Пепельный обет

Эйрик стоял и смотрел в огонь, и клеймо на его груди было горячим, как никогда.

Оно не просто теплело. Оно горело, как будто его выжгли заново, только что, сегодня, и Эйрик прижал ладонь к груди сквозь кольчугу и куртку и почувствовал жар даже через железо и стёганку. Ему показалось, что огонь в поленнице на миг стал ярче, что он подался к нему, как пёс к хозяину, и Эйрик отступил на шаг. Жар отпустил так же внезапно, как пришёл.

Он огляделся. Никто ничего не заметил. Братья стояли на своих местах. Ансельм читал последнюю молитву, закрыв глаза. Кассиан смотрел в огонь, и губы его шевелились.

Мальчика в первом ряду не было.

Эйрик поискал его глазами и не нашёл. Там, где он стоял, был только истоптанный серый снег.

Огонь горел до вечера.

Так было положено: огонь не тушат, огонь должен закончить сам. Братья стояли вокруг поленницы по очереди, сменяясь каждый час, чтобы никто из деревенских не подошёл и не попытался забрать то, что осталось. Такое случалось. Матери иногда пытались. Однажды, в деревне под Ольмом, отец одержимой девочки бросился в огонь, чтобы вытащить её, и сгорел вместе с ней, и с тех пор Орден ставил стражу.

Толпа разошлась быстро. Люди уходили молча, не глядя друг на друга, и закрывали за собой двери, и над деревней снова потянулись прямые струны печного дыма, только теперь их было больше, и они смешивались с тем, другим дымом, который поднимался с площади, тяжёлый и чёрный. Мать Матиса увели под руки. Эйрик видел, как она оглянулась у поворота, на миг, и как один из соседей резко развернул её за плечо, чтобы не смотрела.

Эйрик стоял первую смену. Потом вторую, хотя его никто об этом не просил. Кассиан подошёл к нему, когда начало темнеть, и встал рядом.

— Иди поешь, — сказал он. — Староста накрыл в доме. Брат Ансельм уже там.

— Не хочу.

— Ты никогда не хочешь после. Всё равно иди.

Эйрик не ответил. Огонь в поленнице опал, превратившись в широкое багровое ложе углей, над которым дрожал горячий воздух. Столб ещё стоял, обугленный, чёрный, с обвисшими цепями. Того, что было у столба, Эйрик не разглядывал. Он никогда не разглядывал.

— Ты видел парня? — спросил он вдруг.

Кассиан посмотрел на него.

— Какого парня?

— Бондарёва сына. Матиса. Ты видел его глаза?

Кассиан помолчал. Потом сказал осторожно:

— Брат Лотар осматривал его три раза.

— Я спросил, видел ли ты его глаза.

— Нет, — сказал Кассиан. — Не видел. Я вёл Улле. — Он помолчал ещё и добавил тише: — Эйрик, Тлен прячется. Ты знаешь это лучше меня. Сначала голова, потом глаза. Лотар видит то, чего не видим мы. Это его дар. Наш дар другой.

— Держать факел.

— Да. — Кассиан повернулся к нему всем телом. — И это тоже дар, брат. Ты думаешь, это легко? Каждый может читать свитки. Не каждый может стоять там, где стоишь ты, и не дрогнуть. Пламя знает, кого выбирать.

Эйрик смотрел на угли.

— А если Лотар ошибся?

Он сам не знал, зачем спросил. Слова вышли раньше, чем он успел их остановить, и повисли в холодном воздухе между ними, и Эйрик почувствовал что-то похожее на стыд, как будто сказал при друге что-то непристойное.

Кассиан долго молчал. Потом заговорил, медленно, подбирая слова, как подбирают камни для брода:

— Тогда душа его ушла к Пламени чистой. Огонь не губит невинных, Эйрик. Он их очищает и принимает. Невинному огонь не страшен, страшен он только Тлену. Если Лотар ошибся, Матис сейчас в Пламени, и ему там лучше, чем было бы здесь, в этой деревне, на этом сером снегу. А если не ошибся, мы спасли сорок дворов. В обоих случаях мы не сделали зла.

