Пепельный обет

— Кого?

Голос не ответил сразу. Жар в клейме сжался в точку и замер, как зверь перед прыжком.

— Пока что я буду тихим, — сказал голос наконец, медленно, почти нежно. — Я буду слушаться твоего огня. Я лягу на дно, в самую глубину, и буду дышать там, под твоими рёбрами, где ты меня не видишь. Береги своих, Эйрик. Брата с рыжей щетиной. Старика, который плакал, когда разжимал тебе пальцы. Береги их хорошенько. Чем больше бережёшь, тем больнее будет терять. А когда станет больно по-настоящему, я приду. И тогда я съем тебя целиком.

Голос замолчал. Жар в клейме медленно спадал, отступал, как вода в отлив. Эйрик ждал. Он сидел неподвижно, и ночь вокруг была чёрной и тихой, и ему казалось, что он остался в мире совсем один, он и засыпанное солью кострище, на котором сегодня сгорела женщина с синими руками.

Потом, уже совсем издалека, на самом краю слышимости, голос сказал:

— Хочешь знать завтрашнее имя?

— Нет, — сказал Эйрик.

— Неправда. Хочешь. Ты всегда хотел знать. Ты просто боялся спросить.

— Нет.

— Тогда слушай, раз не хочешь, — сказал голос, и Эйрику показалось, что он улыбается. — Ильва. Из Мшаника. Травница. Её выберут завтра. Монахи уже пишут бумагу.

Жар погас. Клеймо остыло и снова тупо заныло от холода, как ныло всегда. Голоса больше не было.

Эйрик сидел на колоде до самой полуночи, пока Ренн не пришёл его сменить. Он сидел и смотрел на соль, и повторял про себя имя, которого не хотел знать.

Ильва. Мшаник.

За спиной у него, в темноте, у реки, догорал костерок, у которого не спал двенадцатилетний мальчик. Эйрик не обернулся ни разу. Он знал, что если обернётся, то увидит его глаза, и в них будет тот самый вопрос, на который у него больше не было тёплого ответа.

Трус, сказала Марта Келлер. Самый большой из всех.

Он не спорил с ней. Он просто сидел и слушал, как в темноте шуршит пепел под солью, и пытался понять, кормит его этот пепел или нет.

* * *

Утром его разбудил колокол.

Не часовенный, деревенский, а маленький медный колокольчик на сбруе гонца. Эйрик спал у очага в доме брата Вигберта, не раздеваясь, и открыл глаза, ещё не понимая, где он, а рука уже лежала на мече. Колокольчик звенел на улице, частый, тонкий, нетерпеливый, и за ним послышались голоса и топот копыт.

Он вышел на крыльцо. Было серо и сыро, с реки тянуло туманом. У часовни стоял взмыленный конь, гнедой, с белой проточиной, в сбруе с медными бляхами Ордена, а рядом с конём, разминая затёкшие ноги, стоял гонец. Не мальчишка-послушник, как вчера, а брат в полном облачении клеймёного: кольчуга, серый плащ с вышитым кругом и пламенем на плече. Эйрик узнал его. Брат Ортвин из главной обители, личный гонец магистра. Ортвин не возил писем в деревни. Ортвин возил только то, что магистр писал сам.

Ансельм уже стоял на крыльце часовни в одной рясе и читал свиток, держа его на вытянутых руках. Печать на шнурке была красная, магистерская: круг и пламя, оттиснутые в воске цвета крови.

Эйрик подошёл. Ортвин кивнул ему, как старому знакомому.

— Эйрик. Тебя-то мне и надо. Магистр велел отдать в руки брату Ансельму, а что внутри, касается тебя.

Ансельм дочитал. Свернул свиток. Посмотрел на Эйрика, и Эйрик в который раз не смог прочесть ничего в его бесцветных глазах.

— Магистр Морвен шлёт тебе благословение, — сказал Ансельм. — И поручение. Лично тебе. В болотах за Ольмом есть деревня, Мшаник. Там живёт травница. На неё пришёл донос: говорит с мёртвыми, ходит ночью на старые кострища, собирает там травы. Брат Сибальд осматривал её две недели назад и ничего не нашёл. Магистр не верит брату Сибальду. Он хочет видеть её сам.

