Жених по ошибке, или Зельевар на испытательном сроке

«Вы не уверены? Вы же его пробуете».

Это был опасный момент. Очень опасный. Потому что у меня есть ещё одна тайна. Хуже, чем «пустой».

Я не чувствую запахов.

Совсем. Никаких. С тех пор, как мне было шесть лет и я переболел болотной лихорадкой. Лихорадка ушла — а вместе с ней ушли запахи. И вкусы, почти все. Я различаю солёное, сладкое, горькое — на кончике языка. И всё. Суп для меня — тёплая жидкость с клёцками. Пирог — сладкая мягкая масса. Роза и полынь пахнут для меня одинаково. Ничем.

Старший инспектор Палаты травников, который не может отличить мяту от мелиссы по запаху.

Если бы об этом узнали в Палате — меня бы уволили в тот же день. Травники проверяют травы носом — это первое, чему учат. Свежесть, качество, подделка — всё узнаётся по запаху. Я двенадцать лет проверял травы глазами. По цвету. По форме. По текстуре. По тому, как они ломаются и крошатся. По рисункам в гербарии, которые я выучил наизусть. Я научился. Я стал в этом лучшим.

Но это — тайна. Моя. Никто в Палате не знает. Даже Мендель.

А девушка с опалёнными волосами за один обед поймала меня на слове «вероятно».

Мне это не понравилось. И понравилось. Одновременно. Что было очень неточно и очень меня раздражало.

* * *

Потом мы гуляли.

Её отец отправил нас «показать город». С видом заговорщика, который устраивает судьбу дочери. Я не возражал. Мне было любопытно.

На мосту она спросила прямо: «Вы — Отто Бринк?»

Я не соврал. Я сказал: «Вы меня так называете».

Она разозлилась. Это было… занимательно. У неё краснеют уши, когда она злится. И кончик носа. И она забавно задирает подбородок, как будто хочет казаться выше. Она всё равно мне по плечо.

Она догадалась. Почти. Сказала: «Вы — инспектор». Я промолчал. Она убежала — к школе, видимо, разоблачать меня.

Я ждал, что через полчаса ко мне в «Хромой гусь» явится вся школа во главе с директором и потребует объяснений. Я даже приготовил речь. Короткую. По пунктам.

Никто не пришёл.

Я стоял у окна своей комнаты в «Хромом гусе» и смотрел на тёмную площадь. Около девяти она прошла по ней — одна, быстрым шагом, засунув руки в карманы фартука. Подняла голову. Увидела меня в окне.

И показала язык.

Я записал это в свою книгу. Не знаю зачем. Просто записал. «19 мая. И. Гроссе. 21:07. Показала язык. Вывод: школу не разоблачила. Причина: не уверена. Метод дальнейших действий: вероятно, попытается вывести меня из себя».

Я подчеркнул «вероятно». И почему-то улыбнулся.

* * *

В половине одиннадцатого в дверь моей комнаты постучали.

Тихо. Неуверенно. Три раза.

Я открыл.

На пороге стоял Отто Бринк. В помятом коричневом сюртуке, с перекошенными очками, с папкой «ДОКУМЕНТЫ» в руках. Под глазами — тёмные круги. Щёки — бледные. На подбородке — крошка от пирога.

— Г-господин инспектор, — прошептал он. — П-пожалуйста. П-помогите.

Я отступил, пропуская его. Закрыл дверь. Он прошёл в комнату, огляделся, увидел стул и рухнул на него так, будто ноги перестали его держать.

— Они м-меня… — сказал он, глядя на меня снизу вверх полными отчаяния глазами. — Они м-меня к-кормили. Три раза. И п-показывали лабораторию. И к-кусок серы. И оранжерею. Там цветы с-светятся. А мандрагора на меня с-смотрела. Всё время. Как будто з-знает. И она с-сказала, что я пахну с-страхом. А учитель алхимии с-спросил, что я думаю о новом методе возгонки с-сулемы. А я н-не знаю никакого метода! Я ф-фармацевт! Я знаю, как м-мази смешивать! А они меня — п-про программу! П-про аккредитацию! П-про штатное расписание! — Он схватился за голову. — А директор с-сказала, что з-завтра я буду п-присутствовать на уроках! Н-на всех! И п-писать отчёт!