Он говорил так, как говорил всегда, тепло и уверенно, и в его голосе не было ни тени сомнения, и Эйрик в который раз позавидовал ему. У Кассиана был ответ на всё. Ответ был тёплым, как огонь в печи, и Кассиан держал над ним руки и грелся.

— Ты в это веришь, — сказал Эйрик. Это был не вопрос.

— А ты нет?

Эйрик подумал. Он честно попытался найти в себе веру и не нашёл ни её, ни неверия. Там, где у Кассиана горел огонь, у него было пусто и тихо, как в погребе, из которого вывели всех.

— Я не думаю об этом, — сказал он наконец. — Мне говорят, куда идти. Я иду. Мне дают факел. Я держу. Кто-то должен держать.

Кассиан положил ладонь ему на плечо и сжал. Ладонь у него была тёплой даже сквозь кожаную перчатку.

— Ты должен верить, брат, — сказал он тихо, и в голосе его впервые за весь разговор появилась тревога. — Слышишь? Должен. Без веры мы просто люди, которые жгут других людей. С верой мы — Пламя. Без веры мы убийцы.

— А с верой кто?

Кассиан отдёрнул руку. Посмотрел на Эйрика так, будто видел его впервые. Потом рассмеялся, коротко и не очень весело, и снова хлопнул его по плечу.

— С верой — братья. Иди поешь. Ты устал и говоришь глупости. Завтра забудешь.

Он ушёл к дому старосты. Эйрик остался.

Темнело быстро. Серое небо стало сизым, потом чёрным, и угли на площади светились в темноте, как огромный открытый глаз. Тиль пришёл сменить его и молча встал рядом. Эйрик не ушёл. Они простояли так ещё полчаса, и Тиль несколько раз трогал грудь там, где под курткой было клеймо, и косился на Эйрика, словно хотел спросить о чём-то и не решался.

— Говори, — сказал Эйрик, не поворачивая головы.

Тиль вздрогнул.

— Брат Эйрик... — Он сглотнул. — У тебя клеймо... горячее было? Когда ты бросил факел?

Эйрик повернулся и посмотрел на него. Тиль был совсем мальчишкой, лет девятнадцать, тощий, с длинной шеей и острым кадыком, который ходил вверх-вниз, когда он волновался. Глаза у него были испуганные и честные.

— А у тебя?

— У меня... да, — прошептал Тиль. — Как будто огонь внутри. Как будто кто-то дышит. Я думал... брат Удо говорит, это благословение. Что Пламя радуется, когда принимает души. Это правда?

Эйрик долго смотрел на него. Ему хотелось сказать: «Не знаю». Это было бы честно. Но Тилю нужен был не честный ответ. Тилю нужен был тёплый, такой, как у Кассиана, чтобы держать над ним руки.

— Правда, — сказал Эйрик. — Это благословение. Привыкнешь.

Тиль выдохнул, и плечи у него опустились. Эйрик отвернулся к углям.

Он соврал. Он понял это, только когда сказал. Он соврал мальчишке, который ему доверял, и сделал это легко, без запинки, так же легко, как бросал факел в смолу. И ничего не почувствовал. Только клеймо ныло на холоде, как всегда.

Когда угли подёрнулись серым, послушники принесли от мулов два мешка соли. Эйрик взял лопату и стал засыпать кострище, ровно, слой за слоем, от краёв к столбу, пока багровое не скрылось под белым и не перестало дымить. Соль шипела на углях и трескалась. Так делали всегда, после каждого костра, по уставу: пепел одержимых должен лечь под солью. Зачем, Эйрик не знал. Он делал это пятнадцать лет и ни разу не спросил. Устав не объясняют. Устав исполняют.

* * *

Его остановили на пути к дому старосты.

Улица была пуста, все сидели по домам, и только из-под ставней пробивался кое-где жёлтый свет лучин. Снег под ногами скрипел. Эйрик шёл медленно, потому что не хотел ни есть, ни спать, ни говорить с Ансельмом, и почти поравнялся с крайним домом у ручья, когда из темноты у плетня его окликнули.

