Жених по ошибке, или Зельевар на испытательном сроке

— Не зазвенело?

— Не зазвенело.

Агата засмеялась.

— Ну, это хорошо. Значит, она ему нравится.

— Агата, — сказал Рэйнар. — Он не соврал ни разу. Ни одного. За весь разговор. А я с ним говорил минут пять.

— И что?

— Так не бывает. — Голос у Рэйнара стал совсем тихим. — Все врут. Хоть чуть-чуть. Хоть по мелочи. «Рад познакомиться». «Прекрасная погода». «Всё хорошо». А он — ни разу. Он отвечает так, будто каждое слово взвешивает на аптекарских весах. Чтобы не соврать. — Пауза. — Это очень подозрительно.

— Ты стал параноиком, Рэй.

— Я всегда был параноиком. Это моя работа.

Я стояла под окном, прижавшись к стене, и не дышала.

— А инспектор? — спросил Рэйнар. — Ты говорила — нервный?

— Очень, — сказала Агата. — Заикается. Ничего не спрашивает. Только кивает и всё время говорит: «Это будет отражено в отчёте». И всё время смотрит на дверь. Как будто ждёт, что кто-то войдёт и его спасёт.

Пауза.

— Хм, — сказал Рэйнар.

Я очень хорошо знала это «хм». Так Рэйнар говорит, когда что-то понимает. Но ещё не уверен.

— Завтра, — сказал он, — я хотел бы познакомиться с инспектором. Поближе.

Я отлепилась от стены и пошла домой. Тихо, на цыпочках.

В голове у меня крутилось одно:

Он не соврал ни разу. Ни Рэйнару, ни мне, ни отцу. Ни одного слова. «Меня так называют». «Я привык к лабораторным запахам». «Я читаю». «Вы меня так называете».

Каждое слово — правда. И ни одно не говорит правды.

Кто ты такой, господин Не-Отто?

И что ты прячешь, кроме своего имени?

Глава 7. В которой жених приходит на мой урок

По средам у меня урок с младшими.

Это не совсем урок. Я не учительница. Я ученица — старшая, на испытательном сроке, без лицензии. Но Агата год назад сказала: «Лучший способ чему-то научиться — научить другого». И отдала мне младших. Нелли, Грету и Линн. Три девочки, восемь, десять и одиннадцать лет. По средам после обеда, два часа, в лаборатории. «Основы зельеварения для тех, кто ещё ничего не взорвал».

Название придумал Тим. Агата его не одобрила. Но оно прижилось.

В эту среду, ровно в два часа дня, когда я раскладывала на столе маленькие котелки, ступки и банки с безопасными травами, дверь лаборатории открылась.

Я подняла голову, ожидая увидеть Нелли — она всегда прибегает первой.

На пороге стоял он.

В тёмном сюртуке. С книгой. В очках.

— Добрый день, — сказал он. — Мэтр Гроссе сказал, что у вас сейчас урок. Я хотел бы присутствовать.

— Зачем? — спросила я.

— Мне интересно, чем занимается моя… — он сделал крошечную паузу, — невеста.

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. Совершенно невозмутимо.

«Моя невеста». Он не сказал «я ваш жених». Он сказал «моя невеста». Как будто это я его невеста, а не он — мой жених. Технически, если весь город считает его моим женихом, а меня — его невестой, то… Это правда?

Сера мне в пробирку. Он опять выкрутился.

— Садитесь, — сказала я. — В углу. И не мешайте.

— Я никогда не мешаю, — сказал он. И сел в углу. На табурет. Прямо. С книгой на коленях.

* * *

Девочки прибежали через минуту — все три сразу, запыхавшиеся, в одинаковых белых фартуках. Увидели его. Остановились на пороге, как вкопанные.

— Это Ильзин жених, — громким шёпотом сообщила Нелли подружкам. — Он икает. И у него нет носа.

— Нелли! — сказала я.

— Есть у него нос, — сказала Грета, рассмотрев гостя. — Вон он. Красивый.