— Вы пытались объяснить? — спросил я.

— П-пытался! — Отто чуть не плакал. — Т-тысячу раз! Но я н-не могу! Я начинаю — «Я н-не…» — а они: «Не волнуйтесь, господин инспектор! Не беспокойтесь, господин инспектор! Вот вам пирог, господин инспектор!» — Он судорожно вздохнул. — А п-потом пришла она.

— Кто?

— Она. Б-барышня Ильза. — Отто покраснел. — Моя н-невеста. Она в-вошла — и я хотел сказать: «Я ж-жених». А получилось «ж-ж-ж». И «же-ни». И д-директор подумала, что мне жарко. А учитель — что я спрашиваю, женат ли кто.

Я сел на кровать напротив него.

— Вы её видели, — сказал я. — Барышню Ильзу.

— В-видел.

— И?

Отто посмотрел на меня. Его круглое, бледное, несчастное лицо медленно приобрело выражение тихого, но абсолютного ужаса.

— Господин инспектор, — прошептал он. — У неё на рукаве была д-дыра. П-прожжённая. А у меня отец в п-письме написал, что она — «серьёзная девушка, хорошо разбирающаяся в аптечном деле». А мне м-мельничиха на ужине шепнула, что она сарай сожгла. А т-тот мальчик, Тим, — что она п-потолок в лаборатории взорвала. А д-девочка Нелли, — что она «самая лучшая на свете, потому что у неё всё б-бурно выделяется».

— Да, — сказал я. — Это похоже на правду.

Отто сглотнул.

— Я не хочу на ней жениться, — сказал он вдруг очень тихо и очень ясно. Не заикаясь. — Господин инспектор. Я её б-боюсь.

Я посмотрел на него. На его дрожащие руки. На папку «ДОКУМЕНТЫ», в которой, как я знал — я видел, когда она падала на площади, — лежали рецепты мазей, накладные из отцовской аптеки и аккуратно сложенное письмо, начинавшееся словами «Дорогая барышня Ильза».

— Отто, — сказал я. — У меня к вам предложение.

* * *

Мы договорились к полуночи.

Это был очень простой договор. Три пункта. Я записал его в свою книгу.

Пункт первый: Отто Бринк продолжает оставаться «инспектором» ещё семь дней. Присутствует на уроках. Кивает. Молчит. Записывает в свою папку всё, что видит, — для меня. Если его спросят что-нибудь сложное — говорит: «Это будет отражено в отчёте». Это правда. Это будет.

Пункт второй: Аларик Ройс продолжает оставаться «женихом» ещё семь дней. Ходит к Гроссе на обеды. Наблюдает за школой — «как жених, интересующийся занятиями невесты». Не врёт. Ни разу. Ни при каких обстоятельствах. Если его спросят прямо: «Вы Отто?» — отвечает: «Вы меня так называете».

Пункт третий: через семь дней Аларик Ройс объявляет, кто он такой. Сам. Публично. И объясняет, что Отто ни в чём не виноват. И что Отто вовсе не обязан жениться на барышне Гроссе, если не хочет.

— Семь дней, — повторил Отто обречённо. — С-семь.

— Семь, — сказал я. — Вы справитесь.

— А если меня с-спросят про метод возгонки сулемы?

— Скажете: «Это будет отражено в отчёте».

— А если д-директор спросит, понравилась ли мне школа?

— Скажете правду.

Отто подумал.

— Понравилась, — сказал он медленно. — Там к-красиво. И кормят. И д-девочка Роза — ну, племянница трактирщика, она ужин приносила, — она так с-смеётся… — Он вдруг покраснел до ушей и замолчал.

Я сделал пометку в книге. Не знаю зачем.

— А если, — сказал Отто, — к-кто-нибудь узнает раньше?

Я подумал о девушке с опалёнными волосами, которая показала мне язык в девять ноль семь.