— Пепельный.

Голос был старческий, надтреснутый, женский.

Эйрик остановился и положил руку на меч. Из тени плетня вышла старуха, маленькая, сгорбленная, закутанная в тёмный платок так, что видны были только нос и глаза. Глаза были светлые, слезящиеся, без серого. Она опиралась на палку и смотрела на него снизу вверх, задрав голову, потому что он был на две головы выше.

— Ты ведь тот самый, — сказала она. — Пепельный мальчик. Которого монах вынес. Я тебя узнала. По рукам.

Эйрик молчал.

— Ты не помнишь, — продолжала старуха, и в голосе её не было ни страха, ни злобы, только странное, почти жалостливое любопытство. — Где тебе помнить. А я помню. Мне тогда было тридцать, у меня было трое детей. Мы жили на краю, у рощи. Потому и уцелели. Я ту ночь помню, как вчерашнюю.

— Иди домой, старая, — сказал Эйрик. — Холодно.

— Холодно, — согласилась она. — А тогда было жарко. Тогда весь склон горел. — Она подошла ближе, совсем близко, и подняла к нему лицо. — Только ты слушай, пепельный. Тлена в старом Гриме не было. Ни одного серого глаза. Я их всех знала, всех до одного. Никто не шептал, никто не бросался. А ночью пришли люди в серых рясах. Пришли с факелами, и...

— Гертруда!

Голос раздался сзади, резкий и сухой. Эйрик обернулся. По улице к ним шёл брат Ансельм, без шапки, в одной рясе, и полы её мели снег. За ним, отставая, спешил староста Йорген с фонарём. Свет фонаря прыгал по снегу и по стенам домов.

Старуха отшатнулась. Лицо её, и так бледное, стало совсем белым, а губы сжались в тонкую линию.

— Иди домой, Гертруда, — сказал Ансельм, подойдя. Он сказал это мягко, почти ласково, и от этой ласковости у Эйрика по спине прошёл холод. — Ты старая, ты устала, ты путаешь. Тот пожар был тридцать лет назад. Память у стариков слабеет, это не грех. Но говорить неправду о братьях Ордена — грех. Ты ведь не хочешь, чтобы брат Лотар осмотрел тебя ещё раз? Ты ведь помнишь, что он говорил: серость бывает в глубине, её не видно сразу.

Старуха молчала. Палка в её руке дрожала.

— Иди домой, — повторил Ансельм.

Она постояла ещё мгновение, глядя не на Ансельма, а на Эйрика. Потом повернулась и пошла к дому у ручья, медленно, тяжело опираясь на палку. Дверь за ней закрылась без стука.

Ансельм проводил её глазами, потом повернулся к Эйрику.

— Старая Гертруда, — сказал он, как будто извиняясь. — Мне говорили о ней. Её муж и двое сыновей сгорели тогда. С тех пор она никак не может простить Пламени. Ищет виноватых. Это понятно. Горе делает с людьми страшные вещи. — Он помолчал и добавил: — Не держи её слова в голове, Эйрик. Они не стоят того места, которое займут.

— Я и не держу, — сказал Эйрик.

— Хорошо. — Ансельм кивнул и улыбнулся одними губами. — Пойдём. Ты должен поесть. Завтра долгая дорога обратно в обитель. Магистр Морвен будет рад узнать, что в Гриме всё прошло как подобает. Он всегда спрашивает о тебе.

Они пошли к дому старосты. Йорген светил им фонарём и всё время оглядывался на дом у ручья, и Эйрик видел, как у него трясётся рука.

В доме было жарко и душно. Жена старосты, полная молчаливая женщина с красными от слёз глазами, поставила на стол чугунок с ячменной кашей, хлеб, кувшин пива и ушла за занавеску, где плакал ребёнок. Ансельм сел во главе стола, сложил руки, коротко помолился и только потом взял ложку. Ел он мало и медленно, как едят люди, для которых еда давно стала обязанностью, а не радостью.

