Жених по ошибке, или Зельевар на испытательном сроке

Ева Вересова

Жених по ошибке, или Зельевар на испытательном сроке

Ева Вересова

Жених по ошибке,

или Зельевар на испытательном сроке

Травницы Тихого Брода. Книга вторая

Аннотация

Мне двадцать лет, я лучший зельевар Северной школы травников и — по совместительству — её главное стихийное бедствие. После того как я случайно сожгла сушильный сарай, меня посадили на испытательный срок. Ещё одна ошибка — и прощай, школа.

А тут ещё отец решил выдать меня замуж. За аптекаря из Глинска, которого я в глаза не видела. И в тот самый день, когда жених приезжает, в Тихий Брод должен прибыть королевский инспектор — решать, быть нашей школе или нет.

Дилижанс приехал. Соседка схватила за руку самого красивого пассажира и объявила его моим женихом.

Это оказался не жених. А он почему-то не стал спорить.

Часть первая. Не тот жених

Глава 1. В которой я взрываю совсем немного

Первое правило зельевара: никогда не добавляй в котёл то, в чём не уверена.

Второе правило зельевара: если всё-таки добавила — пригнись.

Я пригнулась.

Над моей головой пронеслось что-то горячее, фиолетовое и очень недовольное. Ударилось о потолок лаборатории. Растеклось по балке. И с тихим, обиженным шипением закапало вниз — прямо на стопку тетрадей второй группы.

Тишина.

Потом в этой тишине упала и разбилась колба. Последняя уцелевшая на полке. Медленно, задумчиво, как будто долго решала, падать ей или нет, и наконец решила, что после всего случившегося стоять дальше просто неприлично.

— Ильза, — сказал из-под стола тоненький голосок. — Это было по плану?

Я осторожно выпрямилась. Огляделась.

Лаборатория Школы травников «Под полынью» выглядела так, будто в неё залетела очень маленькая, но очень злая гроза. На потолке — фиолетовое пятно в форме кляксы. На стенах — фиолетовые брызги. На окнах — фиолетовые потёки. Котёл на треножнике в центре комнаты дымился, как вулкан после извержения, и по краю у него медленно ползла густая, переливающаяся пена.

Под столом сидела Нелли — моя племянница, восьми лет, в фартуке, который ещё утром был белым. Она смотрела на меня снизу вверх огромными серыми глазами. В её светлых косичках застряли фиолетовые капли. Она, кажется, была в полном восторге.

— Почти, — сказала я.

— Почти по плану?

— Почти взрыв. Это был не взрыв. Это было… бурное выделение.

— Тётя Агата говорит, что, когда ты так говоришь, это значит взрыв.

— Тётя Агата преувеличивает.

Нелли вылезла из-под стола, отряхнула коленки и подошла к котлу. Заглянула внутрь. Пена в котле вздохнула ей навстречу и выпустила маленький фиолетовый пузырь. Пузырь лопнул у Нелли перед носом с тихим «плюм».

— Пахнет сливой, — сообщила Нелли.

— Это хороший знак.

— А в прошлый раз пахло тухлыми яйцами.

— Это тоже был хороший знак. Просто другой.

Я подошла к котлу и тоже заглянула внутрь. Пена медленно оседала, и под ней проступала жидкость — густая, тёмная, с фиолетовым отливом. Я окунула в неё стеклянную палочку. Подняла. Посмотрела на свет.

Капля на кончике палочки повисела, повисела — и вдруг вспыхнула крошечным голубым огоньком. Огонёк погорел секунду и погас. А капля осталась. Целая. Не испарилась. Не обуглилась.

Я перестала дышать.

— Ильза? — шепнула Нелли. — Что?

— Тихо, — сказала я. — Нелли, неси свечу. Ту, большую, с подоконника. Быстро.

Нелли метнулась к подоконнику. Я поставила на стол медную плошку, капнула в неё из палочки. Нелли принесла свечу. Я наклонила её — так, чтобы огонь коснулся капли.

Пламя свечи лизнуло каплю. Капля вспыхнула голубым. И — погасла. Вместе с пламенем свечи.

Свеча потухла. Сама. Фитиль тихо зашипел, выпустил тонкую струйку дыма.

Я подожгла её снова — от лучины. И снова поднесла к плошке. Огонь коснулся фиолетовой капли — и снова погас.

— Оно ест огонь, — прошептала Нелли.

— Оно гасит огонь, — сказала я. Голос у меня дрожал. — Нелли. Оно гасит огонь. Ты понимаешь?

— Нет, — честно сказала Нелли.