— Кто-нибудь, — сказал я, — уже догадывается. Но у неё нет доказательств. И она слишком умна, чтобы обвинять без доказательств.

— А что она б-будет делать?

Я посмотрел в окно. На тёмную площадь. Туда, где в окне аптеки Гроссе на втором этаже до сих пор горел свет.

— Полагаю, — сказал я, — она попытается от меня избавиться.

Отто вздрогнул.

— К-как?

— Не знаю. — Я закрыл книгу. — Но, полагаю, это будет познавательно.

* * *

Когда Отто ушёл — ночевать в школу, где ему отвели «лучшую гостевую комнату», — я ещё долго стоял у окна.

Свет в аптеке Гроссе горел до двух часов ночи. Потом погас.

Я не знал, что она там делала. Но предполагал.

Я открыл свою книгу. На чистой странице сверху написал: «Северная школа травников. Наблюдения. День первый».

И ниже, после долгого раздумья:

«1. Полы натёрты до зеркального блеска. Сверху — шершавое покрытие. Вывод: полы были натёрты слишком сильно, стали скользкими; покрытие нанесено позже, для исправления. Кто натирал — установить.

2. Потолок в лаборатории — фиолетовый узор. Происхождение: вероятно, результат неудачного опыта. Кто проводил опыт — догадываюсь.

3. Сонник в оранжерее — светится. Растёт хорошо. Охраняется плохо: дверь в оранжерею заперта, но виноград на ней пропустил учителя алхимии, директора и девочку восьми лет. Проверить, кого ещё.

4. Мандрагора знает, что я не жених. Вероятно.

5. И. Гроссе знает, что я не жених. Вероятно.

6. Мне любопытно, что она сделает».

Я перечитал пункт шестой. Он не относился к делу. Совсем. Его следовало вычеркнуть.

Я не вычеркнул.

Это было второе в моей жизни решение, которое я принял, не сверившись ни с одним параграфом.

За один день.

Мендель бы меня не узнал.

Глава 6. В которой я отпугиваю жениха (безуспешно)

План «Допечь жениха» состоял из пяти пунктов.

Я написала его ночью, при свече, на обороте старого рецепта мази от мозолей. Потом переписала начисто. Потом спрятала под подушку. Потом достала и перечитала ещё раз. Потом уснула с ним в руке и утром обнаружила, что пункт третий отпечатался у меня на щеке.

Вот он, этот план:

«1. Икота. В чай за завтраком. Пусть икает весь день. Никто не захочет жениться, если икает.

2. Жуки. Показать коллекцию. Особенно мадагаскарских шипящих. Сказать, что держу их в спальне.

3. Сарай. Рассказать во всех подробностях. С огнём. С дымом. Добавить, что взрываю что-нибудь каждую неделю.

4. Смрад. Открыть при нём флакон. Пусть сбежит. Пусть бежит до самого Глинска.

5. Если ничего не поможет — сказать прямо: “Я вас не люблю и никогда не полюблю, уезжайте”».

Пункт пятый я подчеркнула дважды. На всякий случай.

* * *

Он пришёл к завтраку ровно в восемь.

Ровно. Я смотрела на часы. Часы на ратуше пробили восемь — и в ту же секунду раздался стук в дверь. Три удара. Ровных. Одинаковых.

Хельга открыла. Он стоял на пороге — в том же безупречном тёмном сюртуке, в свежем шейном платке, с книгой под мышкой. Выбритый. Причёсанный. Прямой.

— Доброе утро, — сказал он. — Я не опоздал?

— Нет-нет, что вы! — засуетилась Хельга. — Проходите! Садитесь!

Он прошёл. Сел. На то же место, что вчера. Положил книгу рядом с тарелкой — ровно, параллельно краю стола.

Я стояла у плиты с чайником.

В чайнике был чай. Обычный, чёрный, с чабрецом — отец любил такой по утрам. А в чашке, которую я поставила перед гостем, на донышке, — три капли. Прозрачные, без вкуса и запаха. «Зелье икоты». Я варила его в прошлом году для Тима, когда Тим объелся на спор двенадцатью пирожками и потом весь вечер не мог перестать икать. Правда, тогда мне нужно было противоикотное. А получилось… ну, наоборот. Зато очень надёжное.