Эйрик стоял неподвижно.

— Ты должен привести её в обитель, — продолжал Ансельм. — Живой. Не жечь. Не трогать. Привести. Магистр пишет, что поручает это тебе, потому что доверяет тебе больше, чем кому-либо. Возьмёшь с собой Тиля. Колонна вернётся в обитель без вас.

— Как её имя? — спросил Эйрик.

Он знал ответ. Он спросил, потому что должен был услышать его снаружи, а не изнутри.

Ансельм развернул свиток, нашёл строку.

— Ильва, — прочёл он. — Ильва из Мшаника.

Клеймо под курткой не шелохнулось. Оно было холодным и молчаливым, как камень. Шёпот не сказал ни слова. Ему не нужно было.

— Ты рад? — спросил Ортвин, улыбаясь. — Магистр выбрал тебя. Не Кассиана, не Ансельма, тебя. Это честь.

— Честь, — повторил Эйрик.

Он повернулся и пошёл седлать Угля. За спиной он слышал, как Ортвин что-то весело рассказывает Ансельму о новостях из обители, и как Ансельм отвечает односложно, сухо, а потом вдруг замолкает. Эйрик знал, не оборачиваясь, что монах смотрит ему в спину. Так, как смотрел вчера у коновязи. Как на трещину в стене.

Туман над рекой редел. Где-то там, внизу, у потухшего костерка под ивой, спал мальчик с серыми глазами. Эйрик подтянул подпругу, проверил стремена, похлопал Угля по шее. Руки не дрожали. Они никогда не дрожали.

Ильва из Мшаника. Он не хотел знать этого имени. Теперь он знал его дважды.

Глава 3. Болотная травница

Ради чего живёт человек, у которого нет ничего, кроме меча? Ради следующего утра? Ради приказа? Или ради того, чтобы не думать, ради чего? У каждого, кто идёт рядом с ним, есть своя маленькая мечта: лавка, дом, девушка, которая однажды отказала. Эти мечты горят, как огоньки в ночной степи, и их видно издалека. А у него огонька нет. Есть только факел, и он чужой. Можно прожить так долго. Можно даже не заметить. Пока однажды один из огоньков не погаснет у тебя на руках.

Мшаник лежал в трёх днях пути на запад, за Ольмом, там, где королевская дорога кончалась и начинались болота.

Эйрик и Тиль выехали из Хольца в то же утро, оставив колонну на развилке у каменного креста. Кассиан проводил их до поворота. Он ехал рядом с Эйриком молча, что было на него совсем не похоже, а у поворота придержал коня и протянул руку.

— Пламя с тобой, брат.

— И с тобой.

Кассиан не отпускал его руку чуть дольше, чем было нужно. Потом сказал, глядя не на Эйрика, а куда-то в сторону, на серые поля:

— Ты вчера говорил с мальчиком.

— Говорил.

— Ты мог сказать ему, что она была одержимой.

— Мог.

Кассиан помолчал. Потом отпустил руку и посмотрел наконец Эйрику в глаза.

— Привези травницу, — сказал он. — Привези её магистру, как он велел. Отдай. А потом поговори с ним. Обо всём. Обещаешь?

Эйрик кивнул. Кассиан улыбнулся, коротко и криво, хлопнул Угля по шее и повернул назад, к колонне. Эйрик смотрел ему вслед, пока серый плащ с вышитым кругом не скрылся за холмом.

Потом они с Тилем поехали на запад.

* * *

Первые два дня дорога была пустой и скучной. Брошенные хутора, серые поля, редкие деревни, в которых люди при виде серых плащей уходили в дома. Ночевали один раз на постоялом дворе в Ольме, второй раз в сарае на заброшенной мельнице, где пахло мышами и прелым зерном. Тиль всю дорогу говорил. Эйрик не останавливал его. Голос мальчишки был ему не нужен, но и не мешал, как не мешает шум воды у мельничного колеса.

