Пепельный обет

Пепельный обет

Евгений Князев

Пепельный обет

Роман

Содержание

Часть первая. Факел

Глава 1. Пепел над Гримом

Глава 2. Имя

Глава 3. Болотная травница

Глава 4. Отец Морвен

Глава 5. Костёр в Вельде

Глава 6. Беглый меч

Часть вторая. Цепь

Глава 7. Лес висельников

Глава 8. Слепой Гаррет

Глава 9. Пепельная соль

Глава 10. Цена силы

Глава 11. Брат против брата

Глава 12. Обитель Молчания

Глава 13. Сеть

Глава 14. Суд пепла

Часть третья. Обет

Глава 15. Пустота

Глава 16. Вера Кассиана

Глава 17. Очищение

Глава 18. Пепельная башня

Глава 19. Отец и сын

Глава 20. Обет

Карта Вальдмарка

Часть первая. Факел

Глава 1. Пепел над Гримом

Что держит человека на ногах, когда он делает то, чего нельзя простить? Вера, что так нужно? Привычка, которая сильнее веры? Или страх остановиться и посмотреть на собственные руки? Говорят, у каждого в груди есть огонь, и он греет или сжигает, смотря кто его носит. Но бывает и так, что огонь носят не в груди, а в руке, на конце факела, и тогда он греет других. А тот, кто держит, остаётся в холоде. Об этом не говорят на проповедях. Об этом вообще не говорят.

Снег в Вальдмарке давно перестал быть белым.

Он ложился на поля серой коркой, похожей на старую золу из печи, и хрустел под копытами так, будто под ним были не стебли прошлогодней травы, а чьи-то тонкие кости. Старики говорили, что до Пепельной чумы снег был чистым, как молоко, и дети ели его горстями, но стариков становилось всё меньше, а дети, родившиеся после чумы, не знали другого снега и не спрашивали. Они просто не брали его в рот.

Эйрик ехал в голове колонны, чуть позади брата Ансельма, и смотрел на дорогу так, как смотрят на работу, которую делали тысячу раз. Колея была неглубокой, разбитой телегами ещё осенью и схваченной первыми морозами. По обе стороны тянулись поля, разделённые низкими каменными оградами, а за полями чернел лес. Над лесом висело небо цвета мокрой холстины. Солнце где-то было, но его никто не видел уже третью неделю.

Конь под ним, вороной мерин по кличке Уголь, шёл ровно и угрюмо, пуская из ноздрей пар. Эйрик держал повод одной рукой. Вторая лежала на бедре, рядом с рукоятью меча, не потому что он ждал нападения, а потому что так было привычнее. Руки у него были большие, тяжёлые, с узловатыми пальцами, и кожа на них от запястий до костяшек была стянута старыми ожогами. Ожоги давно не болели. Они просто были, как были на нём шрамы, как был рост, из-за которого ему подбирали коней на голову выше обычных, как было клеймо на груди под кольчугой и толстой стёганой курткой.

Клеймо ныло на холоде. Оно всегда ныло, когда мороз пробирался под одежду, тупо и глубоко, словно под кожей тлел маленький уголёк, который кто-то забыл затоптать. Эйрик не обращал на это внимания. Пятнадцать лет назад, когда ему выжгли знак Обета, круг с языком пламени внутри, он кричал так, что потом три дня не мог говорить. Теперь он не помнил того крика. Он помнил только, что после него стало тише.

— Видишь дым? — спросил Кассиан, подъехав сбоку.

Эйрик посмотрел туда, куда указывал друг. Над холмом впереди поднимались тонкие серые нити, прямые в безветренном воздухе, как натянутые струны.

— Печи, — сказал Эйрик. — Топят.

— Знают, что мы едем.

— Все всегда знают.