Я налила ему чай. Невинно улыбнулась.

— С чабрецом, — сказала я. — Пейте, пока горячий.

Он посмотрел на чашку. Потом на меня. Долго.

— Благодарю, — сказал он.

И выпил. Залпом. Всю чашку.

Я затаила дыхание.

Отец за столом намазывал масло на хлеб и рассказывал про печень. Нелли болтала ногами и пыталась незаметно скормить кошке свою кашу. Хельга раскладывала по тарелкам яичницу.

Гость поставил пустую чашку на блюдце.

— Ик, — сказал он.

Тихо. Вежливо. Почти незаметно.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Простите, — сказал он. — Ик.

Отец оторвался от бутерброда.

— Отто? Ты что, икаешь?

— Кажется, — сказал гость. — Ик. Так. Ик. Мэтр Гроссе, позвольте вопрос. Ик. Насчёт вашего аптечного шкафа. Я вчера заметил. Ик. Что у вас нет журнала учёта. Ик. Ядовитых веществ. Согласно параграфу. Ик. Тридцать первому. Ик. Устава аптечного. Ик. Дела.

Отец уставился на него.

— Журнала?

— Журнала. Ик. Куда записывается. Ик. Каждая выдача. Ик. Кому. Сколько. Когда. Ик. С подписью. Ик.

— Э-э, — сказал отец. — У меня… в голове.

— Ик, — сказал гость с явным неодобрением. — В голове. Ик. Не считается.

Нелли уже лежала грудью на столе и тряслась от беззвучного хохота. Хельга отвернулась к плите, плечи у неё дрожали. Я стояла с чайником и не могла поверить своим глазам.

Он икал. Каждые три секунды. Громко, отчётливо, неостановимо. И при этом продолжал говорить. Ровно. Спокойно. По пунктам. Как будто икота — это просто ещё одно знаки препинания.

— Кроме того. Ик. Ваши ступки. Ик. Для ядовитых. Ик. И неядовитых средств. Ик. Должны быть разные. Ик. А у вас одна. Ик.

— Я её мою, — оправдывался отец.

— Ик. Мытьё. Ик. Не гарантирует. Ик.

Он икал весь завтрак. Сорок минут. Он съел яичницу, два бутерброда и кусок пирога — икая. Он прочитал отцу лекцию о хранении ртутных мазей — икая. Он поблагодарил Хельгу за завтрак — икая — и назвал яичницу «сбалансированной».

На сорок первой минуте икота кончилась. Сама. Как и должна была.

Он промокнул губы салфеткой. Посмотрел на меня через стол.

— Благодарю за чай, барышня Ильза, — сказал он. — С чабрецом. Очень… бодрящий.

Я поняла, что он знает.

Он знал. Сразу. С той секунды, как я поставила перед ним чашку. И всё равно выпил.

Сера мне в пробирку.

Пункт первый — провален.

* * *

Пункт второй я исполнила в школе.

Отец решил, что «Отто» должен посмотреть, где учится его невеста. «Тебе ж интересно, мальчик мой! Ильза покажет! Она там всё знает!» Я не стала спорить. Мне это было на руку.

Я привела его в лабораторию. Показала котлы, перегонные кубы, полки с реактивами. Фиолетовый узор на потолке. Он посмотрел на узор долгим взглядом — и что-то записал в свою книгу. Я сделала вид, что не заметила.

А потом подвела его к стеклянному ящику в углу.

— А это, — сказала я сладким голосом, — моя коллекция.

В ящике, на подстилке из мха и гнилых листьев, копошились жуки. Много жуков. Большие, чёрные, блестящие, с длинными усами. Самые большие — с мою ладонь. Мне их привёз мэтр Лейн из столицы, из коллекции Палаты, для урока о ядах насекомых. Мадагаскарские шипящие тараканы. Когда их трогаешь, они шипят. Громко. Как разъярённые змеи.