Тиль рассказывал про Ольм. Он был родом оттуда. Его мать держала пекарню у рыночной площади, маленькую, на три печи, и до восьми лет Тиль каждое утро вставал до рассвета и таскал ей муку из амбара. Потом в Ольм пришёл Тлен, и отец Тиля, сапожник, однажды ночью сел на кровать и посмотрел на спящего сына серыми глазами. Мать успела вытолкать Тиля в окно. Отца сожгли через два дня. Мать осталась жива. Тиля забрали в обитель, потому что Орден забирал всех детей из домов, где был Тлен, на три года, для очищения. Через три года он попросился остаться.

— Почему? — спросил Эйрик. Он сам не знал, зачем спросил. Он никогда не спрашивал.

Тиль смутился и долго молчал. Они ехали по раскисшей колее вдоль канавы, и Уголь осторожно переступал через лужи, затянутые тонким льдом.

— Я хочу стать дознавателем, — сказал наконец Тиль. — Как брат Ансельм. Научиться видеть в глубине. — Он покраснел. — Чтобы... Понимаешь, брат Эйрик, никто тогда не видел, что у отца Тлен. Ни мать, ни соседи, ни я. Он был обычный. Шил сапоги, шутил, по воскресеньям водил меня на реку. А потом однажды ночью... Если бы кто-то увидел раньше. В глубине. Может, мать не пришлось бы... — Он замолчал, сглотнул. — Я хочу видеть раньше. Чтобы никто больше не просыпался ночью от того, что на него смотрят серые глаза.

Эйрик ничего не сказал. Он смотрел на дорогу.

— А потом, когда стану дознавателем, — продолжал Тиль уже веселее, будто испугался собственной серьёзности, — попрошусь в Ольм. У нас там нет своего, приезжает брат из Хольца раз в месяц. А я буду свой. И буду каждое утро заходить к матери за хлебом. Она печёт такие булки с тмином, брат Эйрик. Ты бы ел. Даже ты бы ел. Я тебе привезу, когда-нибудь. Честное слово.

Он засмеялся. Эйрик посмотрел на него. Тиль сидел в седле, тощий, нескладный, с красными от ветра ушами, и улыбался, и в этой улыбке было что-то такое, отчего Эйрику на миг стало тепло, как бывает тепло, когда ночью в степи видишь далеко-далеко чей-то костёр. Маленький огонёк. Чужой. Ни согреться у него, ни подойти. Но он есть, и уже от этого не так темно.

«Видеть в глубине», — подумал Эйрик и вспомнил медное зеркальце в руке Ансельма.

— Привези, — сказал он. — Булки.

Тиль просиял.

* * *

На третий день королевская дорога кончилась.

Она не оборвалась, а просто растворилась, как растворяется в воде брошенная соль. Колея становилась всё мягче, канавы по бокам всё шире и полнее, а потом вода вышла из канав и легла по обе стороны дороги чёрными плоскими зеркалами, и из зеркал торчали кочки, поросшие бурой осокой, и голые чахлые берёзки, и пни, похожие на гнилые зубы. А потом вода легла и на дорогу, и дальше начиналась гать.

Гать была старая, сложенная из брёвен в два слоя, поперёк. Брёвна давно почернели и обросли зелёным мхом, местами провалились, местами разошлись, и между ними стояла чёрная вода, затянутая тонким, как бумага, ледком. Гать уходила вперёд, в серую мглу, прямая, как стрела, и по обестороны от неё до самого горизонта лежало болото.

Проводник ждал их на последнем сухом пятачке, у покосившегося креста. Его прислал староста Ольма: старик лет шестидесяти, по имени Эмрих, сухой и сутулый, с длинной седой бородой, заткнутой за пояс, чтобы не мешала. На ногах у него были высокие кожаные сапоги, промазанные дёгтем, а в руках длинный шест с железным наконечником. Он посмотрел на коней, покачал головой и сплюнул.

— Коней оставьте, — сказал он. — Тут их съест.

— Кто? — спросил Тиль.

— Болото, — ответил Эмрих и посмотрел на Тиля, как на дурачка. — Кто ж ещё.