Кассиан усмехнулся и поправил капюшон. Он был на два года моложе Эйрика, ниже его на голову и шире в лице, с рыжеватой щетиной и светлыми глазами, которые смотрели на мир так, будто мир пока ещё мог его удивить. Его тоже нашли ребёнком, только не на пепелище, а у ворот обители, в корзине из-под репы, и братья любили шутить, что Кассиана Пламя прислало с урожаем. Кассиан смеялся вместе со всеми. Он вообще легко смеялся, и это было одной из причин, почему Эйрик держался рядом с ним все эти годы: рядом с Кассианом не нужно было ничего говорить, он говорил за двоих.

— Брат Ансельм считает, что здесь гнездо, — сказал Кассиан чуть тише, кивнув на прямую спину монаха впереди. — Шесть за одну зиму в деревне на сорок дворов. Такого давно не было.

— Брат Ансельм всегда считает, что гнездо.

— А ты?

Эйрик пожал плечами. Кольчуга под курткой глухо звякнула.

— Я ничего не считаю. Мне говорят, куда идти.

Кассиан посмотрел на него внимательно, как смотрел иногда, когда хотел сказать что-то важное и не знал, как начать. Потом передумал, хлопнул Эйрика по плечу и придержал коня, отставая к повозке.

Повозка шла в середине колонны. Это была обычная крестьянская телега, на которую Орден поставил клетку из толстых дубовых брусьев, скреплённых железом. Клетку сколотили давно, ещё до того, как Эйрика взяли в клеймёные, и брусья почернели и залоснились от рук, которые за них держались. Сейчас клетка была пуста. Её везли за теми, кого сегодня предстояло забрать из погреба старосты, где дознаватели держали их третий день.

Позади повозки ехали четверо клеймёных из обители Святого Факела: братья Удо и Хальм, молчаливый северянин Ренн и совсем молодой Тиль, которому выжгли знак только прошлой весной и который до сих пор дотрагивался до груди, когда думал, что никто не видит. Замыкали колонну двое послушников в серых рясах. Они вели в поводу мулов, нагруженных бочонками со смолой и связками сухого хвороста. Хворост везли с собой всегда. Деревенские дрова бывали сырыми, а сырые дрова горят долго.

Эйрик знал это так же, как знал, сколько шагов делает Уголь от одного верстового камня до другого. Он знал, сколько смолы нужно на одного человека, чтобы огонь взялся сразу и дым был густым и чёрным. Он знал, с какой стороны ставить столб, чтобы ветер уносил дым от толпы, а не в неё. Он знал, что женщины кричат дольше мужчин, а старики почти не кричат, и что самое страшное не крик, а тот миг перед ним, когда человек ещё не верит, что это происходит с ним. Он знал всё это и никогда об этом не думал. Знать и думать были разными вещами. Знать было работой. Думать было лишним.

Дорога пошла вверх, на холм. Уголь налёг на подъём, и Эйрик чуть наклонился вперёд в седле. Когда они поднялись, внизу открылась деревня.

Грим лежал в неглубокой ложбине между двумя холмами, вдоль замёрзшего ручья. Сорок дворов, может, чуть больше, низкие дома под соломенными и дерновыми крышами, огороды, обнесённые плетнями, маленькая каменная часовня Пламени с почерневшим от сажи шпилем. Над крышами стояли те самые прямые струны дыма. За деревней, на пологом склоне, темнели остатки чего-то большого: обугленные столбы, торчащие из снега, как гнилые зубы, и провалившийся фундамент, поросший мёртвым бурьяном.

Эйрик смотрел на эти столбы дольше, чем следовало.

— Старый Грим, — сказал брат Ансельм, не оборачиваясь. Голос у него был сухой и ровный, как будто он читал вслух опись имущества. — Сгорел тридцать лет назад. Тогда Тлен прошёл здесь первой волной. Деревню отстроили ниже, у воды.

— Я знаю, — сказал Эйрик.

Ансельм всё-таки обернулся. Он был худ, бледен и стар той особой монастырской старостью, которая делает человека похожим на высохшую ветку: тронь, и сломается, но никто не трогает. Глаза у него были бесцветные, внимательные, с красными прожилками от бессонницы и чтения при свече.