— У него нос есть, — поправилась Нелли. — Но нос не работает. Он вчера Ильзину вонючку нюхал и не умер. Тим говорит — значит, носа нет. Или он не человек.

Гость в углу медленно перевернул страницу в своей книге.

— Я человек, — сказал он, не поднимая глаз. — Добрый день, барышни.

Девочки хихикнули и бросились к столу.

— Итак, — сказала я, стараясь не смотреть в угол. — Сегодня мы варим «зелье для хорошего сна». Для малышей. Чтобы не плакали по ночам.

— Для Яди? — спросила Линн.

— Для Яди тоже. Если тётя Агата разрешит. — Я поставила перед каждой из девочек маленький медный котелок на треножнике и по три баночки. — Вот. Ромашка. Лаванда. Мелисса. И мёд. Кто помнит, что делает каждая?

— Ромашка — успокаивает, — сказала Грета.

— Лаванда — пахнет вкусно, — сказала Линн.

— А мелисса — чтобы сны были хорошие, — сказала Нелли. — Про пони.

— Почти, — сказала я. — Мелисса снимает тревогу. Чтобы ничего не боялись. А сны про пони — это уже как повезёт.

Девочки засмеялись. Гость в углу что-то записал.

Я старалась не обращать на него внимания. Честно старалась. Но это было трудно. Он сидел там, в углу, прямой, неподвижный, как статуя, и смотрел. Не на девочек. На меня.

Я чувствовала его взгляд. Как солнечный луч на затылке. Как сквозняк. Как… Не знаю как. Просто чувствовала.

Я поставила котелки на огонь. Налила воды. Подождала, пока закипит.

— А теперь, — сказала я, — самое главное. Помните, что я вам говорила? Про то, как надо добавлять травы?

— Слушать, — хором сказали девочки.

— Слушать что?

— Как они хотят, — сказала Нелли. — Соединяться. Или не хотят.

Я кивнула.

Это было моё. Не из учебника. Ни в одном учебнике этого не написано. В учебниках написано: «Добавить столько-то граммов ромашки, довести до кипения, через пять минут добавить столько-то лаванды». И всё. А я учила девочек слушать.

У них нет моего дара. «Алхимического чутья», как говорит мэтр Лейн. Но я заметила одну вещь: если научить человека внимательно смотреть — на цвет воды, на пузырьки, на то, как поднимается пар, как пахнет, как меняется звук кипения, — он начинает чувствовать. Не так, как я. Но почти.

— Грета. Добавляй ромашку. По щепотке. И смотри на пар.

Грета добавила. Пар над её котелком из белого стал чуть желтоватым.

— Ещё?

— Смотри.

Грета посмотрела. Наклонилась. Принюхалась.

— Ещё одну, — сказала она уверенно. — А потом хватит. Пар стал… круглый. Мягкий.

— Правильно, — сказала я.

Грета просияла.

Я перешла к Линн. Потом к Нелли.

У Нелли, как всегда, всё шло не так. Нелли — моя племянница. У неё «зелёная рука». Слабенькая, но настоящая. И у неё моя склонность к импровизации. Сильная. Слишком.

Пока я помогала Линн, Нелли решила, что лаванды мало. И сыпанула ещё. А потом решила, что мёда мало. И сыпанула мёда. А потом решила, что надо добавить «чуть-чуть мяты, для вкуса», — и достала из кармана фартука пучок мяты, которую где-то сорвала по дороге.

Котелок забулькал. Пар из белого стал фиолетовым. Потом бурым. Потом над котелком поднялась густая, ядовито-зелёная пена и полезла через край.

— Ильза! — пискнула Нелли.

Я обернулась.

Пена уже ползла по треножнику. Капала на стол. Шипела, касаясь медной подставки. Пахла чем-то кислым, жжёным и неправильным.

Девочки отпрянули от стола. Линн прижалась к стене. Грета закрыла лицо руками.