Я схватила её за плечи, закружила по комнате, чуть не опрокинула треножник. Нелли визжала от восторга. С потолка капала фиолетовая жижа.

Я три месяца пыталась это сделать. Три месяца! Зелье, которое гасит огонь. Не вода — вода растекается, и масло на ней горит дальше. Не песок — песка не напасёшься. А зелье. Капля — и пламя гаснет. Ведро — и гаснет пожар. Если бы у нас в Тихом Броде было такое зелье, когда два года назад горела кузня Торвальда, — он не потерял бы половину инструментов. Если бы такое зелье было в столице, когда горел Нижний квартал…

Я наконец-то это сделала.

Правда, не совсем так, как собиралась. Я собиралась сварить его спокойно, по рецепту, в маленьком котелке. А получилось — с бурным выделением. На весь потолок.

И я не очень помнила, что именно добавила в последний момент.

— Нелли, — сказала я, отпустив её. — Ты видела, что я добавила? В самом конце? Перед тем как…

— Перед тем как бурное выделение?

— Да.

Нелли задумалась.

— Ты взяла баночку, — сказала она. — Синюю. С верхней полки. Сказала: «Ну, была не была». И сыпанула.

Я посмотрела на верхнюю полку. Там стояло двенадцать синих баночек. Все одинаковые. Подписанные — моей рукой, — но подписи на них были, мягко говоря, не очень разборчивые.

— Сера мне в пробирку, — сказала я.

Нелли захихикала.

* * *

Агата нашла нас через десять минут.

Мы как раз пытались отскрести с потолка фиолетовое пятно. Я стояла на столе со щёткой. Нелли держала ведро. Пятно отскребаться не желало. Оно, кажется, вросло в дерево — и, судя по запаху сливы, гордилось этим.

— Ильза, — сказала Агата с порога.

Я обернулась и чуть не свалилась со стола.

Агата Холт, директор Школы травников «Под полынью», травница номер один королевства, орденоносец Зелёной ветви первой степени и самая добрая женщина, какую я знаю, стояла в дверях лаборатории и смотрела на потолок. Одной рукой она прижимала к груди свёрток. Свёрток спал, засунув в рот кулачок. Свёртку было пять недель, и звали его Ядвига, Ядя, — в честь бабушки Агаты.

Другой рукой Агата держалась за косяк. Как будто ей было нужно на что-то опереться.

— Это не взрыв, — сказала я быстро.

— Бурное выделение, — подсказала Нелли.

— Бурное выделение, — повторила я.

Агата перевела взгляд с потолка на меня. Серебряная прядь у её виска чуть блеснула в свете из окна. Глаза у неё были зелёные-зелёные, тёплые — и очень усталые.

— Ильза, — сказала она мягко. — Слезь, пожалуйста, со стола.

Я слезла.

— Нелли, солнышко. Сходи к бабушке Бруне, она пекла пирожки с вареньем. Скажи, что я разрешила тебе взять два.

— Три, — сказала Нелли.

— Два.

— Два с половиной.

— Иди уже.

Нелли убежала, громыхнув ведром. Мы остались вдвоём. Ну, втроём, если считать Ядю.

Агата прошла к столу. Посмотрела в котёл. Принюхалась.

— Слива, — сказала она. — И пепел. И ещё что-то. Квасцы?

— Квасцы, — подтвердила я. — И известковая вода. И корень мыльнянки. И… ещё кое-что.

— Что?

— Я не помню, — призналась я.

Агата подняла бровь.

— Но оно работает! — выпалила я. — Агата, посмотри! Оно гасит огонь! Смотри!

Я снова зажгла свечу. Снова капнула в плошку. Снова поднесла.

Пламя погасло.

Агата долго смотрела на погасшую свечу. Потом — на меня. Лицо у неё стало другим. Не усталым. Задумчивым.

— Ильза, — сказала она тихо. — Ты понимаешь, что ты сделала?

— Понимаю, — сказала я. — Почти. Если бы я помнила, что именно добавила…

— Ты сделала то, над чем алхимики Гильдии бились сто лет.

У меня загорелись щёки.

— Правда?

— Правда. — Агата поправила на руках Ядю. Ядя причмокнула во сне. — И ты при этом облила фиолетовым весь потолок лаборатории, которую король через две недели будет решать, оставить или закрыть.

Щёки у меня загорелись ещё сильнее. Только теперь по другой причине.

— Ой, — сказала я.

— Сядь, — сказала Агата.

Я села.

