Пепельный обет

— Цел? — спросил Эйрик.

Тиль кивнул. Потом посмотрел на рыжебородого, на то, что осталось от его лица, и согнулся пополам, и его вырвало на брёвна.

Эйрик побрёл обратно к гати.

Ноги были тяжёлыми, вода цеплялась за них, как живая. Он выбрался на брёвна, сел. Расстегнул куртку, задрал кольчугу, посмотрел на бок. Рана была длинной, но неглубокой. Кровь текла, но не толчками. Жить будет. Он оторвал полосу от подола рубахи и туго перетянул бок. Потом то же с бедром.

Клеймо под его пальцами, когда он затягивал повязку, было тёплым и спокойным, как сытый кот.

— Ты молчишь, — сказал Эйрик тихо, так, чтобы Тиль не слышал. — Почему ты молчишь?

Клеймо не ответило. Только тепло, ровное и довольное.

Эйрик долго смотрел на тела на гати. Пятеро на брёвнах, четверо в воде, если считать того, что кричал в болоте. Девять человек. Эмрих десятый. Он не чувствовал ничего. Это было привычно. Он никогда ничего не чувствовал после боя. Но сейчас к этому «ничего» примешивалось что-то новое. Не вина, не жалость. Голод. Маленький, далёкий, глухой голод, как будто он не ел три дня. И он не мог понять, его это голод или чужой.

* * *

Самоеда они встретили в сумерках.

До Мшаника оставалось меньше версты, уже были видны огоньки деревни, жёлтые точки на сизом. Гать кончилась, и под ногами пошла узкая тропа по сухой гриве, между чахлыми ёлками. Эйрик шёл первым, медленно, припадая на раненую ногу. Тиль шёл сзади. Он молчал с самой засады.

У поворота тропы, там, где грива спускалась к небольшому чёрному озерцу, на берегу сидела старуха.

Она сидела на корточках у самой воды, спиной к ним, ссутулившись, и длинные седые волосы падали ей на плечи и спину и почти касались земли. Мокрые волосы, свалявшиеся, завитые мелким бесом. Она что-то делала руками у лица, и слышался тихий звук, мерный, причмокивающий.

— Бабушка? — позвал Тиль. Голос у него был хриплым. — Бабушка, вы из Мшаника? Мы ищем травницу...

Клеймо Эйрика замёрзло. Сразу, целиком, как в Гриме у пепелища, только сильнее, так, что он задохнулся от холода.

— Тиль, стой, — сказал он.

Но Тиль уже шёл к старухе, медленно, с вытянутой рукой, как идут к испуганному животному.

Старуха перестала причмокивать.

Она медленно повернула голову. Седые волосы разошлись, и из них торчали два уха. Высокие, острые, с надорванными краями, как у свиньи. Потом показалось лицо.

Оно было почти человеческим. Маленький вздёрнутый нос. Тонкие губы. Мягкий подбородок, как у пожилой женщины. Только глаза были белые, целиком белые, без радужки и зрачка, как два очищенных варёных яйца. И рот. Рот был разрезан до самых ушей, и в нём частоколом стояли мелкие жёлтые зубы, загнутые внутрь, в три ряда.

Она держала у рта собственную левую руку. Рука была обглодана у локтя до кости, и из обглоданного места свисали лоскуты розового, мокрого мяса. Изо рта у неё высунулся язык, длинный, красный, мокрый, толщиной в палец, и медленно облизал обгрызенное место. Там, где он прошёл, на кости набухло что-то розовое, блестящее, покрытое тонкой плёнкой, как у новорождённого телёнка.

Мясо нарастало. Самоед смотрел на Тиля белыми глазами и ждал, пока оно нарастёт.

Тиль стоял в четырёх шагах. Он не двигался. Он не мог двинуться. Эйрик видел его спину и знал, что сейчас с ним происходит, потому что это происходило со всеми, кто видел гостя впервые. Тело отказывалось верить. Разум отказывался понимать. Ноги не слушались. Мгновение. Одно мгновение.

Этого мгновения Самоеду хватило.

