Мёртвый диапазон

На второй неделе Лея делала доклад. Её зачислили на практику, и перед началом требовалось пройти обзор внешней транспортной среды. Она сидела на полу в комнате, вокруг неё стояли проекции карт. Эйра занимала всю стену: два огромных материковых массива, мелкие острова, белые кольца полярных зон. Страна Марка была окрашена тёмно-синим. Остальные страны были разного оттенка серого.

Он остановился в дверях. На глобусе Вельт занимал не так много места, как он привык думать. Пояса освоенной суши уходили далеко за границы, за них протягивались дороги, чужие названия, обозначения портов. В школе он учил это всё. Просто потом перестал представлять.

— У тебя внешний обзор? — спросил он.

— Ага. Мне досталась Сейра.

Он поискал её на карте. Узкая страна лежала на побережье, примыкая к Вельту через ступенчатую пограничную зону.

— С населением сколько?

— Сто сорок миллионов.

— Мало.

— Для них много. Они не могут обеспечить даже нормальное семейное размещение. Совместные помещения, ограниченные санитарные ресурсы. У меня есть фотографии.

Марк сел на край кровати. Дочь вывела изображение длинного здания с чёрными отверстиями окон. У стены сидели люди. Подпись сообщала: «Обычная среда проживания трудового населения Сейры». Не было ни города, ни даты. Он спросил о дате.

— Это из учебной базы, — сказала Лея.

— Я понимаю. Когда снято?

Она раскрыла сведения. Там стоял номер образовательного допуска и дата последней проверки. Марк почувствовал, как дочь начинает сердиться, и вместо следующего вопроса предложил помочь со схемой транспортных развязок. Она отказалась.

Вечером он нашёл на записанном погодном фрагменте название Сейры. Раньше не обратил внимания: оно на секунду появлялось у края. За женщиной, читавшей прогноз, была видна площадь и остановка. Рядом с остановкой молодой мужчина, стоя под дождём, разворачивал зонт. Никакой другой информации о семейном размещении запись не давала. Марк несколько раз увеличивал угол, словно под зонтом можно было найти доказательство существования у человека дома.

Он понимал, насколько это глупо. У них тоже показывали новые жилые комплексы, никогда не снимая служебные уровни. Любая страна могла выставить красивую площадь для чужой камеры. Наверняка так и было. Он выключил прибор и пошёл на кухню, но ночью вернулся, включил снова и записал название остановки.

Через три дня в технической зоне узла начались работы. На дверь повесили уведомление о замене персональных допусков. Приставленного дежурного Марк не знал. Пройти по старому разрешению не удалось: система требовала подтверждения начальника смены. Он сказал, что заявка плановая, и ему предложили вернуться после уточнения.

Марк ушёл с таким видом, будто торопился на другую работу. До машины дошёл спокойно, не оглядываясь. Только в кабине понял, что у него мокрая спина. Вспомнил два подключения, записанные как обогрев, и попытался представить, какой разговор уже идёт наверху. Кто-нибудь видел лишнюю нагрузку. Потом сверили время. Потом запросили записи с площадки.

Денис сидел в машине и ел сухое печенье из пакета.

— Не пустили? — спросил он.

— Ага.

— Я утром говорил, ты слушаешь вообще? Там охлаждение меняют. Нам сегодня на шестую ветку. Возьми, а то я всё съем.

Марк взял печенье. Крошки прилипли к мокрой ладони. Новость о замене охлаждения была в общей рассылке, он нашёл её тут же. Официальная заявка, подрядчик, сроки. Он успокоился, затем понял, что это не доказывает ничего, и перестал успокаиваться. До конца смены следил за Денисом: какие тот задаёт вопросы, кому отвечает, надолго ли отходит. К вечеру от этого слежения друг стал казаться незнакомым, неприятным человеком.

На прощание Денис спросил, не болит ли колено.

— Ты с утра белый. Может, сходишь уже нормально к врачу?

Марк посмотрел на него и ответил, что сходит. Денис сунул ему остаток печенья для Тима.

Дома он впервые попытался найти человека, чей сигнал принимал. Не абстрактное изображение из иностранной передачи, а того, кто мог ответить. Для двустороннего подключения требовался передатчик, и его в старом анализаторе не было. Можно было собрать модуль. Понадобились бы три детали из служебного запаса и одна из свободной продажи. Покупку записали бы в профиль. Он открыл магазин, нашёл нужную деталь, долго смотрел на неё и закрыл.