Коней оставили на хуторе у креста, у вдовы, которая взяла за постой серебряную монету и пообещала кормить их овсом, а не сеном. Эйрик долго гладил Угля по шее, прежде чем отдать повод. Уголь фыркал и косился на болото.

Дальше пошли пешком.

Болото было живым. Это Эйрик понял через час. Оно не лежало неподвижно, как лежит поле или лес. Оно дышало. Где-то в его глубине, под чёрной водой и бурой травой, что-то медленно ворочалось, и тогда на поверхность поднимались пузыри, большие, мутные, и лопались с тихим, влажным звуком, похожим на причмокивание. От пузырей пахло тухлыми яйцами и гнилой травой. Гать под ногами пружинила и проседала, и с каждым шагом из-под брёвен выдавливалась вода, холодная, ржавого цвета.

Тумана не было, но и видно далеко не было. Воздух над болотом был мутным, сизым, словно его разбавили молоком. Солнца не было видно с утра. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивает ледок под ногами, как дышит Тиль, как постукивает шест Эмриха по брёвнам, проверяя, не сгнили ли.

Птиц не было. Ни одной.

— Тут раньше утки жили, — сказал Эмрих, словно услышав, о чём думает Эйрик. — Цапли. Журавли весной. Мой отец сюда на тетеревов ходил. А потом всё ушло. Лет двадцать как ушло.

— Куда?

— А пёс его знает. — Эмрих сплюнул в чёрную воду. — Ушло, и всё. Как старое Мшанское пепелище стало, так и ушло. Птица умнее человека. Человек остался, а птица ушла.

— Какое пепелище? — спросил Эйрик.

Эмрих не ответил. Он шёл впереди, ссутулившись, тыкая шестом в брёвна, и Эйрик видел, как напряглась его спина под старым тулупом.

Через час они его увидели.

Слева от гати, шагах в двухстах, на небольшом островке посреди болота, стояли остатки деревни. Шесть или семь домов, вернее, то, что от них осталось: чёрные остовы стен, провалившиеся крыши, торчащие к небу обугленные стропила. Вокруг островка вода была не чёрной, а серой, мутной, будто в неё насыпали золы. И над островком не было тумана. Над всем болотом висела сизая молочная муть, а над островком воздух был прозрачным, и в этом прозрачном воздухе что-то дрожало, как над горячей печью.

Клеймо под курткой у Эйрика замёрзло.

Он остановился. Тиль, шедший за ним, налетел ему на спину и тоже остановился, и Эйрик услышал, как мальчишка резко втянул воздух.

— Брат Эйрик, — прошептал Тиль. — У меня... холодно. Здесь. — Он прижал ладонь к груди.

— Знаю.

— Почему холодно? Оно же всегда горячее. У огня горячее.

— Здесь не огонь.

Эмрих, не оборачиваясь, ускорил шаг.

— Не стойте, — сказал он глухо. — Не стойте, господа хорошие. Не смотрите туда. Там старый Мшаник. Его Орден сжёг, лет двадцать назад. Всех. Сорок душ. А потом новый Мшаник отстроили дальше, на сухом месте. А на старый никто не ходит. Не надо туда смотреть. Идёмте.

Эйрик не двинулся. Он смотрел на островок. Между обугленными стенами, у самой воды, что-то шевелилось.

Сначала он подумал, что это вода. Что ветер, которого не было, гонит рябь. Потом присмотрелся. На берегу островка, у кромки серой воды, лежали комья. Розоватые, сизые, багровые, размером от кулака до бычьей головы. Они блестели, как облитые маслом, и над ними поднимался лёгкий пар, хотя был мороз. И они двигались. Медленно, неуклюже, они переползали по берегу, перетекали с места на место, как тесто, которое лезет из квашни. Один ком, большой, сизо-лиловый, весь в складках и буграх, сполз в воду, и вода вокруг него зашипела, и он погрузился и снова выплыл, и на его боку что-то блеснуло. Что-то белое и маленькое. Эйрик прищурился.

Зуб. Человеческий зуб, торчащий прямо из мяса.