Я сунула руку в ящик и достала самого большого. Он зашипел. Я поднесла его к лицу гостя.

— Это Фридрих, — сказала я. — Он живёт у меня в спальне. Под подушкой. Иногда по ночам он выползает и ползает по лицу. Я люблю, когда он ползает по лицу. Это успокаивает.

Это была неправда. Фридрих жил в ящике и ни разу из него не выползал. Но гость-то этого не знал.

Гость посмотрел на Фридриха. Фридрих посмотрел на гостя и зашипел снова.

— Gromphadorhina portentosa, — сказал гость. — Самец. Судя по рожкам на переднеспинке. Возраст — около года. Слегка обезвожен.

Я опустила таракана.

— Что?

— Он обезвожен, — повторил гость. — Видите, как сморщены сегменты на брюшке? Им нужна влажность не ниже семидесяти процентов. У вас здесь, — он посмотрел на ящик, — в лучшем случае пятьдесят. Мох пересох. — Он взял у меня из рук Фридриха. Аккуратно, двумя пальцами, за бока. Фридрих зашипел — и умолк. — Кроме того, согласно Положению о содержании живых образцов в учебных заведениях, параграф шестой, у каждого образца должна быть отдельная карточка. С датой поступления и графиком кормления. Где карточка Фридриха?

Я открыла рот.

Закрыла.

— У Фридриха нет карточки, — сказала я.

— Хм, — сказал гость. И осторожно вернул Фридриха в ящик. — Это следует исправить. Он заслуживает карточку. — Он посмотрел на меня. — Кстати, если он действительно ползает у вас по лицу, ему нужно давать больше воды. Человеческое лицо — недостаточный источник влаги.

Он развернулся и пошёл осматривать полки с реактивами.

Я стояла у ящика с жуками.

Пункт второй — провален.

* * *

Пункт третий я исполнила за обедом.

Обедали мы в школе — Агата пригласила «Отто» к общему столу. Маленький круглый «инспектор» тоже был там. Он сидел на почётном месте рядом с Агатой, бледный, с папкой на коленях. Когда «жених» вошёл в столовую, «инспектор» вздрогнул и уставился на него с видом человека, увидевшего привидение. «Жених» вежливо кивнул ему. И сел на дальний конец стола. Рядом со мной.

Я дождалась, пока все начнут есть. И начала рассказывать.

Про сарай.

Я рассказывала, как варила «зелье быстрой сушки». Как оно должно было просто подогревать воздух — чуть-чуть, чтобы травы сохли быстрее. Как я поставила котёл на огонь и пошла за ромашкой. Как вернулась — а из сарая валит дым. Как он вспыхнул. Сразу весь. От пола до крыши. Как горела ромашка, и мята, и зверобой, и пахло так, будто по всему Тихому Броду заварили один гигантский чайник. Как прибежал Гуннар с вёдрами, а за ним — полгорода. Как Торвальд тушил крышу, стоя на лестнице, а Бруна кричала, что я «сожгу весь Брод к Матери-Земле». Как огонь перекинулся на забор, и забор тоже сгорел. И старая груша у забора. И Тимовы штаны, которые сушились на этом заборе.

— И знаете, — закончила я, с наслаждением глядя гостю в лицо, — я так взрываю что-нибудь каждую неделю. Это у меня такая особенность. Отец говорит — проклятие. Я тут уже три сарая сожгла. Ну, почти. И один раз — свою комнату. И один раз — Брунину пекарню. Ну, только печку. Но всё равно.

Это была неправда. Сарай был один. Комнату я не сжигала. Пекарню — тем более. Но гость-то этого не знал.

За столом стало очень тихо. Девочки с выселок смотрели на меня с ужасом. Тим — с восторгом. Мэтр Лейн — с лёгкой улыбкой. Агата — закрыв глаза. «Инспектор» — с тихой паникой.

Гость отложил вилку.

— Зелье быстрой сушки, — сказал он. — Какой был рецепт?

Я моргнула. Это был не тот вопрос, которого я ждала.