Потом вынул из разобранного детского зверька дешёвый излучатель, осмотрел и положил обратно. Тим спал через стену. В тишине было слышно, как он поворачивается и задевает рукой край кровати. Марк сидел над игрушкой, пока Нина не позвала его ложиться. Она решила, что он опять чинит её для сына, и на этот раз в её голосе было тепло.

Глава 11

На практику Лея пришла в прокатных ботинках. Нина всё-таки успела заказать новые, но размер не подошёл, а вернуть можно было только после осмотра специалистом. На осмотр отвели десять дней. Дочь сказала, что подождёт, забрала из пункта проката другую пару и утром спрятала под брюками потёртый край. Никому на площадке не было дела до того, новые у неё ботинки или нет. Их проверяли на сцепление, точно как предупреждала мать.

Прибор сжал подошвы, выдал допуск. Девочку перед ней развернули: один ботинок держал хуже другого. Она объясняла, что вчера всё работало. Сотрудник предложил воспользоваться исправной обувью. У девочки другой не было. Она стояла за рамкой, прижимая к животу сумку, пока остальные проходили мимо. Лея поймала её взгляд и отвернулась. Пройти назад и спросить, как её зовут, означало бы пропустить собственную очередь.

Внутри было холодно. На учебных изображениях транспортный центр показывали с высоты: светящиеся линии, чистые платформы, серебристые машины. Здесь пахло смазкой и мокрыми подошвами. Вдоль стены стояли шкафы с запасными креплениями. Некоторые дверцы не закрывались, их стянули ремнями. Учебная группа получила одинаковые жилеты, вымытые так часто, что надпись на груди превратилась в белое пятно.

Руководитель практики представился Нолем. Сказал, что им здесь не будут объяснять теорию вместо института. Задача простая: увидеть, что происходит, когда решение на экране перестаёт соответствовать железу под ногами. Лея обрадовалась этой фразе. В ней слышалась настоящая работа, та, за которой она сюда и хотела.

Первое задание было на остановленной платформе. Ноль показывал сцепной узел, просил каждого найти аварийное размыкание. Большинство нашло быстро. Лея помнила схему от Романа и указала на вторую рукоять, закрытую кожухом. Ноль посмотрел внимательно, спросил, откуда она знает старую серию. Девушка ответила, что знакомый работает в логистике.

— Хороший знакомый, — сказал Ноль. — Только не повторяй всё, что тебе показывают. На действующей линии эту рукоять без предупреждения не трогаем.

Он объяснил, почему: при размыкании менялось распределение тяги, соседняя секция получала нагрузку. Лея слушала, не отрывая глаз. Это было интересно, понятно, связано одно с другим. В такие минуты она не думала ни о проверке семьи, ни о маминых деньгах. Хотела только научиться.

После перерыва их привели в зал сопровождения пассажирских маршрутов. Здесь сидели люди перед несколькими экранами. Обычный интернет на этих устройствах не открывался, личных сообщений не было. Только линии, состояния машин, разрешения прохода. Но было ощущение непрерывной жизни, которого не хватало в домашней сети: всё двигалось и отвечало в любое время. Лея подумала, что могла бы работать здесь ночами, если разрешат.

На одном экране остановился пассажирский подъёмник. Причина была выделена жёлтым: группа не подтверждена территориально. На платформе стояли сорок шесть человек. Оператор открыл список, проверил три записи, отправил запрос. Маршрут оставался закрытым. Человек в центре группы поднял руку, будто оператор мог увидеть его сквозь линию на карте.

— А почему остальные стоят? — спросила Лея.

— Общая ведомость, — ответил Ноль. — Пока не разнесут по профилям, группа единая.

— Их можно выпустить?

— Можно. Тогда пересобираешь всю группу. А у нас окно на следующий подъём. Проще дождаться подтверждения.

На экране люди стояли неподвижно, прижатые к ограждению. У одного был маленький ребёнок на руках. Ребёнок тянулся к чему-то за кадром. Ноль показал следующую линию, где задержка уже влияла на распределение машин. Он не был равнодушным. Как раз наоборот: объяснял, сколько людей не доедет дальше, если сейчас принимать решение только ради одной платформы. Лея кивнула, хотя продолжала смотреть на ребёнка.

