не дрожали. Он ожидал, что будут дрожать, и это даже помогло бы: можно было бы потом сказать себе, что он действовал в сильном волнении. Вместо этого он спокойно открыл новую заявку, скопировал показания и отредактировал классификацию.

«Наложение частот лечебного оборудования на диагностический канал. Внешний источник не подтверждён». Система потребовала приложить контрольное измерение. Первое измерение показывало источник слишком ясно. Марк вернулся к щиту, попросил Дениса на минуту включить старый блок и записал шум неисправного фильтра. Потом приложил запись к другому акту. Между этими действиями прошло меньше минуты, и вся ложь состояла в том, к какой заявке он отнёс один файл.

— Чего там? — спросил Денис.

— Наводка от аппаратуры.

— Говорю, фильтры надо менять серией. А они по одному. Потом удивляются, что мы дорого стоим.

Марк закрыл акт. Он ожидал, что появится дополнительный запрос, что форму подсветят жёлтым, что из диспетчерской позвонят. Ничего не произошло. В сводке у него стало на одну выполненную работу больше. Денис предложил обедать.

В столовой была печень. Марк взял её, хотя не любил, и съел почти всю. Денис рассказывал про инструктора дочери: молодой парень, раньше служил, теперь учил детей плавать и никогда не повышал голос. Хороший, говорил Денис, сразу видно, человек себя нашёл. Марк слушал и смотрел на свои руки. У ногтя большого пальца оставалась тонкая белая полоска полимера от больничного разъёма. Он соскоблил её вилкой.

На выходе возле третьей рамки уже никого не было. На стуле стояли две тапочки, одна на другой. Марк остановился, потом подумал, что мужчина, конечно, вернулся в отделение в больничной обуви, а эти оставил. Можно было спросить дежурного. Он прошёл мимо.

Вечером Тим попросил починить у зверька звук. Устройство должно было издавать короткий писк, но после установки привода только открывало пасть. Марк сел рядом, вынул питание и посмотрел схему. В звуковой пластине перегорела дорожка. Можно было заменить целиком, но он зачистил контакты и провёл перемычку. На стол сыпались крошечные зелёные хлопья покрытия.