Он прыгнул с корточек, без разбега, без единого звука. Мелькнуло серое, пятнистое, как разваренная рыба, тело, мелькнули багровые, будто обваренные кипятком, ноги и птичьи лапы с чёрными когтями. Тиль закричал. Самоед повис на нём, обхватив его ногами, и вгрызся ему в руку. В левую. У локтя. Туда же, куда грыз себя.

Эйрик был рядом через два шага. Он не помнил, как пересёк их. Меч был у него в руке. Он ударил Самоеда по шее, сверху, со всей силы, и клинок прошёл насквозь, и голова в седых волосах отлетела в сторону и покатилась к воде. Тело не отпустило. Челюсти не разжались. Голова лежала на берегу, белые глаза смотрели в сизое небо, а зубы всё ещё были сомкнуты на руке Тиля, и туловище висело на мальчишке, сжимая его ногами, и когти птичьих лап скребли по кольчуге.

Эйрик схватил туловище и оторвал его. Оно было лёгким и холодным, как дохлая рыба, и пахло гнилой водой. Он бросил его на землю. Туловище задёргалось, засучило ногами, перевернулось на живот и поползло. Не к воде. К голове.

Эйрик разрубил его пополам. Потом ещё раз. Куски дёргались.

— Огонь, — сказал он. — Тиль. Огниво. Смолу. Быстро.

Тиль не ответил. Он сидел на земле и держался за руку, и сквозь его пальцы текла кровь, тёмная, почти чёрная в сумерках. Из руки у него всё ещё торчали зубы. Голова Самоеда отвалилась от неё и лежала рядом, у его колена, и смотрела на него белыми глазами.

Голова моргнула.

Тиль закричал снова.

Эйрик сам достал огниво из мешка Тиля, сам облил куски смолой из фляги, сам высек искру. Куски вспыхнули. Он поддел голову мечом, как поддевают ком земли лопатой, и бросил её в огонь. Голова зашипела. Волосы вспыхнули разом, как сухая трава, и запахло палёным, и белые глаза лопнули, и из них вытекло что-то мутное. Челюсти в огне медленно разжались. Потом снова сомкнулись. Потом разжались совсем.

Клеймо оттаяло.

Эйрик опустился на колени рядом с Тилем.

— Покажи.

Тиль отнял руку. Рукав был разорван от запястья до плеча. У локтя, с внутренней стороны, была рваная рана, глубокая, до кости, и из неё торчали два жёлтых загнутых зуба, обломившихся в мясе. Края раны уже начали темнеть. Не краснеть, а темнеть, сереть, как сереет мясо, которое полежало на солнце.

Эйрик вытащил зубы. Тиль закричал и потерял сознание.

Эйрик перетянул ему руку выше локтя ремнём, крепко, до хруста. Поднял на руки. Мальчишка был лёгким, как ребёнок.

Огоньки Мшаника светились впереди, меньше чем в версте. Эйрик пошёл к ним, припадая на раненую ногу, с Тилем на руках. Бок горел. Бедро горело. Голова гудела. Рана над бровью снова открылась, и кровь заливала глаз. Он шёл и не чувствовал ничего, кроме веса на руках.

«Привези», — сказал он Тилю два дня назад. — «Булки».

Мшаник оказался маленьким, домов в пятнадцать, сбившихся на сухой гриве, как овцы в кучу перед грозой. Эйрику на миг показалось, что он уже был здесь. Он отогнал эту мысль: за пятнадцать лет болотных деревень было столько, что все они слились в одну, с одним колодцем и одним столбом. Дома были низкие, срубленные из чёрной болотной ели, с крышами из камыша, придавленными жердями. Над каждой крышей торчал шест с пучком сухой полыни: от нечисти. Улицы не было, только тропинки между домами, утоптанные до глины. В окнах горели лучины.

Эйрик постучал в первую же дверь ногой, потому что руки были заняты.

Открыла женщина, увидела его, огромного, в крови, с телом на руках, в сером плаще с кругом и пламенем, и захлопнула дверь. Он постучал снова.