Оператор получил ответ, выделил одну фамилию. Мужчина, которому она принадлежала, работал на соседнем предприятии, и новое назначение ещё не синхронизировалось с жильём. Право на дорогу существовало в одной базе и отсутствовало в другой. Для него требовалось ручное подтверждение ответственного.

— Так это не его ошибка, — сказала Лея.

— Никто и не говорит, что его.

— Но его не пускают.

Ноль посмотрел на неё, затем повернулся к экрану.

— Мы не выясняем вину. Мы обеспечиваем соответствие. Не путай одно с другим.

Через девять минут группу пропустили. По меркам линии задержка считалась допустимой. Лея увидела, как оператор закрыл карточку, и вдруг поняла, что за все девять минут никто не сообщил стоявшим людям, чего они ждут. Они просто ждали. Можно было включить сообщение, но тогда кто-нибудь должен был выбрать правильное объяснение, а правильное объяснение требовало лишнего времени.

В конце смены Ноль дал им учебный тест. Две колонки: нарушение маршрута и корректирующее действие. В последнем пункте стояло «пассажир не согласен с решением автоматического контроля». Ответы предлагали повторить проверку, вызвать представителя режима, предоставить пассажиру право самостоятельного продолжения пути. Лея выбрала повторную проверку. Программа подсветила ответ как неполный. При сохранении несогласия требовался представитель режима.

Она исправила. Не потому, что испугалась плохой оценки. В транспортной системе нельзя было оставлять человеку возможность спорить с машиной бесконечно: за ним стояли другие, линии рассчитывались, всё было связано. Лея объяснила себе это и почувствовала, что справилась с чем-то взрослым.

На выходе она увидела девочку, которую утром не пустили из-за обуви. Та сидела в вестибюле, опустив голову на сумку. Не ушла. Лея замедлила шаг, потом всё-таки подошла.

— Тебе выдали другую пару?

Девочка подняла лицо. Щёки были красные, хотя в вестибюле оставалось холодно.

— Не могут. У меня профиль заказа закрыт, пока эти не верну.

— Так верни.

— А как доехать? Сюда без нормального сцепления назад не выпустят на наружный переход. Мне нужно, чтобы кто-нибудь принёс. Мама вечером сможет.

Лея стояла, не понимая. Ботинки были достаточно хорошими, чтобы девочка прошла по ним до центра, но теперь система уже знала, что один не держит, и не могла выпустить её обратно. До восьми мать работала в другой башне. До восьми не было личной связи. На учебной линии разрешили передать уведомление, но оно попадало в утренний или вечерний час получателя, как обычное сообщение.

— А сотрудник не может провести?

— Может, наверное. Только никто не назначен.

Девочку звали Тася. Она поступала на ту же специальность. Лея села рядом, хотя по домашнему расписанию должна была уже уходить к подъёмнику. Сохранила у себя номер её группы, попробовала найти Ноля. Личная связь не работала, рабочий контакт для практикантов открывался только в пределах занятия. Занятие закончилось.

— Я могу твои донести, — сказала Лея.

— А себе что?

Лея сняла один ботинок, показала маркировку проката. Размер не совпадал, разница была почти в два номера. Можно было надеть большие, затянуть потуже. Но вернуть их следовало до закрытия пункта, а за нарушение условий проката удерживали залог. Тася посмотрела и покачала головой.

— Ты тоже не свои купила?

— Наши не подошли.

— У меня вообще не купили.

Это прозвучало без обиды, просто как уточнение. Лея обрадовалась, что не сказала раньше про заказанный размер. Теперь молчать казалось легче, чем объяснять, почему у одних дома лежит лишняя пара, а другая девочка ждёт в вестибюле с утра.

Они просидели ещё полчаса. Тася рассказывала о брате, которого распределили на монтаж верхних оболочек. Он хотел в наземную механику, плохо переносил высоту. Но по тестам оказался подходящим. Теперь спал с включённым светом, потому что в темноте начинало казаться, что кровать движется. Лея спросила, не пробовал ли он поменять назначение. Тася посмотрела на неё с удивлением.

— Как?