— Обычный, — сказала я. — Сушёный корень имбиря. Перец. Немного серы. Квасцы. Морская соль. И «тёплый порошок» — смесь угля с медной стружкой. Для мягкого подогрева.

— Пропорции?

Я назвала пропорции. Он слушал внимательно, склонив голову. Потом достал из кармана карандаш и что-то записал в свою книгу.

— Это не могло взорваться, — сказал он.

— Что?

— Этот рецепт. С этими пропорциями. Он не мог взорваться. — Он поднял на меня глаза. — Сера и уголь — да, горючие. Но в таких количествах, с таким количеством квасцов и соли, — они не дадут вспышки. Только медленное тление. Подогрев. Как вы и хотели. — Он помолчал. — Чтобы это вспыхнуло так, как вы описываете, — сразу, от пола до крыши, — туда нужно было добавить что-то ещё. Селитру. Или скипидар. Много.

— Я ничего такого не добавляла.

— Тогда, — сказал он очень ровно, — кто-то другой добавил.

За столом стало ещё тише.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Зелёно-карие глаза за стёклами очков — он надел их, чтобы писать, — были совершенно спокойными. И очень серьёзными.

— Отто, — сказал мэтр Лейн с другого конца стола. Весело, легко. — Вы, я вижу, разбираетесь в алхимии. Для помощника аптекаря.

Гость медленно повернул голову.

— Я читаю, — сказал он.

— Что именно?

— Всё, — сказал гость.

Мэтр Лейн рассмеялся.

— Похвально. Но, боюсь, в теории всё всегда выглядит проще, чем на практике. Мадемуазель Гроссе — очень талантливый, но очень… импульсивный зельевар. Она могла добавить что-нибудь в последний момент. Не подумав. Так ведь бывает, мадемуазель?

Он посмотрел на меня. Тепло, сочувственно. Как всегда.

— Бывает, — сказала я тихо.

Бывает. Так было с огнегасящим зельем. Я сыпанула синюю баночку и не помнила какую.

Но с сараем — нет. С сараем я помнила всё. Каждую щепотку. Я сто раз перебирала это в голове.

Я ничего не добавляла.

Гость молча закрыл книгу.

Пункт третий — провален. Причём как-то очень странно провален. Я рассказывала, чтобы его напугать. А он… не испугался. Он поверил мне. Больше, чем я сама себе верила.

Это было неприятно.

И почему-то очень, очень приятно.

* * *

Пункт четвёртый я берегла на вечер.

«Зелье смрада». Моя гордость. Я варила его прошлой осенью по просьбе Бруны: лиса повадилась таскать у неё кур. Я хотела сделать что-нибудь неприятное для лис. Получилось что-то неприятное для всех. Одна капля на забор — и лисы обходили Тихий Брод три месяца. Мельник говорил, что запах доносился до мельницы. Гуннар говорил, что у него слезились глаза в караулке. Кеша неделю не разговаривал.

Оно пахло — как бы это описать — тухлыми яйцами, мокрой собакой, прокисшей капустой и старыми носками, которые три года пролежали в сыром погребе. Одновременно.

Флакон был у меня в кармане фартука. Плотно закупоренный. Обёрнутый в три слоя промасленной ткани.

Вечером гость снова пришёл в лабораторию. Сам. Сказал, что хочет «закончить осмотр». Я как раз прибиралась после урока. В лаборатории были ещё Тим и Нелли — Тим мыл колбы, Нелли сортировала сушёную лаванду.

Гость встал у полок с реактивами. Открыл свою книгу. Начал записывать.

Я подошла к столу рядом с ним. Достала флакон. Развернула три слоя ткани. И вынула пробку.

Тим уронил колбу.

Нелли взвизгнула, зажала нос обеими руками и бросилась к двери. Тим — за ней, не выпуская колбу из рук. Через секунду их топот затих где-то в саду. Где-то за стеной Мотя на кухне громко закричала: «Что это?! Кто умер?! Кеша, это ты?!» Кеша истошно заорал: «Эля! Эля! Магистр Линд — зануда!»

Даже у меня — а я привыкла к этому запаху, я его варила — заслезились глаза. Я задержала дыхание.