— Требуха, — сказал Эйрик тихо.

Он знал это слово. Он знал его с первого года службы. Его произносили братья вполголоса, у костра, после третьей кружки: «гости», «требуха», «прорехи». Об этом не говорили с послушниками. Об этом не писали в уставе. Клеймёным показывали это раз, на втором году, в катакомбах под обителью, и потом велели забыть и никогда не рассказывать мирянам. Эйрик видел требуху трижды в жизни. Каждый раз Орден сжигал её сразу, вместе с местом, где она завелась, и засыпал солью.

— Что это? — прошептал Тиль. Голос у него дрожал. — Брат Эйрик, что это такое?

— Гости, — сказал Эйрик. — Не смотри.

— Это... это Тлен?

— Нет.

— А что? Что?!

Эйрик повернулся к нему. Тиль был белым, как полотно, и губы у него тряслись. Его ещё не водили в катакомбы. Он был клеймёным меньше года.

— Мясо, — сказал Эйрик. — Просто мясо. Оно ползает и ест то, что найдёт. Само по себе оно не опасно. Опасно, когда его много. Иди за Эмрихом и не оборачивайся.

Он сам повернулся и пошёл. Но за спиной он слышал, как ком требухи на берегу островка снова плюхнулся в воду, и ему показалось, что в этом звуке было что-то вроде вздоха. Довольного, сытого. Такого же, какой он слышал в Хольце из гудения костра.

Клеймо оттаяло только через полверсты.

Засада была на островке с тремя кривыми соснами, где гать делала поворот.

Эйрик понял это за мгновение до того, как всё началось. Он не увидел и не услышал ничего особенного. Просто что-то изменилось в тишине. Тишина над болотом всё время была пустой, мёртвой, как в погребе, а тут вдруг стала натянутой, как тетива. Он видел такую тишину десятки раз: в лесу перед стычкой, на улице перед тем, как толпа бросится. Тишина людей, которые затаили дыхание.

— Эмрих, стой, — сказал он.

Старик обернулся. И в этот миг стрела вошла ему в горло.

Она вошла сбоку, чуть ниже уха, с мягким, будто в мешок с мукой, звуком, и вышла с другой стороны, и Эмрих замер с открытым ртом, так и не успев понять. Потом изо рта у него пошла кровь, густая, тёмная, пузырящаяся, и он уронил шест и сел на брёвна, как садятся старики, когда устанут, и завалился набок, в чёрную воду. Вода приняла его без всплеска. Борода всплыла и легла на ледок, как седая водоросль.

Эйрик уже двигался.

Он упал на колено, за край гати, где брёвна были выше, и вторая стрела, предназначенная ему, прошла над головой и ушла в болото. Третья ударила в бревно в пальце от его руки и задрожала.

— Тиль, вниз! — рявкнул он.

Тиль стоял столбом. Он смотрел на то место, где только что был Эмрих, и рот у него был открыт.

Эйрик рванул его за плащ, и мальчишка рухнул рядом, на брёвна, и четвёртая стрела вонзилась туда, где только что была его грудь.

С островка донёсся свист, и из-за сосен, из-за кочек, из высокой бурой осоки поднялись люди.

Их было восемь. Нет, девять. Эйрик сосчитал их сразу, не думая, как считал всегда. Двое с луками на островке, под соснами. Семеро шли по гати навстречу, с двух сторон, спереди и сзади, отрезая путь. Одеты кто во что: овчины, рваные кафтаны, на одном старая кольчуга без рукавов, на другом шлем с вмятиной. Оружие тоже разное: топоры, тесаки, рогатина, у одного длинный кавалерийский меч, ржавый, с выщербленным лезвием. Лица заросшие, грязные, худые, с ввалившимися глазами. Болотные люди. Беглые, дезертиры, бывшие крестьяне из сожжённых деревень. Таких по краям Вальдмарка было много. Они жили в лесах и на болотах, грабили обозы и убивали путников, и Орден их не трогал, потому что у них не было Тлена. У них не было ничего.