— Да, — сказал он. — Ты знаешь. Магистр Морвен вынес тебя оттуда. Я помню.

Он отвернулся и тронул коня. Колонна начала спускаться.

Эйрик ехал и смотрел на обугленные столбы, пока они не скрылись за крышами. Он ждал, что почувствует что-нибудь. Не боль, не тоску, он не знал, какое чувство полагается человеку, который возвращается на место, где его нашли в пепле. Но хоть что-то. Он прислушался к себе, как прислушиваются к пустому дому: нет ли где шагов. Шагов не было. Было только клеймо, ноющее на холоде, и привычная тяжесть меча на бедре.

Ему рассказывали эту историю столько раз, что она стала гладкой, как речной камень. Зима, тридцать лет назад. Тлен пришёл в Грим ночью, и одержимые подожгли собственные дома. Отряд Ордена прибыл на рассвете, когда тушить было уже нечего. Отец Морвен, тогда ещё не магистр, а простой брат-дознаватель, шёл по пепелищу и услышал плач. Под обрушенной балкой, в пустом котле для белья, лежал младенец, завёрнутый в обгоревшее одеяло, живой, без единого ожога. Морвен поднял его и сказал: «Пламя оставило его себе». Так и стало принято говорить в обители: Эйрика оставило себе Пламя.

Он не помнил ничего из этого. Никто не помнит себя младенцем. Но иногда, очень редко, ему снилось женское лицо в огне, и он никак не мог разглядеть его, потому что огонь всё время вставал между ними. Он никому об этом не рассказывал. Сны были лишними, как и мысли.

Деревня встретила их тишиной.

Люди стояли у плетней и в дверях, закутанные в платки и овчины, и смотрели, как колонна въезжает на единственную улицу. Никто не вышел навстречу, никто не поклонился, никто не заговорил. Дети прятались за юбками матерей, и матери прижимали их к себе так крепко, словно колонна могла забрать и их. Собака на цепи у крайнего дома зашлась лаем, и хозяин, бородатый мужик в рваном тулупе, ударил её палкой, чтобы замолчала. Собака взвизгнула и забилась под крыльцо.

Эйрик ехал мимо этих лиц и видел их так, как видел всегда: серые, обветренные, худые, со впалыми щеками и глазами, в которых был страх. Страх был в каждом. У кого-то он прятался за угрюмостью, у кого-то за любопытством, у кого-то за ненавистью, но он был всегда, и Эйрик давно перестал его замечать, как перестают замечать запах в доме, где живут долго.

Только один взгляд задержал его.

У колодца в середине улицы стоял мальчик лет восьми, в слишком большой для него шапке, сползающей на глаза. Он не прятался. Он стоял, опустив руки, и смотрел прямо на Эйрика. Не на коня, не на меч, не на клетку, которую везли следом, а прямо ему в лицо. В этом взгляде не было страха. В нём был вопрос, простой и тяжёлый, как камень, который ребёнок держит в ладони и не знает, бросить его или нет.

Эйрик отвёл глаза первым. Он сам удивился этому.

На площади перед часовней их ждал староста. Звали его Йорген. Это был грузный мужчина лет пятидесяти, с широкими ладонями пахаря и красным лицом, которое от холода и страха пошло пятнами. Рядом с ним стояли двое дознавателей Ордена, приехавших в Грим ещё неделю назад: брат Лотар, кругленький и румяный, похожий скорее на трактирщика, чем на монаха, и брат Сибальд, высокий, с длинным лошадиным лицом и пальцами, вечно испачканными чернилами.

— Да хранит вас Пламя, братья, — сказал староста и поклонился так низко, что Эйрик увидел плешь у него на макушке.

— И тебя, сын мой, — ответил Ансельм, спешиваясь. Послушник подхватил повод его коня. — Где они?

— В погребе. Как велели. Кормили, поили. Никто их не трогал.

— Это хорошо, — сказал Ансельм. — Их нельзя трогать. Тлен переходит через руки.