— Травница, — сказал он через дверь. — Где живёт травница?

Молчание. Потом из-за двери, глухо:

— Крайний дом. У воды. С зелёными ставнями.

Дом Ильвы стоял на самом краю гривы, у чёрной воды, особняком от остальных, как стоит в деревне дом знахарки или повитухи: и нужен всем, и все побаиваются. Он был чуть выше и чище других. На ставнях действительно была зелёная краска, облупленная, но ещё яркая. Из трубы шёл дым, и от этого дыма пахло не так, как от других: не торфом и не сырой елью, а чем-то горьким и пряным, полынью, чабрецом, мятой.

Дверь открылась раньше, чем он успел постучать.

На пороге стояла молодая женщина с лучиной в руке. Свет лучины падал снизу ей на лицо, и Эйрик увидел сначала только глаза. Большие, светлые, серо-зелёные, как вода в лесном ручье над мхом. Ясные. Без единой серой нити. Потом увидел остальное: узкое бледное лицо, высокие скулы, тёмные брови, прямой нос и шрам, тонкий, белый, через всю левую щёку, от уха до уголка губ, давний, хорошо заживший. Волосы светлые, пепельные, заплетённые в толстую косу, перекинутую через плечо. Простое шерстяное платье, серое, с подвёрнутыми до локтя рукавами. Руки в мелких царапинах и зеленоватых пятнах, как бывает у тех, кто весь день перебирает травы.

Она посмотрела на Эйрика. На его плащ. На кровь у него на лице. На Тиля у него на руках.

Она не удивилась. Не испугалась. Она посмотрела на него так, как смотрят на гостя, которого ждали, но не в этот час. Потом её взгляд задержался на его руках, на ладонях, в старых белых ожогах. Задержался на один вдох дольше, чем нужно. Эйрик не понял почему.

— Неси на стол, — сказала она и отступила в сторону. — Быстро.

* * *

Дом внутри был одной большой комнатой с печью посередине. С потолочных балок свисали пучки трав, сотни пучков, они висели так густо, что потолка не было видно, и от них шёл тот самый горький пряный запах. Вдоль стен стояли полки, а на полках горшки, кувшины, туески из бересты, мешочки, перевязанные бечёвкой. У окна был длинный стол, выскобленный добела. На нём лежали ножи, ступка с пестиком, мотки чистого льняного полотна.

Эйрик положил Тиля на стол. Мальчишка застонал, не приходя в себя.

Ильва уже была рядом. Она взяла его руку, развязала ремень, которым Эйрик перетянул её выше локтя, и долго смотрела на рану, поднеся лучину так близко, что пламя почти касалось кожи.

Края раны были серыми. Серость расползалась от них вверх и вниз по руке, тонкими ветвистыми нитями, как прожилки в мраморе, как трещины в весеннем льду. Нити были уже у запястья. И у плеча.

— Что его укусило? — спросила Ильва.

— Гость.

Она подняла на него глаза.

— Старуха у озера? Та, что ест себя?

Эйрик помолчал.

— Ты её видела.

— Я её слышала, — сказала Ильва и снова опустила глаза к ране. — Она здесь с осени. Сидит у озера и ест. Я ходила мимо, когда собирала белокрыльник, и слышала, как она чмокает. Я сказала старосте, чтобы детей не пускали к озеру. Он не поверил. Потом пропали две козы. Тогда поверил.

Она взяла с полки горшок, сняла с него крышку. Запахло резко, едко, как от уксуса, смешанного с дёгтем.

— Держи его, — сказала она. — Крепко. Будет больно, даже если он не в себе.

Эйрик держал. Она вымыла рану этим едким, и Тиль выгнулся дугой на столе и закричал, не открывая глаз, и Эйрик прижал его к столу за плечи. Потом она взяла тонкий нож, сунула его в пламя лучины, подождала, пока лезвие потемнеет, и начала вырезать серое.

Она резала быстро и точно, без лишних движений, как режет мясник, который знает, где проходят жилы. Срезанное бросала в глиняную миску у стола. Кровь текла, и она промокала её полотном и резала дальше. Эйрик смотрел на её руки. Маленькие руки, в царапинах и зелёных пятнах. Они не дрожали.