— Серые! — крикнул тот, что с кавалерийским мечом. Он был выше остальных, рыжебородый, с рваным ухом. — Глянь, серые! Клеймёные! Вот это улов!

— За клеймёного в Ротбахе дают десять золотых, — сказал кто-то сзади. — За живого. За голову пять.

— Живыми не возьмём, — сказал рыжебородый. — Видал того, здорового? Голову бери. Пять тоже деньги.

Эйрик встал.

Он встал медленно, во весь рост, и рыжебородый невольно сделал шаг назад. Так бывало всегда. Люди видели его сидящим, или издали, или на коне, и не понимали, какой он. А когда он вставал рядом, понимали.

Он вытащил меч.

Меч у него был длинный, полуторный, тяжёлый, с широким клинком, которым можно было и рубить, и колоть. Ему дали его на посвящении, пятнадцать лет назад. На клинке у основания был выбит круг с языком пламени. Эйрик держал его одной рукой, низко, остриём к брёвнам.

— Тиль, — сказал он не оборачиваясь. — Назад. Держи тех, что сзади. Не дай им подойти к моей спине.

— Брат Эйрик, я...

— Держи.

Он услышал, как за спиной Тиль поднялся и с лязгом вытащил свой меч.

Рыжебородый смотрел на Эйрика. Потом оскалился, показав гнилые зубы, и крикнул:

— Бей!

Лучники выстрелили одновременно. Эйрик видел, как они натянули тетивы, и шагнул вперёд и влево, к краю гати, и обе стрелы прошли справа. А потом передние трое оказались рядом.

Первый, коренастый, в овчине, с топором, замахнулся сверху, широко, по-мужицки, как рубят дрова. Эйрик не стал отбивать. Он шагнул под удар, вплотную, и топорище ударилось ему в плечо, в кольчугу, без вреда. А его меч в это время вошёл коренастому под рёбра, снизу вверх, на две ладони. Коренастый охнул, удивлённо, по-детски. Эйрик выдернул меч и толкнул его плечом в болото.

Второй, тощий, с тесаком, уже бил сбоку. Эйрик развернулся и встретил тесак клинком, у самой рукояти, и тесак отлетел, звеня, и тощий отшатнулся, и Эйрик, продолжая разворот, рубанул его по шее. Не до конца. Голова тощего откинулась набок на лоскуте кожи, и кровь ударила вверх струёй, горячая, парящая на морозе, и брызнула Эйрику в лицо. Он не вытер её.

Третий был с рогатиной. Он не лез, он держался на расстоянии и тыкал, целя в лицо, в ноги, в живот, быстро, умело. Охотник, наверное. Эйрик отбил раз, другой, а на третий поймал древко левой рукой, прямо за наконечником, дёрнул на себя, и охотник полетел вперёд, на его меч. Меч вошёл ему в живот и вышел из спины.

Это заняло столько времени, сколько нужно, чтобы трижды вдохнуть.

Рыжебородый стоял в десяти шагах и смотрел. Он больше не скалился.

За спиной Эйрик слышал звон, хрип, тяжёлое дыхание. Тиль. Он обернулся на миг. Мальчишка стоял на гати, расставив ноги, и отбивался от двоих, отступая шаг за шагом. Неплохо отбивался, для года службы. Но отступал. Ещё пять шагов, и он упрётся Эйрику в спину. Ещё десять, и упадёт.

Эйрик развернулся и пошёл назад.

Он прошёл мимо Тиля. Первый из двоих, широкоплечий, в шлеме с вмятиной, увидел его и попытался поменять стойку. Не успел. Эйрик ударил его в шлем, сверху, всей тяжестью, как бьют молотом по наковальне. Шлем выдержал. Шея нет. Широкоплечий сложился, как пустой мешок. Второй, молодой, почти мальчишка, ровесник Тиля, бросил топор и побежал. Он бежал по гати, оскальзываясь, и кричал что-то тонким голосом.

Эйрик его не догонял.

Он обернулся. Рыжебородый и ещё двое шли к нему по гати. Лучники на островке натягивали луки.

— Тиль, — сказал Эйрик. — Ложись.