— Ты задаёшь вопросы, Эйрик, — сказал он, не поднимая глаз от миски. — Брат Кассиан говорил мне.

Эйрик посмотрел на друга. Кассиан, сидевший напротив, покраснел и уткнулся в кружку.

— Он беспокоится о тебе, — продолжал Ансельм. — И правильно делает. Вопросы — это трещина. Сначала маленькая, в волос. Потом в неё затекает вода, а зимой вода замерзает, и камень лопается. Я видел, как ломались братья крепче тебя.

— Я спросил только про глаза бондарёва сына, — сказал Эйрик.

— Знаю. — Ансельм положил ложку. — И я тебе отвечу, хотя ответ тебе не понравится. Да, Лотар мог ошибиться. Лотар человек. Люди ошибаются. Может быть, в этом парне не было Тлена. Может быть, его оговорил соперник. Такое случается.

Кассиан поднял голову и уставился на монаха. Брат Лотар, сидевший у очага, перестал жевать.

— Тогда зачем... — начал Эйрик.

— Затем, — перебил Ансельм, и голос его остался таким же сухим и ровным, — что сорок дворов видели сегодня огонь. Сорок дворов вернулись по домам и заперли двери. Завтра каждый из них посмотрит в глаза своему соседу, своей жене, своему ребёнку и спросит себя: нет ли там серого? И если увидит, придёт к нам сам. Не через месяц, когда Тлен съест полдеревни, а сразу. Страх — это ограда, Эйрик. Люди думают, что ограду строят из камня. Её строят из страха. Пока люди боятся, они живы. Перестанут бояться, и Тлен пройдёт по ним, как огонь по сухой траве.

— А парень?

— Парень, — повторил Ансельм и впервые поднял на него глаза. Глаза были усталыми и спокойными. — Парень — цена ограды. Одна жизнь, может быть, невинная, за сорок дворов, которые будут смотреть в оба. Ты хочешь, чтобы я сказал, что это справедливо? Не скажу. Справедливость — роскошь сытых королевств. В Вальдмарке нет справедливости. Есть порядок или есть Тлен. Третьего не дано.

Он снова взял ложку.

— Так говорит магистр Морвен, — добавил он. — И он прав. Ты поймёшь это, когда станешь старше. Или не поймёшь, и тогда тебе будет тяжело. Но факел ты всё равно будешь держать. Потому что больше некому.

Эйрик ничего не ответил. Он смотрел на Ансельма и думал о том, что монах, наверное, прав. В его словах не было ни одной трещины, они были гладкими и тяжёлыми, как камни в старой стене. Опереться на них было можно. Но холод от них шёл такой же, как от камня.

Он не стал есть. Он сел у очага, привалившись спиной к стене, и слушал, как Ансельм и Лотар обсуждают, сколько смолы осталось и в какую деревню ехать после Солтмарка. Кассиан уснул за столом, положив голову на руки. Остальные братья спали на полу, на соломе, вповалку, и храпели. Огонь в очаге потрескивал, и клеймо на груди Эйрика медленно отогревалось.

«Тлена в старом Гриме не было».

Он не держал эти слова в голове. Он просто сидел и смотрел в огонь, а они сидели рядом, как незваный гость, который не уходит, даже если с ним не говорить.

* * *

Он уснул под утро и увидел её снова.

Женщину в огне. Она стояла за стеной пламени, и пламя было высоким, выше человеческого роста, рыжим, с чёрными языками, точь-в-точь как сегодня на площади. Она что-то говорила ему, протягивала руки, и он тянулся к ней, но огонь вставал между ними, и он не мог разглядеть её лица. Только руки. Тонкие, белые, с длинными пальцами. На безымянном пальце левой руки было тонкое медное кольцо.

Он никогда раньше не видел кольца. Он видел этот сон двадцать или тридцать раз за свою жизнь, и кольца не было никогда.

Он шагнул к ней, прямо в огонь, и огонь не обжёг его, а расступился, и он почти увидел её лицо, почти, ещё мгновение...

И тогда кто-то заговорил.