Через полчаса она отложила нож.

Серые нити никуда не делись. Они ушли глубже, под кожу, и теперь их было видно, как видно вены на запястье у старика: синевато-серые, ветвистые, от кисти до плеча. На шее, у ключицы, под самой кожей, проступила первая тонкая нить.

Ильва долго смотрела на неё. Потом вытерла руки о полотно и посмотрела на Эйрика.

— Я не смогу, — сказала она.

Эйрик молчал.

— Это не Тлен, — продолжала Ильва ровно, тихо. — Похоже, но не Тлен. Тлен в голове. Это в крови. Оно идёт к сердцу. Я могу отнять руку, но оно уже выше. Оно уже в плече, в шее. Я могу дать ему мак, чтобы ему не было больно. Это всё, что я могу.

— Сколько?

— До утра. Может, до полудня. Он молодой, сердце сильное. Это хуже. Дольше.

Эйрик посмотрел на Тиля. Мальчишка лежал на столе, белый, с запавшими глазами, и дышал часто и мелко, как дышит загнанный заяц. Уши у него больше не были красными. Ничего у него больше не было красным.

— Дай мак, — сказал Эйрик.

* * *

Ильва напоила Тиля маковым отваром, укрыла его овчиной, подложила под голову свёрнутый плащ. Потом повернулась к Эйрику.

— Теперь ты. Садись.

— Я не...

— Садись, — повторила она. — У тебя кровь в глазу, рана на боку и стрела была в бедре. Я видела, как ты шёл. Если ты упадёшь посреди ночи, я тебя не подниму. Садись.

Он сел на лавку у печи. Она сняла с него плащ, помогла стянуть кольчугу. Кольчуга была тяжёлой, и Ильва охнула, когда приняла её на руки, и чуть не уронила. Потом стянула с него куртку, рубаху. Он сидел перед ней голый по пояс, огромный, в старых шрамах и свежей крови, и на груди у него, слева, над сердцем, темнело клеймо.

Ильва посмотрела на клеймо. Долго. Потом подняла глаза к его лицу.

— Оно тёплое, — сказала она.

Это был не вопрос. Эйрик промолчал.

Она промыла ему лоб, зашила рассечённую бровь пятью стежками тонкой жильной ниткой. Он не морщился. Она промыла рану на боку, зашила и её. Потом бедро. Она шила так же быстро и точно, как резала, и он смотрел на её руки, на маленькие ловкие пальцы, на иглу, которая входила и выходила, и тянула за собой нить. Её дыхание пахло мятой. Коса свесилась ей через плечо и щекотала ему колено.

Он не помнил, когда к нему в последний раз прикасалась женщина. Кроме тех, кого он вёл к столбу.

— Сколько ты сжёг? — спросила Ильва.

Она спросила это тихо, не поднимая головы, затягивая узел на последнем стежке. Как спрашивают о погоде. Или о дороге.

Эйрик молчал долго.

— Не считал, — сказал он.

— Не считал, — повторила она. Откусила нитку. — А первый? Первого помнишь?

Эйрик не ответил. Он не помнил. Первый костёр был где-то на болотах, в его пятнадцать, и от него осталась только дрожь в руках, которую он прятал от братьев.

Ильва кивнула, будто именно этого и ждала.

— А они считали, — сказала она.

— Кто?

Ильва выпрямилась. Убрала иглу. Посмотрела на него. И потом посмотрела мимо него, ему за плечо, туда, где у двери был тёмный угол.

Взгляд у неё стал странный. Не испуганный. Сосредоточенный и печальный, как у человека, который слушает далёкую музыку и пытается разобрать слова.

— Женщина с синими руками стоит у твоей двери, — сказала она негромко. — Она не сердится. Она просит передать, что мальчик ушёл к реке и не вернулся в дом. Что ей за него страшно. За ней стоит парень, светлый, широкоплечий. Он ничего не говорит. Он просто смотрит на тебя. За ним ещё. Много. Я не вижу, где кончается. — Она помолчала. — Ты носишь их с собой, как собака носит блох. Они идут за тобой. Они не могут иначе.