Я подошла к котелку. Спокойно. Без спешки.

Ничего не взорвётся. Я это чувствовала. Это был не взрыв. Это была обида. Травы обиделись. Мята не хотела дружить с лавандой — они слишком похожи и спорят, кто главная. А мёда было слишком много, и он задавил ромашку. Ромашка задыхалась. Мелисса не понимала, что происходит, и паниковала.

Я положила ладонь над котелком. Не касаясь пены. Над ней.

«Тише, — сказала я им. Не словами. Тем, другим. — Тише. Я вижу. Мята, отойди. Не надо спорить. Лаванда, ты главная, ладно. Ромашка — дыши. Я сейчас помогу».

Я взяла щепотку соли из банки на краю стола. Обычной, кухонной. Бросила в котелок.

Мёд вздрогнул — и отпустил ромашку. Ромашка вздохнула.

Я взяла ложку. Помешала. Три раза по часовой стрелке. Один — против. Медленно.

Мята перестала бороться с лавандой. Отступила. Растворилась в фоне. Лаванда выпрямилась.

Пена осела. Медленно, как вздох. Через полминуты в котелке была тёмно-золотая, прозрачная жидкость. Пар над ней — белый, мягкий, круглый. Пахло лавандой, мёдом и чем-то тёплым, сонным, домашним.

Я сняла котелок с огня. Поставила на стол.

— Нелли, — сказала я. — Что ты добавила?

— Мяту, — шёпотом призналась Нелли.

— Зачем?

— Для вкуса.

— А ты слушала?

Нелли покраснела.

— Нет, — сказала она. — Я подумала, что будет вкуснее.

— Будет, — сказала я. — Если в другой раз. Если сначала послушаешь. Мята и лаванда — они как две старшие сестры. Обе хотят командовать. Если положить их вместе — они спорят. Нужно, чтобы одна была главная, а другая — тихонько. Понимаешь?

— Как мама и тётя Ильза, — сказала Нелли.

Грета и Линн захихикали.

— Как мама и тётя Ильза, — согласилась я, не удержавшись от улыбки. — А мёд — как бабушка Бруна. Если её слишком много — она всех задавит своей любовью.

Девочки захохотали.

Я обернулась, чтобы взять с полки чистые склянки.

И встретилась глазами с ним.

* * *

Он сидел в углу. С книгой на коленях. Книга была закрыта. Карандаш лежал на ней — забытый.

Он смотрел на меня.

Не так, как вчера. Не так, как за обедом и на мосту. Не изучающе. Не как на механизм. Не как на пункт в списке.

А так, как будто увидел что-то, чего совсем не ожидал увидеть.

Я не знаю, как описать этот взгляд. Удивление? Нет. Что-то тише. Глубже. Как у человека, который всю жизнь читал про море в книгах — а потом вдруг вышел на берег.

Мне стало жарко. Наверное, от котелков.

Я отвернулась. Быстро. Взяла склянки. Начала разливать зелье. Руки у меня почему-то чуть-чуть дрожали.

— Каждой — по склянке, — сказала я девочкам, не оборачиваясь. — Подпишите. Красиво. «Зелье для хорошего сна. Для малышей». И дату. И отнесите тёте Агате.

Девочки, гордые и счастливые, понесли свои склянки к двери. Нелли — последней. На пороге она обернулась. Посмотрела на гостя в углу. Потом на меня. Потом снова на гостя.

— Ильза, — сказала она с восьмилетней прямотой. — Он на тебя смотрит. Как папа Лукас на маму.

И убежала.

Я стояла у стола, разливая остатки зелья в последнюю склянку. И не поворачивалась.

В лаборатории стало очень тихо.

Потом за моей спиной скрипнул табурет. Шаги. Он подошёл к столу. Остановился рядом. На расстоянии двух шагов. Ровно. Как всегда.

— Вы не сказали ей, сколько соли, — сказал он.

Я не ожидала этого вопроса. Я обернулась.

— Что?