Лея не знала. В учебном материале упоминались корректировки траектории, работа с индивидуальными склонностями. Она стала объяснять, но по лицу Таси увидела, что говорит чужими словами. Та не спорила. Только сказала, что брату всё это объясняли тоже.

В двадцать ноль одну пришло сообщение Нины: «Где ты?» Лея ответила, что помогает человеку с обувью. Мать сразу позвонила. Испугалась, спросила, кто там ещё, знает ли преподаватель. Лея сказала, что знает. Это было неправдой. Ноль не знал, а найти его они не смогли.

Мать Таси приехала в двадцать тридцать. Привезла старые ботинки брата. Размер был совсем чужой, но подошвы прошли тест. Тася подтянула ремни до предела, встала и едва не потеряла одну пятку. Её мать спросила, нельзя ли ручное сопровождение, раз ребёнок всё равно целый день просидел у них. Сотрудник показал на зелёный допуск: теперь препятствий для выхода не было. Назначать сопровождение оснований не имелось.

На наружном переходе Тася шла мелкими шагами. Мать держала её под локоть. Лея попрощалась, свернула на свой маршрут и увидела в стекле отражение прокатных ботинок. Они держали хорошо. День назад ей было стыдно за их потёртые края. Теперь она не могла вспомнить, почему это казалось таким важным.

Дома Марк спросил, как практика. Лея сняла сумку, начала рассказывать про вторую рукоять сцепления. Он оживился, попросил схему, предложил показать на детали, которая была у него в ящике. Она почти рассказала про Тасю и её брата. Потом подумала, что отец опять пошутит про разрешение на подошву, а ей не хотелось, чтобы всё случившееся превратилось в шутку. Ответила, что было интересно.

Позже Нина спросила, кому она помогала. Лея назвала имя и объяснила про ботинки. Мать слушала молча. В конце сказала, что в следующий раз нужно сразу звать ответственного взрослого. Лея напомнила, что ответственного не было. Нина собралась возразить, потом закрыла рот. Девушка заметила это и впервые за вечер почувствовала, что её рассказ дошёл до человека целиком.

Глава 12

На семейный участок они поехали вдвоём с Тимом. Разрешение пришло неожиданно, на субботнее утро, и действовало только для двух профилей. Нина работала, у Леи была практика. Ехать без них Марк сначала не хотел, потом вспомнил, что следующие свободные места в маршрутном окне могут появиться через полгода. Достал отцовский ключ, похожий на короткую плоскую ложку, и положил в сумку.

Тим никогда не был на этом участке. На фотографиях он видел дом, старый бак, белую полосу грунтовой дороги. Спросил, будет ли там земля, которую можно трогать. Марк сказал, что будет. Сын сразу собрал маленькую коробку, чтобы привезти немного домой для семечек. Нина услышала, начала объяснять про санитарные ограничения, затем махнула рукой. Сказала, чтобы не сыпали в карманы.

Дорога начиналась с обычного подъёмника. Потом они пересели на скоростную платформу, которая вышла из жилого пояса и пошла вдоль пустых сооружений. Тим прижимался к стеклу. Между опорами росли тёмные заросли, над водой стоял белый пар. Марк не знал, туман это или сброс. Сын спросил, и он ответил, что не уверен. Раньше сказал бы что-нибудь сразу.

За городом платформа не ускорилась. Наоборот, шла медленнее, пропуская грузовые составы. Восемь минут до контрольной точки, двенадцать ожидания, затем ещё пятнадцать. Общее расстояние было небольшим, но время складывалось из решений, которых они не видели. В утреннее окно Тим хотел написать матери. Марк открыл терминал и понял, что личный канал здесь не поддерживается: маршрут относился к зоне ограниченного покрытия. Час всё равно шёл. Компенсация за отсутствие покрытия не предусматривалась.

— Мы потом позвоним? — спросил сын.

— Вечером.

— А почему час не остановится?

— Потому что у всех одинаковое время.

— Но у нас его нет.

Марк посмотрел на серый круг связи. До восьми оставалось девятнадцать минут. Система знала их местоположение, право на маршрут, назначение поездки и остаток времени в зоне участка. Но не могла предоставить ему девятнадцать минут в другое время. Или не собиралась. Он сказал, что вечером мать получит сообщение, как только откроется связь.