Тиль лёг. Стрелы ушли поверх, в болото.

Рыжебородый был хорош. Это Эйрик понял после первого обмена ударами. Он держал свой ржавый кавалерийский меч правильно, двумя руками, и бил коротко, без замаха, и ноги ставил так, как учат в королевских полках. Бывший солдат. Дезертир, наверное. Двое других заходили с боков.

Эйрик убил левого первым. Тот был медленнее. Обманное движение на рыжебородого, разворот, удар. Левый упал в воду, держась за разрубленное плечо, и закричал, и кричал долго.

Правый успел. Его тесак скользнул по кольчуге на боку, разорвал куртку и вошёл в мясо под рёбрами. Неглубоко. Эйрик почувствовал это как удар кулаком, тупой и горячий. Он схватил правого за горло левой рукой, поднял, как поднимают щенка за шкирку, и сжал. Правый захрипел, засучил ногами. Эйрик сжимал. Под пальцами что-то хрустнуло. Он отбросил тело в болото.

Рыжебородый воспользовался этим и ударил.

Удар пришёл сверху, в голову. Эйрик успел подставить меч, но плохо, наискось, и ржавый клинок соскользнул с его клинка и рассёк ему лоб над левой бровью. Кровь сразу залила глаз. Эйрик отступил на шаг, моргая. Рыжебородый засмеялся и ударил снова.

А потом клеймо полыхнуло.

Это было не как у костра. Это было больше. Жар ударил изнутри, из-под рёбер, в руки, в ноги, в голову, и мир вдруг стал медленным, как будто всё вокруг погрузилось в густой мёд. Эйрик видел, как опускается ржавый клинок, медленно, медленно, и видел каждую щербинку на нём, каждое пятно ржавчины. Видел, как раскрылся в крике рот рыжебородого, и гнилые зубы, и капельки слюны, летящие изо рта. Видел, как на островке лучники натягивают тетивы, медленно, как во сне.

И голос внутри сказал, тихо и ласково:

— Хочешь?

Эйрик не ответил. Ему не нужно было отвечать. Его тело ответило само.

Он шагнул вперёд, под клинок, и ржавый меч прошёл мимо его плеча. Эйрик ударил рыжебородого лбом в лицо. Хрустнул нос. Эйрик бросил свой меч, схватил рыжебородого двумя руками за голову, за рыжие волосы и бороду, и рванул вниз, навстречу своему колену. Раз. Два. Три. На третий раз что-то под коленом подалось, мягко, как подаётся гнилая тыква. Эйрик отпустил. Рыжебородый упал на брёвна лицом вниз и больше не двигался.

Стрела ударила Эйрику в плечо, в кольчугу, и застряла в звеньях. Он не почувствовал её.

Он подобрал меч и пошёл к островку. По пояс в ледяной воде, через кочки, ломая тонкий лёд. Лучники стреляли в него. Одна стрела попала в бедро, неглубоко, и он выдернул её на ходу и бросил. Лучники стреляли ещё. Потом перестали стрелять и побежали.

Он догнал одного у сосен. Второй ушёл в болото, и Эйрик слышал, как он кричит где-то там, в сизой мути, всё тише и тише, а потом крик оборвался, и болото чмокнуло, как чмокает рот, проглатывая.

Эйрик стоял у сосен, по колено в воде, и дышал.

Жар уходил из него медленно, неохотно. Мир становился прежним: быстрым, серым, холодным. Кровь из рассечённого лба заливала левый глаз, и он вытер её рукавом. Бок под рёбрами горел, бедро горело. Он посмотрел на свои руки. Они были красными по самые запястья, и на правой, между пальцами, застрял рыжий волос.

Он не помнил, сколько времени прошло. Он не помнил, как шёл к островку. Он помнил только жар и голос, который спросил «хочешь?», и то, что он не ответил, а тело ответило за него.

— Брат Эйрик!

Тиль стоял на гати, у тела рыжебородого, и смотрел на него. Лицо у мальчишки было белым и мокрым, и Эйрик не сразу понял, что тот плачет.

— Брат Эйрик, ты... ты...