Эйрик не обернулся. Он сидел на лавке, неподвижный, и чувствовал, как по спине, по голой коже между лопатками, медленно ползёт холод. Не от клейма. Клеймо было тёплым. Холод шёл от двери.

— Ты одержимая, — сказал он. Голос был хриплым.

— Нет, — сказала Ильва. — Посмотри мне в глаза.

Он посмотрел. Серо-зелёные. Ясные. Как вода над мхом.

— Я с детства их слышу, — сказала она. — Мёртвых. Сколько себя помню. Мать тоже слышала. И бабка. Мать сожгли, когда мне было девять. Здесь, у нашего колодца. Не за Тлен. За то, что слышала. Пришёл монах из Ордена, посмотрел ей в глаза медным зеркальцем и кивнул. Я сидела в камыше у старой мельницы и смотрела. А когда загорелось, побежала. — Она коснулась пальцами шрама на щеке. — Это головня. Я хотела её вытащить. Меня оттащили. Отец потом перенёс дом сюда, на самый край, к воде. Сказал, что сюда Орден больше не придёт. Он ошибся. Отец умер пять лет назад. С тех пор я живу одна. Лечу. Слушаю. Иногда хожу на старые кострища, собираю там травы. Там хорошие травы растут. Знаешь почему?

Эйрик молчал.

— Потому что там много пепла, — сказала Ильва. — Пепел хорошо удобряет землю. Люди говорят, что я хожу туда говорить с мёртвыми. Я хожу туда за травой. А мёртвые говорят со мной везде. Им не нужно кострище.

Она встала, взяла с полки чистую рубаху, мужскую, большую, выцветшую. Отцовскую, наверное. Бросила ему.

— Надень. Твоя в крови.

Он надел. Рубаха была мала в плечах и пахла сундуком и полынью.

— Ты пришёл за мной, — сказала Ильва. Опять не вопрос.

— Да.

— Жечь?

— Нет. Привести в обитель. Магистр хочет тебя видеть.

— Живой?

— Живой.

Ильва долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она. — Мне сказали ещё вчера. Мать сказала. Она сказала: «Придёт большой, с огнём в груди. Иди с ним. Он не сожжёт». — Ильва чуть улыбнулась, одним уголком рта, тем, через который шёл шрам. — Мать часто ошибается. Но я ей всё равно верю. Глупо, да?

Эйрик ничего не ответил.

— Утром, — сказала Ильва. — Когда он уйдёт. — Она кивнула на Тиля. — Я не оставлю его одного. И ты не оставишь.

* * *

Тиль умер на рассвете.

Он не приходил в себя всю ночь. Ильва сидела рядом с ним на лавке, держа его здоровую руку в своих, и что-то тихо напевала: без слов, просто мелодию, медленную и низкую, похожую на колыбельную. Эйрик сидел у печи и смотрел. Серые нити поднимались по шее мальчишки всё выше, к подбородку, к щекам, ветвились под кожей, как изморозь на окне. Тиль дышал всё медленнее. Под утро он вдруг открыл глаза.

Глаза были серые. Целиком. Без зрачков. Как у Самоеда.

Но смотрели они не пусто. Они смотрели на Эйрика, и в них было узнавание.

— Брат Эйрик, — прошептал Тиль. Голос был слабым, хриплым, совсем детским. — Брат Эйрик... Холодно. Здесь. — Он попытался поднять руку к груди, туда, где под рубахой было клеймо, и не смог.

Эйрик встал и подошёл. Опустился на колени у стола. Взял его руку, ту, что не держала Ильва. Рука была ледяной.

— Знаю, — сказал Эйрик.

— Это благословение? — прошептал Тиль. — Ты говорил... это благословение.

Эйрик держал его ледяную руку в своей, обожжённой, огромной. Он мог сказать «да». Это было бы тепло. Мальчишке было бы легче.

Он открыл рот, чтобы сказать «да», и не смог.