На контрольной точке проверяли багаж. Коробку для земли потребовали открыть. Тим показал, что она пустая. Сотрудник спросил, зачем. Марк сказал, что для находок. Тот напомнил, что природный материал с территории нельзя вывозить без обработки. Мальчик прижал коробку к груди, будто её собирались забрать. Сотрудник махнул, пропуская.

Дальше шли пешком. Дорожка была проложена между пустыми участками. Не заброшенными: у каждого висел действующий номер, по периметру стояли датчики. Но люди давно не появлялись. Где-то провалилась крыша, где-то повисла старая теплица. Лозы оплетали каркас, росли без обслуживания. Тим хотел подойти ближе. Марк удержал за капюшон, показал границу чужой доли.

— Там никого.

— Всё равно чужое.

— А чьё?

На бирке была фамилия человека, который, насколько помнил Марк, умер ещё при жизни отца. Сейчас участок, вероятно, относился к наследственному фонду. Он мог бы открыть реестр, если бы работала связь. Вместо этого сказал, что надо идти к своему.

Своё они нашли не сразу. Дом на фотографии был больше. Вживую оказался приземистым, с низким крыльцом и дверью, разбухшей по краю. Бак сняли, вместо него стоял новый распределитель с индивидуальным счётчиком. На стене висело уведомление о передаче технического обслуживания другой организации. Название Марк слышал впервые.

Ключ подошёл. Дверь долго не открывалась, потом поддалась и заскребла по полу. Внутри пахло сырой тканью, землёй и старым деревом. Тим остановился на пороге. Для него всё это было новым запахом, почти неприятным. Марк вдохнул и вдруг вспомнил, как отец утром ругался на сырость, поднимая занавеску. За семь лет отсутствия он успел забыть многое; теперь первыми вспомнились мелочи, которые прежде старался пропускать мимо внимания.

На столе лежал перевёрнутый таз. Под ним — маленькая кучка сухих оболочек от насекомых. Марк вынес таз на крыльцо, проветрил, поставил сумку. Тим нашёл табурет, проверил, выдержит ли, сел. Спрашивал, где жил дедушка. Марк показал на узкую кровать за занавеской.

— Всё время?

— Нет. Летом. Когда мог.

— А у него тут был робот?

— Не было.

— Он сам всё делал?

Марк кивнул. Сын посмотрел на потолок, на печь, на умывальник, который нужно было наполнять вручную. По его лицу было видно, что жизнь деда представлялась ему тяжёлой и странной. Не свободной. Старший человек жил в плохо устроенном месте и делал то, для чего у них дома стояла машина.

Марк попытался объяснить, что отец любил это. Сказал про тишину, про землю, про то, что можно было посадить что-нибудь своё. Тим спросил, что можно посадить без разрешения. Марк замолчал. Теперь на часть культур действительно требовалась регистрация, чтобы контролировать почвенный режим. Отец сажал те же растения, но тогда Марк не интересовался, какие бумаги лежат у него в шкафу.

В шкафу нашлись бумаги. Доли владения, начисления, заявки на ремонт общей линии. Последним был отказ в переносе водного окна. Отец просил дать воду на час позже, потому что не успевал добраться после смены. Ему объяснили, что окна распределяются по участкам, а не по доступности владельца. На обороте отец записал расходы на новый насос. Купил насос, чтобы набирать воду заранее в бак. Бак потом сняла обслуживающая организация как неучтённый накопитель.

Тим вынес на улицу коробку. Марк пошёл следом, взял маленькую лопатку. Поднял верхний слой почвы, показал корни. Сын присел рядом. Сначала трогал одним пальцем, потом погрузил всю ладонь. Между пальцами застряла влажная земля. Он засмеялся, поднял руку, и Марк вдруг почувствовал такую радость, что на секунду забыл о времени разрешения.

Из-за ограды позвали. На соседнем участке стоял мужчина в защитном плаще. Лицо знакомое, имя Марк вспомнил не сразу: Вадим, сын старого отцовского соседа. Они встречались, когда оба были значительно моложе. Вадим спросил, надолго ли приехали. Марк ответил, что до двух. Тот кивнул, будто другого и не ожидал.

— Воду уже проверил?

— Нет.

— Не пей. У нас вчера обратка пошла. По отчёту промыли, но я бы не пил.