* * *

— Ты знаешь, что через две недели к нам приезжает инспектор, — сказала Агата. Она села напротив меня, на табурет, покачивая Ядю. — Королевский. Из Палаты травников.

— Знаю.

— Ты знаешь, зачем?

— Решать, дадут ли школе королевский статус.

— Да. Если дадут — у нас будут деньги на новых учеников. На новых преподавателей. На новую оранжерею. Наши выпускники будут получать лицензию сразу, без экзамена в столице. — Она помолчала. — Если не дадут — школа останется «временным отделением». А временные отделения Палата закрывает через три года. Если не видит пользы.

— Я знаю, Агата.

— А ещё ты знаешь, — продолжала она, всё так же мягко, — что этот инспектор будет смотреть на всё. На учеников. На уроки. На оранжерею. На записи. На… — она снова посмотрела на потолок, — на лабораторию.

Я опустила глаза.

— Ильза. Это третье бурное выделение за месяц.

— Второе, — сказала я. — Первое было в прошлом месяце.

— Сушильный сарай.

Я сжалась.

Сушильный сарай. Да. Это был, пожалуй, мой худший день. Я варила «зелье быстрой сушки» — чтобы травы сохли за час, а не за неделю. Оно должно было просто подогревать воздух. Немножко. Оно подогрело. Сарай сгорел за пять минут. Вместе с месячным запасом сушёной ромашки, мяты и зверобоя. Хорошо, что никто не пострадал. Плохо, что я до сих пор не понимала, почему так вышло. Я проверяла рецепт сто раз. Там не могло быть ничего горючего. Не могло.

Но было.

После сарая Агата созвала совет школы. Мэтр Гроссе — мой отец. Мэтр Лейн — новый учитель алхимии, которого прислала Палата. И Рэйнар Холт, муж Агаты, который вообще-то возглавлял Северное отделение Особого отдела Королевского сыска и к школе отношения не имел, но на совете почему-то сидел и молчал так выразительно, что все немножко боялись.

Совет решил: Ильза Гроссе остаётся в школе. Но на испытательном сроке. До конца лета.

Три ошибки. Сарай — первая.

Мэтр Лейн, кстати, тогда за меня заступился. Сказал: «Талантливые ученики всегда рискуют. Я сам в юности взорвал кабинет декана». Все засмеялись. Мне стало чуточку легче.

— Это была не ошибка, — сказала я сейчас. — Это было… открытие. Я сделала зелье!

— Я знаю, — сказала Агата. — И я горжусь тобой. Правда горжусь. — Она вздохнула. — Но если инспектор увидит этот потолок и спросит, что тут произошло, я должна буду ему сказать. А он запишет. А Палата прочтёт: «Ученица на испытательном сроке устроила в лаборатории взрыв».

— Бурное выделение.

— Он запишет «взрыв». Инспекторы всегда пишут «взрыв».

Я молчала.

— Это не ошибка, — сказала Агата наконец. — Пока. Я не стану это считать. Ты сделала что-то важное. Но, Ильза. Пожалуйста. До приезда инспектора — никаких опытов. Никаких новых зелий. Только то, что по программе. Только по рецепту. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я.

Агата посмотрела на меня долгим взглядом. Я знала этот взгляд. Так смотрит её муж, когда кто-нибудь врёт. У него дар истины, он слышит ложь. У Агаты такого дара нет. Но она прожила с ним год — и, кажется, научилась.

— Ну, почти хорошо, — поправилась я.

Агата улыбнулась. Устало, но улыбнулась.

— Я так и думала. — Она поднялась. — И отскреби потолок. До пятницы.

— Он не отскребается.

— Попроси его, — сказала Агата.

— Агата, я не умею просить потолок. У меня рука слабая. Я могу попросить мяту вырасти побыстрее. Ну, если она в хорошем настроении. А потолок…

— Потолок — дубовый, — сказала Агата. — Дуб — растение. Мёртвое, но растение. Попробуй. — Она уже стояла в дверях. Обернулась. — И ещё, Ильза. Твой отец тебя ищет. Сказал, что это важно. Что-то про письмо из Глинска.

— Из Глинска? — переспросила я. — Кто нам пишет из Глинска?

Агата пожала плечами. Но в уголках её губ спряталась какая-то хитрая улыбка. Очень хитрая. Такая, какая бывает у Бруны, когда она знает какую-нибудь сплетню и ждёт, чтобы ты её спросила.

— Иди, — сказала Агата. — Узнаешь.

* * *

Мой отец, мэтр Фабиан Гроссе, лицензированный лекарь Тихого Брода, преподаватель анатомии и хирургии Школы травников, сидел за столом в своей аптеке и делал вид, что читает книгу.

