Мёртвый диапазон

Вечером он высадил Дениса возле пересадочного узла и перевёл машину на ручной выбор назначения. Западная линия существовала, но не нуждалась в проверке. Марк заказал санитарную стоянку на час, сдал машину и спустился к пешеходной галерее. До дома Ивы было девятнадцать минут, если проход между старым киноцентром и распределителем белья не закрыли.

Проход был открыт. В нём пахло горячей тканью и мокрым бетоном. Марк купил два напитка в автомате, потом подумал о балансе, вернул один и сразу разозлился на себя. Ива всё равно не любила сладкое. Он не понимал, зачем купил бы ей то, чего она не любила.

Глава 3

На школьный день открытого контура их вызвали обоих. Приглашение было составлено так, будто родители сами попросили о встрече: «Подтверждаем ваше участие в обсуждении образовательного будущего ребёнка». Нина попыталась перенести на следующую неделю, получила отказ, затем на работе ей выдали освобождение на три часа. Из этих трёх часов дорога забирала два с небольшим. Марк предложил забрать её служебной машиной. Для поездки с ребёнком она не годилась, но родительское участие считалось производственно значимым перемещением. Диспетчер одобрил маршрут, не задав ни одного вопроса о том, что именно там будут обсуждать.

Тим ждал возле входа с прозрачной папкой. Другие дети держали такие же. Внутри лежали рисунки, результаты заданий и маленькие листы с отпечатками ладоней. Нина увидела последнюю работу сына: существо на четырёх неровных лапах, очень похожее на его домашнего зверька. Над существом по заданию нужно было написать, чем оно полезно стране. Тим написал: «Если одиноко, оно ходит рядом».

— Сам придумал? — спросила она.

Он кивнул и сразу пояснил, что учительница поправила слово. В первой версии было «грустно». Грусть относилась к состояниям, требующим выяснения причин, а одиночество могло быть временным бытовым обстоятельством. Поэтому «одиноко» разрешили оставить.

В вестибюле стоял низкий стол, на котором показывали, как формируется профессиональная рекомендация. Маленькие человечки на экране выбирали инструменты, проходили задания, росли и занимали места у нарисованных станков. Над станками появлялись зелёные сердечки. Нина приложила запястье, но стол предложил только демонстрационный просмотр. Данные конкретного ребёнка показывали внутри, после подтверждения согласия.

— На что согласия? — спросила она.

Сотрудница у входа улыбнулась. На одном из передних зубов у неё темнел край плохо подобранной накладки.

— На ознакомление с рекомендациями.

— Чтобы ознакомиться, нужно согласиться?

— С обработкой. Вы же уже подписывали при поступлении. Это подтверждение актуальности.

Марк заметил, как Нина набирает воздух для следующего вопроса, и легко коснулся её локтя. Она посмотрела на его руку. Он убрал. Сотрудница продолжала улыбаться, но уже смотрела на следующую семью. Позади них стояли мужчина в форме очистного предприятия и женщина с ребёнком на руках. Ребёнок пытался снять с матери серёжку; та терпела, потому что обе руки были заняты пакетом вещей и маленьким телом.

В классе пахло нагретым полимером. На столах лежали вымытые наборы: щипцы, кубики с разъёмами, цветные пластины. Марк сел на детский стул и сразу понял, что вставать с него будет трудно. Нина устроилась рядом. Тим поставил папку перед собой, выровнял по краю стола и сложил руки так, как требовалось на общих просмотрах.

Учительница начала с успехов группы. Показывала снимки: дети сажали семена в вату, дети держали модели мостов, дети стояли у памятной стены с именами погибших на внешних рубежах. На последнем снимке Тим был закрыт чужой головой. Нина некоторое время пыталась найти его, затем отвернулась к настоящему сыну. Он следил за экраном с таким напряжением, будто от того, куда смотрит сейчас, тоже зависела оценка.

— Мы не ограничиваем выбор, — сказала учительница. — Мы помогаем избежать неудачного выбора. Дети ещё не всегда понимают, что принесёт им пользу во взрослой жизни.