Марк посмотрел на распределитель. Зелёный индикатор горел ровно. Тим поднёс к нему грязную ладонь, собираясь мыть. Марк остановил, достал бутылку. Вадим принёс ещё воды из своей канистры.

— Ты здесь живёшь? — спросил Марк.

— Теперь да. Закрепили по обслуживанию. Удобно: до работы идти две минуты.

Он сказал это так, что Марк не понял, радоваться за него или нет. Вадим спросил про отца, потом вспомнил и замолчал. Марк сказал, что давно уже. Они оба не стали развивать разговор. Тим в это время набирал землю в коробку.

Вадим показал на неё.

— Это лучше оставьте. На выходе проверят.

— Я только чуть-чуть, — сказал Тим.

— Даже чуть-чуть. Там дело не в количестве.

Сын закрыл коробку. Марк увидел, как он оглянулся на отца: будет ли тот спорить. Можно было спрятать в сумке. На контроле, возможно, не заметят. А если заметят, ребёнок увидит, как отец объясняет чужому человеку нарушение из-за горсти земли. Марк попросил оставить пока на крыльце, решил подумать позже.

Они успели вымыть стол и разобрать полку. Нашли несколько фотографий, старый складной инструмент и катушку настоящего медного провода. Марк взял провод, фотографии положил в отдельный пакет. Внизу шкафа лежала детская тетрадь. Его собственная. На первой странице он когда-то нарисовал машину, которая может ехать над любой дорогой. Под рисунком отец написал: «Сначала придумай, где будешь её чинить». Марк показал Тиму. Сын прочёл, засмеялся и попросил забрать.

К двум они закрыли дом. Коробка с землёй осталась на крыльце. Тим поднял её, постоял, затем открыл и высыпал содержимое обратно у ступеньки. Делал это медленно, стараясь не рассыпать на доски. Марк ничего не говорил. Все слова про безопасность были известны заранее и в этой минуте не помогали.

На выходном контроле катушку провода потребовали оформить как вывоз технического имущества. У Марка была доля в доме, но перечня принадлежавшего ему имущества не было. Он объяснил, что провод отцовский. Сотрудник предложил оставить до подтверждения происхождения. Фотографии и тетрадь пропустили, потому что они не относились к оборудованию. Марк оставил катушку на полке, заполнил запрос. Ему обещали сообщить в установленном порядке.

В обратной платформе Тим уснул. Голова падала отцу на плечо, рука держала тетрадь. Марк смотрел на собственную детскую машину. Когда-то был уверен, что главное — сделать её способной пролететь любое расстояние. Расстояние оказалось самой простой частью. Он прикрыл тетрадь, чтобы не помялась, и сидел неподвижно до самого города.

Глава 13

Роман появился в воскресенье, без предупреждения, с настоящим мясом. Сава прочитал упаковку и сообщил, что продукт не соответствует регулярному набору семьи. Роман попросил его расслабиться. Сава уточнил, какую функцию требуется перевести в пониженный режим, и все засмеялись, кроме Нины: она знала, сколько будет стоить случайный выбор.

В молодости Роман был худой, с острыми локтями, и постоянно обгонял Марка на лестницах. Теперь под курткой у него лежало плотное тяжёлое тело, лицо округлилось, волосы он сбривал коротко. Под глазом виднелось бурое пятно, похожее на след недосыпа. Нина сразу спросила о нём. Роман сказал, что уронил на себя крепление, и спросил, где можно вымыть руки.

— Ты бы позвонил, — сказал Марк у ванной.

— Мне дали выходной. Пока доехал, уже полвыходного. Чего звонить? Не пустил бы?

— Я мог уехать.

— Куда?

Они оба улыбнулись. Роман включил воду, сунул под струю запястья и долго тёр кожу. На предплечье была полоса загара с ровным краем. Марк давно не видел у знакомых настоящего загара. Внутренние курортные камеры выдавали ровный цвет, без таких границ.

За столом Лея расспрашивала его о транспортных колоннах. Роман отвечал охотно, пока вопросы касались сцепки платформ, пропускной способности и тяговых модулей. Когда она спросила о повреждениях на западных маршрутах, он набрал в рот салата и показал, что занят.

— Я могу подождать, — сказала Лея.