Голос шёл не из сна. Он шёл изнутри, из-под рёбер, оттуда, где было клеймо. Он был тихим, не громче дыхания, и в нём не было ни мужского, ни женского, ни молодого, ни старого. Он был похож на шорох пепла, когда его ворошат кочергой, и на треск полена, которое вот-вот развалится в огне, и на что-то ещё, чему не было названия ни в одном языке, который знал Эйрик.

Голос сказал одно имя.

— Марта Келлер.

Эйрик открыл глаза.

В доме было темно и тихо. Огонь в очаге догорел до углей. Братья храпели на соломе. Кассиан спал за столом, и его рыжеватый затылок слабо поблёскивал в красном свете углей. За ставнями было черно, до рассвета оставалось ещё не меньше часа.

Клеймо на груди горело.

Не ныло, не теплело, а горело, как днём на площади, ровным и сильным жаром, будто под кожей у него лежал раскалённый докрасна уголь. Эйрик прижал ладонь к груди, и ладонь стала мокрой от пота. Он сидел неподвижно, не дыша, и слушал.

Тишина. Храп. Треск остывающих углей. Далеко, за ручьём, завыла собака и замолчала.

Голос больше не говорил.

Эйрик медленно убрал руку. Жар уходил, неохотно, толчками, как уходит вода из песка. Он сидел у стены, большой, тяжёлый, неподвижный, и смотрел на угли.

Он не знал никакой Марты Келлер. Он никогда не слышал этого имени.

Он повторил его про себя, беззвучно, одними губами, чтобы не забыть. Он сам не знал, зачем ему его помнить. Он знал только, что впервые за пятнадцать лет клеймо сказало ему что-то, кроме боли, и что теперь в пустом погребе у него внутри кто-то был.

За ставнями медленно серело. Где-то над площадью, над обугленным столбом и остывающими углями, вставал над Гримом новый день, такой же серый, как вчерашний. Пепел, который ночью поднял ветер, оседал на крыши, на плетни, на колодец посреди улицы, на истоптанный снег, и снег от него становился ещё серее.

Эйрик сидел и ждал рассвета, повторяя чужое имя.

Глава 2. Имя

Кто решает, кому гореть? Бог, который смотрит сверху и взвешивает души? Закон, записанный в старых книгах? Или сосед, которому приглянулся чужой дом? Люди любят думать, что судьбу вершит нечто большое и незримое, что над миром висит рука, и всё, что случается, случается по её воле. Так легче. Тогда никто не виноват. Но иногда эта рука оказывается обыкновенной, мозолистой, пахнущей смолой. И тот, кто однажды разглядел её, уже не может развидеть.

Утром Грим проводил их так же, как встретил: молча.

Колонна выстроилась на площади, у засыпанного солью кострища, в сизых предрассветных сумерках. Соль за ночь смёрзлась в корку, серую от осевшего пепла, и из неё торчал обугленный столб с пустыми цепями. Никто из деревенских не вышел посмотреть, как уезжают братья. Только в окнах шевелились занавески, и из-за угла часовни выглядывала тощая собака, та самая, которую вчера били палкой. Она смотрела на кострище и тихо скулила.

Эйрик затягивал подпругу на Угле, когда к нему подошёл староста Йорген. Он подошёл боком, неуверенно, как подходят к чужой злой собаке, и остановился в трёх шагах.

— Счастливой дороги, господин, — сказал он и поклонился. — Да хранит вас Пламя.

— И тебя, — ответил Эйрик, не поднимая головы от подпруги.

Староста не уходил. Он переминался с ноги на ногу, мял в руках шапку, и Эйрик понял, что тот ждёт, не будет ли ещё каких приказаний, и боится уйти без разрешения. Эйрик выпрямился.

— Скажи, — сказал он, и сам удивился, что говорит. — Ты знаешь Марту Келлер?

Йорген моргнул.

— Марту... Келлер? — Он наморщил лоб, старательно, как школяр, которого вызвали к доске. — Нет, господин. В Гриме таких нет. Келлеров у нас отродясь не было. Может, в Хольце? Или в Ольме? Там народу больше. А она... она одержимая?