Родители кивали. Мужчина с очистного предприятия поднял руку и спросил, можно ли перевести сына на другую группу, ближе к дому. Учительница ответила, что расположение группы соответствует направлению развития. Мужчина попытался объяснить, сколько времени уходит на дорогу. Она предложила подать заявление в транспортный раздел. На экране за её спиной дети продолжали стоять возле памятной стены, не зная, что кто-то использует их фотографию, пока взрослый не может договориться о дороге до школы.

Потом раздали индивидуальные результаты. У Тима хорошо получались пространственные задачи и восстановление нарушенных связей. Он хуже распознавал последовательности социальных ролей. В одном тесте требовалось расставить по порядку действия семьи при получении защитного уведомления. Тим поставил «помочь старому человеку подняться» раньше «занять установленное место». За это снизили балл.

— Он подумал про бабушку, — сказала Нина.

— Конечно. Мы учитываем семейные обстоятельства.

— Но бабушка сама не встанет.

— В реальной ситуации ей поможет назначенный сопровождающий.

— А если она дома?

Учительница посмотрела в карточку. Лицо её стало немного усталым.

— Здесь абстрактная ситуация. Мы проверяем понимание инструкции. Не способность оказать помощь бабушке.

Марк видел, как Тим опускает голову. Хотел сказать, что сын всё сделал правильно, но это превратило бы мальчика в предмет их спора с учительницей. Поэтому сказал, что дома они ещё раз разберут задание. Тим поднял глаза, и Марк понял, что сын услышал в этом другое: папа тоже считает ответ неправильным.

Практическая часть состояла в сборке маленького подъёмного устройства. Дети должны были руководить, родители выполнять указания. Тим объяснял быстро, показывал на нужные части, поправлял отца, когда тот брал не тот разъём. Марк нарочно ошибся только в первый раз. Вторую ошибку сделал сам: с детского места плохо видел метку. Тим рассердился, затем остановился и предложил развернуть устройство к свету. Учительница отметила что-то у себя.

У соседнего стола ребёнок всё время говорил матери «не так». Она переставляла кубики, у неё тряслись пальцы. Отец в форме очистного предприятия сидел неподвижно. Наконец он забрал деталь и поставил сам, молча, с силой. Датчик выдал ошибку. Ребёнок начал плакать. Мужчина сказал, что это дурацкая игрушка, потом сразу поднял голову, проверяя, кто услышал.

Учительница подошла к ним. Говорила тихо. Через минуту мать подписала что-то на её экране. Отец встал и вышел в коридор. На детском столе осталось недостроенное устройство, напоминавшее ловушку для мышей. Марк отвернулся, потому что поймал себя на желании подсмотреть фамилию семьи.

Их собственный подъёмник заработал. Тим поднял маленькую грузовую площадку, опустил, снова поднял. На экране вспыхнуло: «Совместная задача выполнена». Нина улыбнулась сыну. Он улыбнулся в ответ, но продолжал держать пальцы возле кнопки, ожидая, не нужно ли сделать что-нибудь ещё.

После занятия Марка и Нину пригласили к консультанту. Тима увели в общую игровую комнату. Консультант был молодым, с гладкими ладонями. На столе стоял стакан с чайным пакетиком, который давно перестал окрашивать воду. Он объяснил, что технические склонности мальчика позволяют расширить практическую нагрузку. Дополнительные занятия проходили два раза в неделю, в другой башне. Семья получала транспортную скидку.

Нина спросила, обязательно ли соглашаться. Консультант ответил, что отказ не ограничивает базовое образование. Марк уже научился слышать слово «базовое». Оно появлялось там, где человеку собирались оставить ровно столько, чтобы он не мог сказать, что ему совсем ничего не дали.

— А потом можно перестать? — спросил он.

— Нужно понимать причину. Если ребёнок перегружен, корректируем. Если изменилась семейная ситуация, рассматриваем. Просто прекращать нежелательно: места планируются заранее.

— А если ему не понравится?

— Обычно детям нравится то, что у них получается.

Консультант развернул соглашение. В нём было четыре страницы. Первые две описывали материалы и безопасность. На третьей родители подтверждали содействие выбранной траектории. На четвёртой перечислялись возможные удержания при неисполнении графика. Нина прочитала сумму и перевела взгляд на Марка.