Староста сглотнул и вытер ладони о тулуп, хотя ни к кому не прикасался.

Брат Лотар шагнул вперёд и протянул Ансельму свиток, перевязанный серой тесьмой.

— Шестеро, брат, — сказал он, и румяное лицо его стало серьёзным. — Все признаны. Все с признаками. Мельник Ганс с женой, вдова Брунхильд, пастух Улле, кузнецова дочь Лена и парень, Матис, сын бондаря. Свидетельства соседей, осмотр глаз, речи во сне. Всё записано.

Ансельм развязал тесьму и стал читать, щурясь. Ветер шевелил края свитка. Эйрик спешился, отдал повод Тилю и встал чуть позади, как стоял всегда. Он не смотрел на свиток. Он смотрел на площадь.

Столб уже стоял. Его вкопали посредине, перед часовней, крепкий ошкуренный ствол молодой сосны, вбитый глубоко в мёрзлую землю. Вокруг него крестьяне сложили дрова: аккуратно, поленницей, как складывают на зиму. Поленница была высокой, почти по грудь. Шесть цепей с ошейниками и кольцами для рук висели на крюках, вбитых в ствол на разной высоте. Цепи привезли дознаватели. Дрова принесли сами жители. Так было всегда: Орден не просил, жители приносили. Каждый двор по охапке. Кто не приносил, о том потом шептались соседи.

Эйрик обошёл поленницу, трогая поленья сапогом. Сухие, берёзовые и сосновые, хорошо наколотые. Кто-то старался. Он поднял голову и посмотрел на небо, потом на дым из труб, чтобы понять, куда тянет воздух. Тянуло к востоку, к ручью. Толпа встанет с запада, у часовни. Хорошо.

— Удо, Хальм, — сказал он негромко, и двое клеймёных подошли. — Смолу на западную сторону, больше, чем обычно. Хворост внутрь, к самому столбу.

— Больше смолы? — переспросил Хальм, рыжий и рябой, с перебитым носом. — Брат Ансельм говорил экономить. До весны ещё три деревни.

— Больше, — повторил Эйрик.

Хальм посмотрел на него, потом на Удо, пожал плечами и пошёл к мулам.

Эйрик не стал объяснять. Он никогда не объяснял этого никому, даже Кассиану. Если смолы много, огонь берётся сразу и даёт густой чёрный дым. Дым поднимается быстрее пламени. Человек у столба вдыхает его раньше, чем огонь доходит до ног, и теряет сознание, а иногда и умирает, не успев почувствовать самого страшного. Это не было милосердием. Эйрик не считал себя милосердным. Это было просто правильно сделанной работой, а работу он привык делать правильно.

— Эйрик, — позвал Ансельм. — Подойди.

Он подошёл. Ансельм держал раскрытый свиток и смотрел на него поверх строк.

— Шестеро, — сказал монах. — Ты знаешь порядок. Сначала чтение приговора, потом молитва очищения, потом огонь. Сегодня огонь держишь ты.

— Я всегда держу огонь.

— Сегодня особенно, — сказал Ансельм и опустил глаза в свиток. — Здесь, в Гриме. Пламя оставило тебя себе на этом месте. Люди должны это видеть. Пусть знают, что из пепла рождается служение, а не грех.

Эйрик ничего не ответил. Ансельм и не ждал ответа. Он свернул свиток и отдал его Лотару.

— Ведите, — сказал он старосте.

Погреб старосты был вырыт под амбаром, и в него вела крутая лестница из почерневших досок. Когда Хальм откинул тяжёлую крышку, снизу пахнуло холодом, мокрой землёй и нечистотами. Внизу было темно. Кто-то тихо плакал, кто-то бормотал, и в этом бормотании не было слов, только звуки, похожие на речь, как бывает похоже на речь журчание воды подо льдом.

Эйрик спустился первым, с фонарём в руке.