Последнее слово он произнёс шёпотом, и лицо его снова пошло пятнами.

— Не знаю, — сказал Эйрик. — Иди.

Староста поклонился ещё раз и ушёл почти бегом.

Эйрик сел в седло. Имя всё ещё было с ним. Он проснулся с ним и умывался с ним ледяной водой из колодца, и ел с ним чёрствый хлеб, который сунула ему в руки жена старосты, и оно никуда не делось. Оно сидело у него в голове, как заноза под ногтем: маленькое, почти незаметное, но стоит тронуть, и больно. Марта Келлер. Он не знал её. Он никогда не слышал этого имени. И всё-таки он помнил, как голос произнёс его: шорох пепла, треск полена, что-то ещё, без названия.

Ночью, при свете углей, он почти уверил себя, что это был сон. Просто сон, ещё один, после тяжёлого дня. Ему снилась женщина в огне, а потом ему приснилось имя. Сны лишние. Сны не держат в голове.

Но клеймо горело. Он помнил жар под ладонью, мокрой от пота. Сны не оставляют пота на ладони.

— Ты сегодня тихий даже для себя, — сказал Кассиан, поравнявшись с ним, когда колонна тронулась. — Не выспался?

— Выспался.

— Врёшь. Я слышал, как ты сидел у очага до утра. Ты скрипишь, когда сидишь, ты знаешь? Как старая телега.

Эйрик не ответил. Кассиан покосился на него, хмыкнул и отстал, перекинувшись парой слов с Тилем.

Дорога из Грима шла вверх по склону, мимо старого пепелища. Эйрик смотрел туда, на обугленные столбы, торчащие из снега, и на провалившийся фундамент, и вдруг понял, что видит то, чего вчера не заметил.

Снега на пепелище не было.

Вокруг, на склоне, на полях, на крышах деревни, снег лежал ровной серой коркой. А на пепелище, в кругу шагов тридцать в поперечнике, земля была голая, чёрная, влажная, как весной после оттепели. И над ней едва заметно дрожал воздух, как дрожит над горячей печью. Иней на обугленных столбах был странный. Эйрик прищурился. Иней растёт вниз: сосульки свисают, бахрома висит под ветками. А здесь иней рос вверх. Тонкие белые иголки торчали из столбов вертикально, как шерсть на загривке у испуганной кошки, и на концах иголок что-то поблёскивало.

И клеймо замёрзло.

Не заныло от холода, как ныло всегда, а именно замёрзло, сразу и целиком, как будто под кожу ему засунули кусок льда. Эйрик вздрогнул так, что Уголь всхрапнул и сбился с шага. Холод был острым, колючим, и от него заломило рёбра.

— Не смотри туда.

Эйрик обернулся. Брат Ансельм ехал рядом, и лицо у него было непроницаемое, как всегда, только губы сжаты чуть плотнее.

— Не смотри туда, — повторил монах. — Это старое место. Здесь горело много. В таких местах земля долго не остывает. Объезжай.

— Иней растёт вверх, — сказал Эйрик.

— Объезжай, — сказал Ансельм и тронул коня, отъезжая вперёд. Через плечо он добавил, не оборачиваясь: — Пятнадцать лет ты не задавал вопросов, Эйрик. Это было твоё лучшее качество.

Эйрик объехал. Холод в клейме отпустил, когда пепелище осталось за спиной, медленно, словно лёд таял под кожей. Он оглянулся один раз. На голой чёрной земле посреди пепелища что-то шевельнулось. Ему показалось. Наверное, ворона.

Ворон в Вальдмарке почти не осталось. Он знал это. Но решил, что ворона.

* * *

Они ехали до полудня по старой королевской дороге, мимо пустых полей и брошенных хуторов. Вальдмарк был страной брошенных хуторов. Пепельная чума прошла по нему сто лет назад, Тлен ходил волнами всё это время, и люди уходили из маленьких деревень в большие, из больших в города, за стены, поближе к обителям Ордена. Там было страшнее, но надёжнее. Хутора оставались стоять, как пустые раковины, с провалившимися крышами и выбитыми ставнями, и в некоторых из них ещё висела на гвоздях утварь, а у порога стояли детские башмаки, присыпанные пеплом.