Гость стоял у полки.

Он записывал что-то в свою книгу.

Он не шевельнулся. Не поморщился. Не закашлялся. Не зажал нос. Он просто стоял — прямой, спокойный, в безупречном сюртуке — и писал. Ровным почерком. Перелистнул страницу. Снова писал.

Я стояла рядом с ним с открытым флаконом в руке и не верила своим глазам.

Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Гость дописал. Закрыл книгу. Поднял голову. Посмотрел на меня. На флакон в моей руке.

— Это что-то новое? — спросил он вежливо.

— Вы… — сказала я. Голос у меня сорвался — от вони и от изумления. — Вы ничего не чувствуете?

Пауза.

Совсем короткая. Почти незаметная.

— Я привык к лабораторным запахам, — сказал он.

— К этому нельзя привыкнуть! — закричала я. — От этого лисы три месяца бегали! Кеша неделю молчал! Тим сбежал! Нелли сбежала! Мотя кричит, что кто-то умер!

— Ваша мандрагора, — сказал гость, — склонна к преувеличениям.

Он посмотрел на флакон. Потом протянул руку, взял у меня из пальцев пробку и аккуратно закупорил флакон. Вернул мне.

— Барышня Ильза, — сказал он. — Я понимаю, что вы пытаетесь сделать.

— Ничего я не пытаюсь…

— Икота. Жуки. Сарай. Теперь это. — Он загибал пальцы. — Вы хотите, чтобы я уехал. — Он помолчал. — Я не уеду. Ещё шесть дней. Потом — посмотрим.

— Почему шесть?

— Потому что я так решил.

— Зачем?! Зачем вам это?! Вы же… Вы же не Отто! Вы же… — Я задохнулась. — Кто вы такой?!

Он посмотрел на меня. Долго. Зелёно-карие глаза за очками были очень спокойными. И где-то на самом дне — я была почти уверена — что-то смеялось.

— Вы меня так называете, — сказал он. — Отто.

И вышел. Спокойно, неторопливо, с книгой под мышкой. Через двор, где стояли, зажав носы, Тим и Нелли. Мимо кухонного окна, из которого Мотя вопила: «Закройте! Закройте эту дрянь!» В калитку.

Я стояла посреди лаборатории, полной вони, с флаконом в руке.

Пункт четвёртый — провален.

Но — я это поняла, глядя ему вслед, — провален как-то совсем не так, как первые три.

Потому что он не почувствовал.

Ничего.

Совсем.

Даже Агата, когда я однажды случайно открыла этот флакон при ней, закашлялась и выбежала на улицу. Даже мэтр Лейн, который двадцать лет работает с серой и аммиаком, сказал: «Мадемуазель, это преступление против человечества».

А он стоял и писал. Тридцать секунд. Даже не моргнул.

Я медленно закупорила флакон покрепче. Завернула в три слоя ткани. Сунула в карман.

Пункт пятый — «сказать прямо» — я вычеркнула.

И дописала внизу, мелко, своим корявым почерком:

«6. Выяснить, почему он не чувствует запахов».

* * *

Рэйнар и Лукас вернулись из леса поздно вечером. Я узнала об этом случайно — проходила мимо окна Агатиной гостиной и услышала голоса.

— …познакомился с этим женихом, — говорил Рэйнар. Голос у него был усталый. И какой-то… задумчивый. — Столкнулся с ним у калитки. Когда въезжал. Он как раз выходил.

— И как он тебе? — спросила Агата.

Пауза.

— Странный, — сказал Рэйнар.

— Странный — это как?

— Я спросил его: «Вы Отто Бринк?» Просто так. Для разговора. — Ещё одна пауза. — Он ответил: «Меня так называют».

— И?

— И у меня не зазвенело.

— Значит, правда.

— Правда, — согласился Рэйнар. — Его действительно так называют. — Он помолчал. — Потом я спросил: «Надолго к нам?» Он ответил: «На шесть дней. Если ничего не изменится». Тоже не зазвенело. Потом я спросил: «Нравится вам невеста?» Он подумал. Долго. И сказал: «Она занимательная».