Их держали в разных углах, привязанными верёвками к столбам, подпиравшим потолок. Мельник Ганс, огромный, рыхлый, с белыми от муки, въевшейся в кожу за всю жизнь, бровями, сидел, уронив голову на грудь, и раскачивался. Когда свет упал на него, он поднял лицо, и Эйрик увидел его глаза: мутно-серые, как вода в луже, без зрачков, без блеска. Мельник смотрел сквозь фонарь и шевелил губами. Его жена, маленькая, высохшая, сидела рядом и держала его за рукав. Её глаза были такими же.

Вдова Брунхильд, старуха с редкими седыми волосами, заплетёнными в тонкую косичку, лежала на соломе и, казалось, спала. Пастух Улле, немой от рождения, тощий парень с длинными руками, бился затылком о столб, медленно, ритмично, и на дереве за ним уже темнело пятно. Кузнецова дочь Лена, девушка лет шестнадцати, сидела, обхватив колени, и смотрела в пол. Когда Эйрик поднёс к ней фонарь, она вздрогнула и закрыла лицо руками. Между пальцами он увидел серое.

Тлен был настоящим. Эйрик видел его сотни раз и знал его наизусть, как знал свой меч: серость в глазах, сначала по краю радужки, потом всё глубже, пока не съедала зрачок; шёпот на языке, которого не знал ни один книжник Ордена; приступы ярости, когда одержимый бросался на тех, кого любил больше всего, и рвал их руками и зубами. Эйрик видел мать, задушившую собственного ребёнка, и мужа, который отгрыз жене пальцы, а потом сидел над ней и плакал серыми глазами. Он видел, как Тлен переходит по деревне от дома к дому, как пожар по сухой траве. Он знал, зачем нужен огонь. Огонь останавливал это. Это было не верой, а простым знанием, как знание о том, что гнилую ногу отрезают.

Шестой сидел у самой лестницы, в тени, и Эйрик сначала прошёл мимо него.

Матис, сын бондаря, был молод, лет двадцати, светловолос, широкоплеч, с крупными руками, исцарапанными от работы с обручами и клёпками. Он сидел, прислонившись спиной к стене, связанный по рукам и ногам, и смотрел на Эйрика, когда тот обернулся с фонарём.

Глаза у него были голубые.

Обычные, ясные, испуганные голубые глаза. Без единой серой нити по краю.

— Я не одержимый, — сказал Матис хрипло. Голос у него сорвался, и он откашлялся и повторил тише: — Я не одержимый. Господин. Я не одержимый. Посмотрите на меня. Посмотрите.

Эйрик посмотрел. Он поднёс фонарь ближе, к самому лицу парня, и Матис зажмурился от света, а потом открыл глаза широко, как ребёнок, который хочет показать, что не прячет под языком украденную конфету.

Голубые.

— Это Ингрид, — зашептал Матис быстро, сбиваясь. — Ингрид, соседская. Я к ней сватался, а её отец отказал, а потом она пошла за Ханнеса, а Ханнес... Ханнес сказал брату Лотару, что я ночью говорю чужим языком. А я не говорю. Я сплю, как все. Спросите мать. Спросите мою мать, господин, она скажет...

— Брат Лотар осматривал тебя? — спросил Эйрик.

— Три раза. Три раза смотрел. Сказал, что серость в глубине. Что её не видно, но она есть. Что так бывает в начале. Господин, её нет. Её нет!

Эйрик смотрел на него ещё мгновение. Потом опустил фонарь.

Так бывало. Он слышал об этом от дознавателей: Тлен иногда прячется. Сначала он в голове, а уж потом в глазах. Дознаватель с опытом может увидеть его в глубине раньше, чем он выйдет наружу. Брат Лотар был дознавателем двадцать лет. Эйрик был клеймёным пятнадцать. Дознаватель видел. Клеймёный держал факел. Каждый делал своё.

— Встань, — сказал Эйрик и разрезал ножом верёвку у него на ногах.

— Господин...

— Встань.

Матис встал. Его трясло. Эйрик взял его за плечо, не грубо, но так, что парень сразу понял: вырываться бесполезно, и повёл к лестнице.