Эйрик ехал и думал о том, о чём никогда не думал. Мысли приходили сами, лишние, непрошеные, одна за другой, и он не мог их прогнать, как не мог прогнать холод.

Иней, растущий вверх. Голая земля. Соль на кострище, которую он засыпал вчера, не спрашивая зачем. Старуха Гертруда: «Тлена в старом Гриме не было». Ансельм: «Пятнадцать лет ты не задавал вопросов». Бондарёв сын с голубыми глазами. Имя.

Он перебирал всё это, как перебирают чётки, и ни одна бусина не подходила к другой. Это была не цепочка, а горсть рассыпанного гороха. Он не умел складывать такое. Его учили складывать дрова в поленницу и цепи на столбе, а мысли его никто складывать не учил.

На коротком привале у брошенного хутора, пока послушники поили мулов из колодца с треснувшим срубом, Кассиан сел рядом с ним на поваленную изгородь и протянул флягу.

— Пей. Это сидр. Жена старосты сунула. Сказала, для того, большого, который не ест.

Эйрик отпил. Сидр был кислым и холодным, и от него свело скулы.

— Помнишь, как мы в первый раз пили сидр? — спросил Кассиан, забирая флягу. — В обители. Нам было по сколько, по десять? Мне восемь. Ты стащил кувшин из погреба брата Эберхарда, и мы выпили его на колокольне, весь, и меня тошнило с колокольни прямо на клумбу магистра.

— Тебя тошнило, — сказал Эйрик. — Меня нет.

— Тебя никогда не тошнит. Ты как камень. — Кассиан засмеялся и отпил сам. — А потом пришёл отец Морвен. Помнишь? Я думал, он нас высечет. Брат Эберхард хотел, чтобы высек. А он сел с нами на ступеньку колокольни, вот так, как мы сейчас сидим, и спросил, вкусный ли был сидр.

Эйрик помнил. Он помнил это лучше, чем многое другое. Магистр, тогда ещё не магистр, сидел между ними на холодной каменной ступени, в простой серой рясе, и от него пахло воском и сушёной мятой. Он положил тяжёлую тёплую руку Эйрику на затылок и спросил: «Ты взял кувшин, Эйрик?» И Эйрик сказал: «Я». Он мог сказать, что Кассиан. Кассиан был младше, его наказали бы мягче. Но он сказал «я». И Морвен кивнул и сказал: «Хорошо. Тот, кто берёт на себя, однажды сможет взять и больше. Запомни это». А потом сказал брату Эберхарду, чтобы мальчиков не секли, а отправили на неделю чистить конюшни. И это было хуже, чем порка, и они оба были счастливы.

— Он всегда тебя выделял, — сказал Кассиан без зависти, просто как факт. — Тебя и меня, но тебя больше. Я ему как сын. А ты для него как... — Он задумался, подбирая слово. — Как обет. Как будто он что-то пообещал, когда вынес тебя из Грима, и до сих пор держит слово.

Эйрик посмотрел на свои руки. На ожоги, стянувшие кожу от запястий до костяшек.

Ожоги он получил в пятнадцать, на испытании. В обители было принято: перед тем как выжечь знак Обета, послушник должен показать, что не боится огня. Ему дают раскалённый в горне железный прут и велят держать, пока магистр не прочтёт молитву. Молитва короткая, двенадцать строк. Большинство роняли прут на третьей или четвёртой. Те, кто держал до восьмой, становились клеймёными. Эйрик держал до конца, до последнего слова, и ещё немного после, потому что не услышал, что молитва кончилась. Он помнил не боль, а запах. И лицо Морвена над собой, когда тот разжимал ему пальцы, по одному, бережно, как раскрывают ладонь спящему ребёнку. В глазах у Морвена тогда стояли слёзы. Это Эйрик тоже помнил. Он видел, как плачет магистр, один раз в жизни.