— Мы дома обсудим.

— Конечно. Подписать можно до конца вечернего окна. Потом группа закрывается.

Марк спросил, когда она откроется снова. Консультант сказал, что на следующий учебный период, но состав предложений изменится. За дверью кто-то двигал стулья. Детское занятие закончилось, помещение готовили к следующей группе. Консультант уже собрал их бумаги в ровную стопку и положил пальцы сверху, показывая, что встреча завершена.

Тим бежал по галерее впереди них. Папка билась о ногу, края листов внутри разъехались. На подходе к подъёмнику он остановился и спросил, возьмут ли его в мастерскую. Нина посмотрела на Марка. Марк сказал, что сначала нужно узнать расписание.

— Они же дали расписание, — ответил Тим.

— Посмотрим вместе.

— Я хочу.

Он произнёс это обиженно, как будто родители удерживали его от удовольствия. Марк вспомнил, как любил отцовскую мастерскую, тяжёлые инструменты, настоящий свет над верстаком. Если бы его самого в девять лет позвали туда дважды в неделю, он тоже не стал бы слушать разговоры о соглашении. Он взял сына за руку и сказал, что они обязательно разберутся.

В машине Нина молчала. Потом попросила остановить у аптеки, чтобы взять матери лекарства до конца льготного срока. Марк показал на разрешённый маршрут: остановка не входила в родительское освобождение. Оба посмотрели на экран. До возвращения Нины на работу оставалось одиннадцать минут.

— Потом, — сказала она.

Тим сидел сзади и читал перечень инструментов в мастерской. Иногда называл незнакомое слово, и Марк объяснял. По дороге сын узнал, что такое люфт, допуск и заусенец. На слове «допуск» Нина тихо засмеялась, но, когда Марк повернулся, уже смотрела в окно.

Соглашение они подписали в двадцать пятьдесят шесть. Обсуждали не содержание, а то, кто будет забирать сына после работы. Тим сидел в комнате, не ложился, пока не узнал ответ. Когда услышал, что пойдёт, выбежал на кухню и обнял их обоих. Марк держал его за спину и чувствовал, как под футболкой быстро стучит маленькое сердце.

Когда сын ушёл спать, Марк ещё раз открыл соглашение. Оно уже было принято. Подпись больше не выделялась цветом, и отменить её в этом окне было нельзя. Он закрыл документ, не разбудив Нину.

Глава 4

Нина начинала приём с тех, кто звонил повторно. Не потому, что их состояние было тяжелее, а потому, что повторное обращение ухудшало показатель разрешения вопросов. У человека, который ещё не звонил, вопрос мог существовать сколько угодно. На экране он появлялся только после регистрации. Поэтому начальница просила сотрудников быть внимательнее к первичным формулировкам: лишний вопрос, внесённый в карточку, требовал лишнего решения.

Первый мужчина говорил очень тихо. Нина прибавила звук, потом убрала: слышно стало не лучше, только ближе. За его плечом работал кислородный аппарат. На столе стояла миска с недоеденной кашей, а рядом лежали ножницы с раскрытыми концами. Он объяснял, что больше не может сам менять трубку. К нему приходила соседка, но соседку перевели в другую смену. Нужно было назначить помощника.

В карточке имелось назначение помощника: два раза в месяц. Мужчина просил два раза в неделю. Разница составляла шесть посещений. Нина открыла расчёт и поняла, что сумма удержания почти равнялась его выплате по нетрудоспособности. Она могла повысить категорию, если получит подтверждение врача. Врач принимал удалённо. Чтобы оценить состояние, ему требовалось, чтобы пациент встал, прошёл несколько шагов и показал датчик дыхания.

— Вы сможете встать? — спросила Нина.

Мужчина смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на ножницы.

— Если встану, вы скажете, что мне не надо помогать?

— Не я решаю.

Она произнесла это раньше, чем успела остановиться. Мужчина кивнул с видом человека, который услышал знакомое. Нина попросила оставить соединение. Служебный вызов не относился к его утреннему часу, но только пока она держала карточку открытой. Если он отключится, сам позвонить сможет лишь вечером. Она поставила консультацию на срочный просмотр и написала врачу, что демонстрация ходьбы может быть опасна.