Наверху их ждала толпа.

Казалось, вся деревня пришла на площадь, хотя никто никого не звал. Люди стояли плотно, плечом к плечу, тихо, и от их дыхания над толпой поднимался лёгкий пар. Когда из амбара вывели первого одержимого, мельника Ганса, которого вели под руки Удо и Ренн, толпа качнулась назад, как трава под ветром, и тут же замерла. Мельник шёл, волоча ноги, и бормотал, и его серые глаза бессмысленно скользили по лицам. Кто-то в толпе всхлипнул. Женщина в синем платке закрыла рот ладонью.

Их выводили по одному. Жена мельника не плакала, только тянулась к мужу, и её пришлось нести, потому что она не могла идти. Вдова Брунхильд вдруг очнулась на свету, открыла серые глаза и засмеялась, высоко и пронзительно, и смеялась до самого столба. Немого Улле вёл Кассиан, и Улле шёл покорно, улыбаясь чему-то своему, и Кассиан что-то говорил ему вполголоса, Эйрик не слышал что, но видел, как шевелятся губы друга. Кассиан всегда говорил с ними. Он говорил, что они должны слышать слово Пламени до конца, даже если не понимают его. Эйрик никогда с ними не говорил.

Лена шла сама. Тонкая, в одной рубахе, босая на снегу, она шла, не поднимая головы, и только у самого столба вдруг обернулась и крикнула в толпу:

— Мама!

Из толпы никто не ответил. Женщина в синем платке, та самая, закрывшая рот рукой, опустилась на колени прямо в снег, и двое мужчин подняли её и оттащили назад.

Матиса Эйрик вёл сам.

Парень больше не говорил. Он шёл, глядя перед собой, и только губы у него дрожали. Когда они проходили мимо толпы, кто-то крикнул: «Матис!», и Эйрик краем глаза увидел пожилую женщину с простым круглым лицом, которую держали за руки двое соседей. Мать. Она не кричала больше, только смотрела, и Матис не повернул к ней головы. Эйрик понял почему. Если бы повернул, то не смог бы дойти.

У столба они надели ошейники и замкнули кольца на руках. Шестеро, спинами к дереву, лицами наружу, к толпе, так было положено: одержимый должен видеть тех, кого он предал. Железо щёлкало, цепи звенели. Мельник дёрнулся раз, когда ошейник сомкнулся у него на горле, и затих. Брунхильд всё смеялась. Улле улыбался. Лена закрыла глаза. Матис смотрел прямо перед собой, туда, где стояла мать.

Эйрик застегнул его ошейник последним. Пальцы у него не дрогнули. Они никогда не дрожали.

Он отступил на три шага, к западной стороне поленницы, где Хальм уже разлил смолу, и встал. Тиль подал ему факел, незажжённый, обмотанный просмолённой паклей. Эйрик взял его в левую руку. Правую положил на рукоять меча.

Брат Ансельм вышел вперёд, развернул свиток и начал читать.

Он читал долго. Сначала имена, потом свидетельства, потом признаки, потом слова закона, которые Эйрик знал наизусть и которые никто в толпе не понимал до конца, потому что в них было слишком много старых слов: «очищение», «сосуд», «огнь милосердия», «душа, возвращаемая Пламени». Голос Ансельма был ровен, сух и негромок, но слышен в каждом углу площади, потому что площадь молчала так, как молчат только перед смертью. Даже Брунхильд перестала смеяться и только тихо всхлипывала, как ребёнок после долгого плача.

Эйрик не слушал. Он смотрел на толпу.

Мальчик в большой шапке стоял в первом ряду. Как он туда пробрался, Эйрик не заметил. Мальчик стоял у самого края, где кончались люди и начинался снег перед поленницей, и смотрел. Не на столб, не на одержимых, не на брата Ансельма с его свитком. На Эйрика. Прямо на него, снизу вверх, всё с тем же вопросом во взгляде.