— Не знаю, Тиль, — сказал он. — Я не знаю.

Тиль смотрел на него серыми глазами. Потом медленно, очень медленно, улыбнулся. Той же улыбкой, что тогда на дороге, когда рассказывал про пекарню.

— Мать... печёт с тмином... — прошептал он. — Я привезу...

Он не договорил.

Ильва ещё долго пела. Потом замолчала, положила руку Тиля ему на грудь и закрыла ему глаза. Эйрик всё стоял на коленях у стола и держал вторую руку. Она остывала у него в ладони, и он чувствовал, как уходит из неё последнее тепло, медленно, по капле, как уходит тепло из углей под солью.

Где-то очень далеко, в Ольме, у рыночной площади, в маленькой пекарне на три печи, женщина сейчас вставала до рассвета, чтобы замесить тесто. Она не знала. Она узнает через месяц, когда придёт бумага из обители. Огонёк, который она держала в груди восемь лет, погас здесь, в болотах, на выскобленном добела столе, под пучками сухой полыни. А она ещё печёт.

Эйрик сидел на коленях и смотрел на Тиля. Он ждал, что почувствует что-нибудь. Он прислушивался к себе, как прислушиваются к пустому дому. И впервые за пятнадцать лет в пустом доме были шаги.

— Он здесь, — сказала Ильва тихо, за его спиной. — Он стоит у печи. Он не понимает, где он. Он ищет тебя.

Эйрик не обернулся.

— Скажи ему... — начал он и замолчал. Он не знал, что сказать.

— Я скажу ему, что ты не знаешь, — сказала Ильва. — Он поймёт. Он уже понял.

Клеймо под чужой рубахой было тёплым. Оно молчало. Но Эйрик знал, что оно слушает. Что оно слушало всю ночь: и колыбельную, и дыхание, и последние слова. Что ему было сладко.

Береги их, сказал голос две ночи назад. Чем больше бережёшь, тем больнее будет терять.

Эйрик не берёг Тиля. Он почти не замечал его. Он и сейчас не знал толком, что чувствует: горе, вину или просто усталость после долгой ночи. Но клеймо было тёплым, как сытый кот, и это тепло Эйрик ненавидел впервые в жизни.

Ильва положила руку ему на плечо. Маленькую руку, в царапинах и зелёных пятнах.

— Тот, кто в тебе, — сказала она тихо, так тихо, что он едва расслышал. — Он тоже меня слышит.Я чувствую. Он смотрит на меня из тебя.

Эйрик медленно поднял голову.

За окном с зелёными ставнями над болотом вставал серый рассвет. Мёртвый пепельный свет ложился на воду, на камыш, на чахлые ёлки, и где-то далеко, над старым Мшаником, над островком, где ползала требуха, медленно поднимался тонкий столб пара. Прямой, как струна. Как печной дым над деревней, в которую едет Орден.

Глава 4. Отец Морвен

Кто становится нам отцом? Тот, кто дал нам кровь? Тот, кто вынес нас из огня? Или тот, кто научил держать огонь в руках? Мы любим их не за то, что они правы. Мы любим их за то, что они были рядом, когда больше никого не было. И потому, когда приходит время спросить, правы ли они, вопрос этот режет не их, а нас самих. Легче сжечь сотню чужих, чем один раз усомниться в том, кто однажды разжал тебе обожжённые пальцы.

Тиля сожгли в Мшанике, на сухом берегу у чёрной воды.

Так требовал устав. Тот, кого коснулся гость, не ложится в землю. Эйрик знал это правило с первого года службы и никогда не думал, зачем оно. Теперь думал. Он думал об этом, пока складывал поленницу из сухого ельника, который принесли деревенские. Деревенские принесли его быстро и молча, и ни один не подошёл ближе, чем на двадцать шагов. Он думал об этом, пока обматывал Тиля его собственным серым плащом с вышитым кругом и пламенем. Он думал об этом, пока высекал искру.

Ильва стояла рядом. Она не плакала и не пела. Она смотрела не на костёр, а чуть в сторону, туда, где у воды росла сухая осока, и Эйрик не спрашивал, что она там видит.