— Соли. — Он кивнул на банку. — Вы бросили щепотку. На глаз. И не сказали ей, сколько. И не объяснили, почему именно соль. В учебниках этого нет. Я знаю все учебники. — Он помолчал. — Почему соль?

Я посмотрела на банку с солью. Потом на него.

— Потому что мёд её боится, — сказала я.

— Мёд боится соли?

— Не боится. — Я пожала плечами. — Не знаю, как объяснить. Мёд — он липкий. Он ко всему прилипает. Он обнимает всё, что вокруг, и не отпускает. А соль… Соль его отрезвляет. Как пощёчина. Он вздрагивает — и отпускает. Совсем немножко. Ровно настолько, чтобы другим было чем дышать.

Он смотрел на меня.

— Это вы откуда знаете?

— Чувствую, — сказала я. — Я не знаю откуда. Я просто… слышу. Как вещества хотят. Мэтр Лейн говорит — это редкий дар. «Алхимическое чутьё». Он говорит, что встречал таких людей всего двоих за всю жизнь.

Пауза.

— Троих, — сказал он тихо.

— Что?

— Теперь — троих. — Он смотрел на склянку в моей руке. — Он встретил троих. Вы — третья.

Я не поняла, что он имеет в виду. Он не стал объяснять.

Он открыл свою книгу. Взял карандаш. Записал что-то. Я попыталась подсмотреть — он закрыл книгу раньше.

— Барышня Ильза, — сказал он. — Можно вас попросить?

— О чём?

— Дайте мне эту склянку. — Он кивнул на последнюю. — Ту, что вы спасли.

— Зачем?

Он помолчал.

— У меня бессонница, — сказал он.

Я посмотрела на него. На тёмные тени под глазами. На безупречно выглаженный сюртук, на белоснежный шейный платок, на прямую, как струна, спину. И вдруг поняла, что это правда. Он плохо спит. Давно. Наверное, годами. Это было видно — если присмотреться. А я присматривалась.

Я протянула ему склянку.

Он взял. Его пальцы коснулись моих. На секунду. Они были прохладными. И чуть-чуть дрожали.

— Благодарю, — сказал он.

И ушёл.

Я стояла посреди лаборатории, глядя на пустой табурет в углу.

Сера мне в пробирку. Что это было?

* * *

После урока я пошла в школьную столовую — выпить чаю и прийти в себя.

В столовой было людно. Шёл послеобеденный перерыв. Старшие ученики пили чай. Девочки с выселок хвастались своими склянками перед столичными мальчиками. Мотя на краю стола отчитывала Кешу за то, что он клевал печенье.

А у окна сидел «инспектор».

Маленький, круглый, в своём коричневом сюртуке. С папкой «ДОКУМЕНТЫ» на коленях. Он выглядел немного лучше, чем вчера. Чуть меньше зелёный. Чуть больше розовый.

Перед ним стояла тарелка с пирожками. А рядом с тарелкой, подбоченившись, стояла Роза.

Роза Йорген. Племянница трактирщика. Ей было девятнадцать. Она была круглолицая, румяная, черноглазая, с пышными тёмными косами и таким громким смехом, что Йорген говорил: «В “Гусе” можно не держать колокольчик над дверью — Роза всё равно громче». Она приносила в школу пироги из трактира — три раза в неделю, по договорённости с Агатой.

— …ну что вы, господин инспектор, — говорила Роза, смеясь. — Ешьте, ешьте! Это с капустой! А это — с яйцом! А вот этот — я сама пекла! С вишней!

— С-сами? — спросил «инспектор». Он смотрел на Розу снизу вверх. Глаза за круглыми очками были огромными. Но не испуганными. Совсем другими.

— Сама! — Роза гордо задрала нос. — Дядя говорит — у меня рука лёгкая. Тесто подходит, как облачко.

— К-как облачко, — повторил «инспектор». И покраснел.

Он взял пирожок с вишней. Откусил. Прожевал.