«Чего ты хочешь?» — подумал Эйрик раздражённо и сразу удивился тому, что подумал. Он не думал о толпе. Он никогда не думал о толпе. Толпа была частью площади, как столб и поленница.

Мальчик не опустил глаз.

«Кто-то должен держать факел», — подумал Эйрик. Эта мысль пришла сама, привычная, гладкая, как рукоять меча, стёртая ладонью. Он носил её с собой пятнадцать лет и доставал, когда было нужно, и она всегда помогала. Кто-то должен. Если не он, то другой. Если никто, то Тлен пойдёт дальше, от дома к дому, и тогда этот мальчик будет следующим, и его мать, и все они. Огонь не судит. Огонь просто делает то, для чего нужен. Факел ни в чём не виноват. Рука, держащая факел, ни в чём не виновата. Виноват Тлен.

Мальчик смотрел.

— ...и да примет Пламя души их, очищенные огнём, — закончил Ансельм и поднял руку. — Помолимся.

Толпа опустилась на колени. Не вся, кто-то стоял, окаменев, но большинство опустились, и мать Матиса тоже, хотя её всё ещё держали за руки. Ансельм начал молитву очищения, и толпа подхватила её глухим нестройным бормотанием, в котором слов было не разобрать.

Мальчик не опустился на колени.

Кассиан подошёл к Эйрику и протянул ему горящую лучину. Огонёк дрожал на конце, маленький, жёлтый, почти игрушечный.

— Пламя с тобой, брат, — сказал Кассиан тихо, как говорил всегда.

— И с тобой, — ответил Эйрик.

Он поднёс лучину к факелу. Пакля занялась сразу, с шипением, огонь лизнул смолу и вспыхнул, рыжий и жадный, и Эйрик почувствовал на лице его жар. Клеймо на груди, которое всю дорогу ныло от холода, вдруг потеплело. Это тоже было всегда. Огонь рядом, и клеймо теплеет, будто узнаёт своего. Братья говорили, что это благословение. Эйрик не знал, что это. Он просто знал, что так бывает.

Молитва кончилась. Ансельм опустил руку.

Эйрик шагнул вперёд и бросил факел в смолу.

Огонь взялся так, как он и рассчитывал. Смола вспыхнула широкой рыжей полосой по всей западной стороне, и почти сразу от неё повалил густой, жирный, чёрный дым. Он поднялся стеной и накрыл столб, и шестерых у столба, и Эйрик успел увидеть, как Лена открыла глаза и как Матис рванулся в цепях, а потом дым закрыл их всех.

Крик начался не сразу. Сначала был треск, громкий, сухой, как будто ломали тысячу веток разом. Потом кто-то закашлялся, страшно, со свистом. Потом закричала женщина, жена мельника, тонко и бесконечно, на одной ноте. Потом смех Брунхильд, который превратился в вой. Потом голос, мужской, молодой, хриплый от дыма:

— Мама! Мама!

Эйрик стоял.

Жар бил в лицо. Он стоял ближе всех, ближе, чем полагалось по уставу, потому что если стоять близко, видно, когда дым делает своё дело, и можно подбросить смолы туда, где огонь слабее. Он стоял и смотрел в дым, и щурился, и слёзы от дыма текли по щекам, и он не вытирал их, потому что это были не слёзы, а дым. Он слышал, как крики слабеют. Один, потом другой. Мужской голос, звавший мать, захлебнулся кашлем и затих. Жена мельника кричала дольше всех.

Потом стало тихо, и был только огонь.

Огонь гудел, ровно и мощно, как ветер в печной трубе. Пламя поднялось выше столба, рыжее, с чёрными языками, и в его глубине уже ничего нельзя было разглядеть. Запах пришёл позже. Эйрик знал его, как знал всё остальное: сладковатый, тяжёлый, жирный запах, который въедается в одежду, в волосы, в кожу и потом держится неделю, сколько ни мойся. Толпа отшатнулась, когда он до неё дошёл. Кого-то вырвало. Кто-то заплакал навзрыд.