Огонь взялся быстро. Смолы у Эйрика не осталось, но ельник был сухим, и он горел жарко, с треском, выбрасывая в серое небо снопы искр. Клеймо под чужой рубахой потеплело, как всегда у огня. Эйрик стоял и ждал, что голос скажет что-нибудь. Голос молчал. Только тепло, ровное, довольное.

Когда огонь опал, Эйрик засыпал угли. Соли не было, и он засыпал их болотной землёй, тяжёлой, чёрной, мокрой, лопату за лопатой. Ильва смотрела.

— Зачем? — спросила она.

— Так положено.

— Это я знаю, что положено. Я спросила зачем.

Эйрик воткнул лопату в землю. Помолчал.

— Не знаю, — сказал он.

Ильва кивнула, будто именно этого ответа и ждала.

Меч Тиля Эйрик завернул в мешковину и привязал к своему мешку. Меч был короткий, лёгкий, плохой, с зазубренным лезвием: таким дают тем, кто прослужил меньше года. Эйрик сам не знал, зачем его взял. Устав велел вернуть оружие в обитель. Но Эйрик думал не об уставе. Он думал о пекарне в Ольме, у рыночной площади, на три печи, и о женщине, которая встаёт до рассвета.

* * *

До обители было пять дней пути.

Ильва шла пешком до хутора, где ждали кони, а потом ехала на кобыле Тиля, маленькой, мохнатой, буланой, с белой звёздочкой на лбу. Ехала она плохо, сидела в седле боком, по-женски, и держалась за луку обеими руками, но не жаловалась. Она вообще мало говорила в дороге. Эйрик тоже. Они ехали рядом, молча, по серым полям и через голые перелески, и ночевали в сараях и на постоялых дворах, где хозяева, увидев серый плащ Эйрика, отводили глаза и давали лучшую комнату, а потом шептались за стенкой.

Связывать её Эйрик не стал. Устав велел. Он не стал. Ильва это заметила, но ничего не сказала. Только в первую ночь, на постоялом дворе в Ольме, когда он лёг на пол у двери её комнаты, завернувшись в плащ, она выглянула и спросила:

— Боишься, что убегу?

— Нет.

— Тогда зачем на полу?

— Чтобы к тебе никто не вошёл.

Ильва помолчала. Потом закрыла дверь. Он слышал, как она ходит по комнате. Потом всё стихло.

В Ольме он хотел зайти в пекарню у рыночной площади. Он дошёл до площади и увидел её. Маленький дом с двумя трубами, из которых шёл дым. На вывеске был нарисован калач, облупившийся, но ещё золотой. В окне горел свет. Он стоял на другой стороне площади и смотрел на окно. Потом повернулся и ушёл. Он не знал, что ей сказать. Он умел говорить только «пора».

На третий день Ильва спросила о магистре.

— Какой он?

Они ехали по берегу реки Вельды, широкой, мутной, ещё не замёрзшей посередине, и вдоль берега тянулись голые ивы, склонённые к воде, как плакальщицы на похоронах.

Эйрик долго думал, прежде чем ответить.

— Он вынес меня из огня, — сказал он наконец.

— Это я знаю. Ты рассказывал. Какой он?

— Добрый, — сказал Эйрик. Он сам удивился, что это слово пришло первым. — Тихий. Никогда не кричит. Когда сердится, говорит ещё тише. Пахнет воском и мятой. У него тяжёлые руки. — Он помолчал. — Он всё понимает. Всегда. Что бы ты ни сказал. Ты ещё не договорил, а он уже понял, что ты хотел сказать, и что не сказал, и почему.

Ильва смотрела на него сбоку.

— Ты его любишь, — сказала она.

Эйрик не ответил.

— Ты его любишь, — повторила Ильва тихо, — и ты везёшь меня к нему, и ты не знаешь, что он со мной сделает. И ты боишься об этом думать. Потому что если он сделает со мной то же, что делали с моей матерью, тебе придётся думать о нём по-другому. А ты не умеешь думать о нём по-другому.