— Это л-лучший пирожок, к-какой я ел в жизни, — сказал он. Тихо. Очень серьёзно.

Роза перестала смеяться. Посмотрела на него.

Потом покраснела тоже. Впервые на моей памяти. Роза Йорген, которая отшивала всех лесорубов с выселок одной фразой. Которая однажды выставила из «Гуся» пьяного мельника, взяв его за шиворот.

— Ну… — сказала Роза. — Ну, если вам нравится… Я завтра ещё принесу.

— П-принесите, — сказал «инспектор».

Роза ушла — не оглядываясь, слишком быстро, с горящими ушами. «Инспектор» смотрел ей вслед. С пирожком в руке. С выражением на круглом лице, которое я не могла определить. Ну, могла. Но не хотела.

Мотя на краю стола кашлянула.

— Ох, — сказала она. — Ох. Ещё одна пара. Что ж такое. Священный куст, что ли, опять расцвёл?

— Мотя, — сказала я. — Ты видела, как он на неё смотрит?

— Видела. — Мотя повернулась ко мне. Её глазки-бусинки поблёскивали. — Как ты на своего жениха вчера в лаборатории. Когда он вонь не почуял. Только наоборот.

— Это как — наоборот?

— Ну, — сказала Мотя, — этот смотрит на неё с восторгом. А ты на своего — с подозрением. А в остальном — одинаково.

— Мотя!

— Что «Мотя»? Я мандрагора. Я всё вижу. — Она пошевелила листьями. — Кстати. Девочка. Ты знаешь, что этот «инспектор» не инспектор?

Я застыла с чашкой у рта.

— Ты знаешь?

— Конечно знаю. — Мотя фыркнула. — От него пахнет аптекой. Не Палатой. Палата пахнет чернилами, сургучом и страхом начальства. А этот пахнет мазями, пиявками и страхом перед всеми. А от твоего — от твоего ничем не пахнет. Вообще. Ни мазями, ни чернилами. Ни страхом. Ничем. — Она помолчала. — Я такого никогда не чуяла. Как будто человек есть — а запаха нет. Как будто он сам себя не чувствует.

Я медленно поставила чашку.

«Как будто он сам себя не чувствует».

— Мотя, — сказала я тихо. — Почему ты никому не сказала?

— А зачем? — Мотя пожала листьями. — Мне интересно. Что будет. Это лучше, чем «Невеста чёрного дракона». Там я уже знаю, чем кончится. А тут — нет.

* * *

Вечером я шла домой через школьный двор и увидела их у колодца.

Рэйнара Холта и моего жениха.

Они стояли рядом, облокотившись о сруб. Рэйнар — в рабочей рубахе, с закатанными рукавами, только что вернувшийся из конюшни. Жених — в сюртуке, с книгой. Они разговаривали. Тихо. Я не слышала о чём.

Я спряталась за кустом сирени. Да, я знаю. Подслушивать неприлично. Мне это говорили. Много раз. Агата, отец, Хельга. Мотя. Мотя, впрочем, говорила это, сама подслушивая.

Рэйнар что-то спросил. Жених ответил. Коротко.

Рэйнар помолчал. Потом спросил ещё что-то.

Жених долго молчал. Потом ответил. Длинно. Несколько фраз. Я видела, как шевелятся его губы. Как он чуть заметно пожимает плечами.

А потом Рэйнар Холт — граф, глава Северного отделения Особого отдела Королевского сыска, человек, которого в Тихом Броде немножко боятся все, — откинул голову и рассмеялся.

Громко. От души. Так, как я слышала его смех, может быть, два раза за весь год. На своей свадьбе. И когда родилась Ядя.

Жених смотрел на него. Невозмутимо. Ждал.

Рэйнар отсмеялся. Вытер глаза. Хлопнул жениха по плечу — так, что тот чуть покачнулся. Сказал что-то — коротко. Жених кивнул.

И они разошлись. Рэйнар — к дому. Жених — к калитке.