Ответ пришёл через четыре минуты. «Дистанционная оценка без функциональной пробы неинформативна». Врач не был плохим. Нина знала его лично, они учились на одном курсе повышения квалификации. Когда-то он остановил у неё кровотечение из носа холодной салфеткой, которую принёс из туалета, и сидел рядом, пока не прошло. Сейчас он вёл одновременно восемь удалённых просмотров и отвечал теми фразами, которые успевал выбрать.

— Я поставлю дополнительный визит, — сказала Нина мужчине. — Один. Пока так.

Он спросил, сколько удержат. Она назвала сумму. Дальше он молчал так долго, что Нина проверила, не пропала ли связь. Затем сказал, что обойдётся. Она попыталась объяснить, что можно разбить платёж. Он ответил, что от этого денег не прибавится, и попросил закрыть вопрос.

В карточке для такого случая существовал пункт «Гражданин отказался от предложенной помощи». Нина навела палец, потом открыла примечание и вписала стоимость. Программа предупредила, что свободное пояснение не влияет на итоговую классификацию. Она сохранила всё равно. Потом выбрала отказ. Другого подходящего пункта не было.

В соседней кабинке сотрудница по имени Села разговаривала с матерью младенца. Голоса матери не было слышно, только Селу: «Не кладите ничего в рот. Не кладите. Подложите под плечо, а не под голову». За разделителем кто-то кашлял, и из-за кашля Нина не сразу поняла, что у Селы закончилась карточка, а она всё продолжает говорить. На экране у той горело красное: лимит консультирования превышен.

После вызова Села сидела неподвижно. Потом попросила у Нины воды.

— Дышит? — спросила Нина.

— Да. Но она там одна. Робот не пускает к ребёнку: мать в ограниченном допуске, а няня не отвечает.

— Что за ограничение?

— Не знаю. Она поссорилась с кем-то. Робот считает, что контакт противопоказан до оценки. Я слышала, как ребёнок…

Она оборвала фразу, выпила. Начальница вышла из дальнего кабинета и попросила Селу закрыть примечание в карточке. Пока оно оставалось открытым, бригада не видела завершённого статуса. Села пошла закрывать. Нина хотела предложить подменить её на следующем вызове, но в собственной очереди уже мигал таймер просрочки.

Второй пациент оказался женщиной двадцати семи лет с опухолью, которую вовремя не заметили. Формально направление на обследование она получила в срок. Сам срок назначили на шесть месяцев вперёд. Потом заболел специалист, очередь сместилась, исследование состоялось ещё через пять недель. К моменту результата показания изменились: операция уже не предлагалась. На экране у женщины было красивое лицо, худое и спокойное. Она спрашивала, можно ли получить обезболивание, не требующее постоянного наблюдения.

Нина открыла назначения. Более сильный препарат выдавался вместе с устройством контроля, устройство оплачивалось отдельно. Отдельно оплачивалось и наблюдение за его показаниями. Женщина считалась временно нетрудоспособной, но не освобождённой от обязательств по жилью. После удержаний на устройство не хватало.

— Я не хочу умирать от боли, — сказала она.

Нина остановилась. Обычно люди не произносили таких фраз сразу. Объясняли, что не могут спать, что плохо помогает, что нужно встать на смену. Эта сказала именно то, что хотела. И Нине пришлось слышать, не прячась за перечислением симптомов.

— Я посмотрю другой вариант.

— Вы уже смотрели. Вчера.

Нина раскрыла историю и увидела собственную подпись. Вчера она действительно говорила с этой женщиной. За предыдущую смену было семьдесят два разговора. Нина помнила пакетики каши, которые покупала домой, помнила, где не работал переход, помнила чужого ребёнка в лифте. Лица женщины не помнила.

— Да, — сказала она. — Простите. Сейчас открою.

Женщина ждала. Нина отправила запрос на благотворительный ресурс. Фонд поддержки возвращал до трети расходов при выполнении условий публичной отчётности. Пациенту требовалось записать короткое обращение с благодарностью, согласиться на использование изображения и подтвердить отсутствие претензий к предшествующему лечению. Последнее не отменяло права жаловаться на бумаге, поясняло примечание. Просто фонд не мог помогать людям, вовлечённым в спор с медицинской системой.

Нина не показала форму сразу. Перечитала, будто надеялась, что увидела не то. Потом сказала, что есть частичное покрытие. Женщина спросила, что нужно сделать. Нина перечислила условия, остановилась на последнем, повторила медленнее.

— А если я не согласна, что меня правильно лечили?

— Тогда по этой программе не получится.

— Но мне дали срок слишком поздно.

— Я понимаю.

— Вы же видите, когда я обращалась.

— Вижу.

Женщина прикрыла рот ладонью. Нина решила, что та плачет, но потом услышала короткий смешок.

— Я должна сказать спасибо, чтобы мне дали не орать?

В кабинках было шумно. Звукоизоляция гасила голоса пациентов, но не сотрудников. За стенкой кто-то объяснял, что право на лечение сохраняется в полном объёме. Начальница отчитывала техника за задержку обновления. В этом обычном рабочем шуме Нина слышала фразу женщины совершенно отчётливо, словно та находилась у неё за столом.

Она могла сказать, что публичная отчётность добровольная. Так было написано в форме. Не сказала.

— Можете записать коротко. Не надо говорить больше, чем в обязательном тексте.

Женщина убрала руку и спросила, где посмотреть текст. Нина отправила. Через минуту пациентка подтвердила согласие. Карточка стала зелёной. Над ней появилась отметка успешно разрешённого обращения.

На перерыве Нина вышла к питьевому автомату. Села стояла там же, держала пустую кружку и разглядывала дно. Нина спросила, есть ли у неё что-нибудь поесть. Та ответила, что не хочется. Они постояли, потом каждая вернулась к своей очереди. Съесть даже бутерброд требовалось в выделенном помещении: крошки возле терминала считались риском заражения оборудования. Нина подумала, что оборудование у них берегут тщательнее, чем людей, и сразу почувствовала стыд за банальность этой мысли. Она уже приходила ей много раз и ни разу ничего не изменила.

Перед концом смены начальница позвала её в кабинет. На столе лежал отчёт по свободным примечаниям. У Нины их стало больше, чем у остальных. Начальница не ругалась, попросила сесть.

— Ты зачем стоимость вписываешь в отказы?

— Потому что из-за стоимости отказываются.

— Стоимость есть в системе.

— В итоговой карточке её нет.

— Итоговая карточка нужна для классификации, а не для повторения финансовых сведений.

У начальницы был больной муж. Нина знала, что та иногда уходила ночевать в больничный корпус, потому что дома ему становилось хуже и не удавалось вызвать перевозку. На краю стола лежал маленький ингалятор, который она забывала убрать после звонков. В разговоре участвовали две женщины, каждая могла рассказать про такую же систему в своей семье. Вместо этого они обсуждали, как правильно не повторять финансовые сведения.

— Отказ ведь не добровольный, — сказала Нина.

Начальница вздохнула.

— У человека есть предложение. Он может принять, может отказаться. Нам надо зафиксировать результат. Ты хочешь придумать третью кнопку?

— Хочу.

Слово выскочило неожиданно. Нина сама удивилась. Начальница посмотрела на дверь, затем тихо сказала:

— Тогда напиши предложение по интерфейсу. По нормальной форме. Не надо заставлять каждого исполнителя разбирать твои пояснения. Они же потом звонят ещё раз, потому что карточка не закрыта.

Нина кивнула. Ей дали выход без замечания, и она должна была почувствовать облегчение. В коридоре увидела женщину из отдела регистрации, которая несла поднос с растением. Растение выставляли в вестибюле на время проверки благополучия персонала. У него была пластиковая бирка с рекомендацией полива. Настоящие листья, тяжёлая земля, треснувший горшок. Женщина держала его осторожно, прижимая к груди.

Нина догнала её, предложила открыть дверь. Та поблагодарила и прошла с растением в вестибюль. Нина подержала створку, пока женщина устраивала горшок на тумбе. Та ещё раз сказала спасибо. Возвращаться к очереди стало немного легче.