Я сидела за кустом сирени и не могла дышать.

Рэйнар знал. Он понял. Он поговорил с ним у колодца — и понял. У Рэйнара дар истины. Жених не мог ему соврать. Значит — сказал правду. Всю. Кто он такой. Зачем он здесь.

И Рэйнар смеялся.

А потом хлопнул его по плечу. Как будто они договорились.

Как будто они — заодно.

* * *

Ночью я лежала в постели и смотрела в потолок.

Рэйнар знает. Мотя знает. Отто, наверное, знает — если «Отто» — это Отто.

Все знают. Кроме меня.

Это было обидно. Нет — это было невыносимо.

Я встала. Зажгла свечу. Достала из-под подушки свой план. Тот самый, с пятью проваленными пунктами и шестым, дописанным мелко внизу.

«6. Выяснить, почему он не чувствует запахов».

Я посмотрела на эту строчку долго.

Потом подумала о сегодняшнем уроке. О том, как он сидел в углу и смотрел. Как закрыл книгу и забыл про карандаш. Как спросил: «Почему соль?» Как сказал: «Троих. Вы — третья». Как попросил склянку — потому что у него бессонница.

Как его пальцы коснулись моих. Прохладные. Дрожащие.

Я вычеркнула пункт шестой. И написала вместо него новый:

«6. Выяснить, кто он такой.

7. Выяснить, почему он не чувствует запахов.

8. Выяснить, почему мне это не всё равно».

Пункт восьмой я перечитала трижды. Хотела вычеркнуть.

Не вычеркнула.

Задула свечу. Легла. Закрыла глаза.

Последнее, о чём я подумала, засыпая: интересно, выпил ли он «зелье для хорошего сна»?

И если выпил — что ему снится?

Хорошо бы — не пони.

Глава 8. В которой мы танцуем, а потом что-то взрывается (не я)

Праздник Первой росы в Тихом Броде празднуют в последнюю субботу мая.

Так было всегда — Бруна говорит, «со времён, когда Мать-Земля ещё сама ходила по лесам». В ночь на субботу девушки встают до рассвета и бегут на луг за рекой — умываться росой. Говорят, кто умоется первой росой, будет красивой весь год. А кто умоется вместе с парнем — выйдет за него замуж.

Я никогда не бегала на луг. Мне всегда казалось, что красота от росы — это суеверие, а замужество — тем более. К тому же роса на рассвете холодная, а у меня в лаборатории всегда находилось что-нибудь поинтереснее.

А вечером в субботу — танцы. На площади, под липами. С фонарями, музыкантами, пирогами и вишнёвой наливкой. Весь город. Вся округа. До полуночи.

На танцы я ходила всегда. Танцевать я любила.

В этом году я не собиралась.

Потому что весь город уже знал, что у Ильзы Гроссе есть жених. И весь город собирался посмотреть, как Ильза Гроссе будет танцевать со своим женихом.

— Не пойду, — сказала я Хельге за обедом.

— Пойдёшь, — сказала Хельга.

— Не пойду.

— Папа расстроится.

— Папа переживёт.

— Нелли расстроится.

— Нелли пойдёт с Лукасом.

— Отто расстроится, — сказала Хельга. И хитро посмотрела на меня.

Я фыркнула.

— Отто, — сказала я, — даже не заметит. Он будет стоять у стены и записывать в свою книжку, кто как танцует. «Параграф шестнадцатый. Правила поведения на общественных празднествах». Он, наверное, и танцевать-то не умеет.

Хельга улыбнулась.

— А ты проверь, — сказала она.

* * *

Я пошла.

Не потому, что Хельга меня уговорила. И не потому, что хотела проверить. А потому, что отец за ужином посмотрел на меня такими грустными глазами, что я не выдержала. Он так надеялся на этого «Отто». Так радовался. Каждое утро спрашивал: «Ну как? Нравится?» И каждое утро я говорила: «Нет, папа». А он вздыхал и говорил: «Дай ему время».