Дома она открыла форму предложения по интерфейсу. До конца вечернего часа оставалось семнадцать минут. Нужно было объяснить проблему, указать существующий процесс, предложить изменение, оценить риски внедрения. Нина написала: «Отказ по причине невозможности оплаты не должен учитываться как отказ от лечения». Программа сообщила, что тема относится к финансовой доступности, и перенаправила её в другой раздел. Там предложение требовалось начинать с номера действующей программы.

Нина сохранила текст в личной памяти. На следующее утро не успела к нему вернуться. Через неделю обнаружила файл среди фотографий Тима и удалила: боялась случайно отправить не туда. Фразу помнила целиком. От этого ей казалось, что она ещё сможет написать, когда найдёт время.

Глава 5

В архив Ива приходила через боковой вход. Главный открывался для посетителей в девять, а у сотрудников день начинался в восемь тридцать: нужно было успеть занять место, включить терминал и подтвердить, что состояние соответствует работе с чувствительными сведениями. Состояние проверяли тремя вопросами. Испытываете ли вы сильное эмоциональное возбуждение. Употребляли ли средства, влияющие на внимание. Находитесь ли в личной связи с участниками рассматриваемых событий. Если ответить на последний вопрос честно, Ива не смогла бы открыть почти ничего, ради чего перешла сюда четыре года назад.

Она отвечала «нет» на все три. Сначала от этого болел живот, потом перестал. Ни один из ответов не сделал её человеком, которому позволялось узнать, где сестра. Ответы только давали доступ к спискам сломанных лифтов.

На её столе лежал бумажный запрос с приграничного склада. Заведующая просила восстановить историю повреждения грузовой рампы. Подрядчик утверждал, что трещина существовала до ремонта; склад говорил, что до ремонта её не было. Подписи в акте стояли с обеих сторон. Теперь стоимость исправления хотели удержать из начислений работников, которые принимали смену. Семеро работников не имели отношения к ремонту, но присутствовали на объекте, когда трещину обнаружили.

Ива открыла первый снимок. На сером металле ничего не было видно. Второй снимок сделали с другого угла; в тени проходила тонкая линия. Третий пришёл повреждённым. Можно было написать, что установить время появления трещины невозможно, и закрыть дело. Тогда удержание сохранилось бы: при отсутствии подтверждения ответственность оставалась на текущем пользователе. Чтобы отменить её, требовалось доказать, что виноват кто-нибудь другой.

Склад назывался Сорн. Вернее, Сорн была фамилией заведующей, но в переписке все писали «склад Сорн», потому что сама заведующая отвечала быстрее любой службы. Её звали Эда. Ива читала сообщения этой женщины второй год и ни разу не видела её лица. По фразам представляла большую, уверенную, с тяжёлыми руками. Из присланной однажды фотографии поняла, что руки были тонкие.

В восьмой карточке нашлось то, что нужно: сотрудник подрядчика запросил усиление рампы ещё до приёмки. Ива сверила номер, приложила копию к ответу и отправила. Через минуту Эда прислала: «Вы спасли семерым людям месяц еды». Ива закрыла сообщение, потому что такие слова неприятно было видеть в обычном рабочем окне. Она не спасала. Нашла документ, который не удалили.

За соседним столом работала Рена. У неё всегда были холодные руки, и она грела их под мышками, пока загружались файлы. Рена знала, зачем Ива спрашивает про шестьдесят второй сектор. Сама однажды нашла обходной список и не стала включать запрос в общий журнал. За это Ива была ей благодарна и потому не могла простить, когда Рена позже стала делать вид, что они никогда этот сектор не смотрели.

— Твои опять? — спросила Рена, заметив обозначение округа на экране.

— Обычная сверка.

— У них всё теперь в закрытом приложении. Не трать время.

— А где само приложение?

Рена поджала пальцы под мышкой.

— Ива.

В имени прозвучало предупреждение и просьба оставить её в покое. Ива отвела глаза к экрану. Она ненавидела себя за то, что каждый раз надеялась: может быть, сегодня Рена решится. В этой надежде было удобно забывать, что у коллеги двое детей и муж с временным трудовым профилем. Одна лишняя проверка могла лишить их возможности жить в одной квартире. Ива знала это и всё равно хотела, чтобы Рена помогла ещё раз.