Книга была вверх ногами.

— Папа, — сказала я.

Он вздрогнул. Захлопнул книгу. Посмотрел на меня поверх очков. Он стал носить очки этой весной и очень ими гордился. Говорил, что в очках он выглядит «солиднее». Я считала, что в очках он выглядит как сова, которую разбудили днём. Но не говорила.

— Ильза, — сказал отец. — Садись.

Я села. Мне сегодня все говорили «садись». Это начинало меня тревожить.

— Ты… э-э… — Отец снял очки. Протёр их платком. Снова надел. — Ты ведь у нас… взрослая уже.

— Двадцать лет, папа.

— Двадцать. Да. — Он покивал. — Хельга в двадцать уже была замужем.

Я начала понимать, к чему он ведёт. И мне это совсем не понравилось.

— Хельга, — сказала я, — в двадцать вышла за Бернарда. И Бернард через три года утонул в Иве, потому что полез пьяный за раками. Это не лучший пример, папа.

— Ну… да. — Отец смутился. — Зато теперь у неё Лукас.

— Лукас появился случайно. Его прислал королевский сыск.

— Ну да… — Отец помолчал. Потом решительно выдвинул ящик стола, достал оттуда письмо и положил передо мной. — В общем. Вот.

Я посмотрела на письмо. Бумага — хорошая, плотная. Почерк — аккуратный, бисерный, с наклоном. Подпись: «Ваш покорный слуга, Отто Бринк, помощник аптекаря, Глинск».

— Кто такой Отто Бринк? — спросила я.

— Сын моего старого товарища, — сказал отец. — Йохана Бринка. Мы с ним учились. В Академии, тридцать лет назад. Он теперь держит аптеку в Глинске. Хорошую аптеку. Большую. А Отто — его сын. Ему двадцать четыре. Помощник аптекаря. Говорят, очень… э-э… старательный молодой человек. Тихий. Непьющий. С образованием.

— Папа.

— И вот Йохан мне пишет — мы с ним переписываемся, ты знаешь, — что Отто, мол, пора жениться. А в Глинске невест подходящих нет. Все либо глупые, либо… — Отец пошевелил пальцами. — Ну, ты понимаешь. А ему нужна жена, которая разбирается в аптечном деле. Которая сможет помогать. А у меня как раз…

— Папа.

— …как раз ты. — Отец посмотрел на меня с надеждой. — Ты же разбираешься. Лучше всех. И ты… ты же не против? Хотя бы познакомиться? Он приедет. Ненадолго. Посмотрит. Ты посмотришь. Может, понравитесь.

— Папа, — сказала я. — Я не собираюсь замуж.

— Ну почему сразу «не собираюсь». — Отец заёрзал. — Никто не говорит «сразу замуж». Познакомиться.

— Я учусь. У меня испытательный срок. У меня зелье, которое гасит огонь. Мне некогда знакомиться.

— Зелье, которое гасит огонь? — Отец оживился. — Правда? Получилось?

— Получилось. Почти. Я не помню, что добавила.

— Ну вот. — Отец снова сник. — Вот это я и имею в виду, Ильза. Ты не помнишь, что добавила. Ты сарай сожгла. Ты потолок… Агата мне уже сказала про потолок. — Он вздохнул. — Мне нужно, чтобы кто-то за тобой присматривал. Когда меня не станет.

— Папа, ты совершенно здоров.

— Пока, — мрачно сказал отец. — Мне шестьдесят три. Я двадцать лет пил микстуру. У меня печень, как у старого кабана. Кто знает, сколько мне осталось.

— Агата говорит, что у тебя печень как у сорокалетнего, с тех пор как ты бросил.

— Агата добрая. Она всем так говорит.

Я посмотрела на него. На седые волосы, которые торчали во все стороны, как у одуванчика. На очки. На руки, которые больше не дрожали — уже второй год. На глаза — встревоженные, любящие и очень, очень упрямые.

Я знала этот взгляд. Это был мой собственный взгляд. Мы с ним были похожи. Хельга — в маму. А я — в него. Упрямая, как осёл, сказала бы Бруна.

— Когда он приедет? — спросила я обречённо.

Отец просиял.

— В пятницу! — сказал он. — С дилижансом из Глинска. В полдень.

— В пятницу? — Я подскочила. — Папа, в пятницу же приезжает инспектор!

— Какой инспектор?

— Королевский! Из Палаты! Он тоже едет с дилижансом! Агата говорила — в пятницу, в полдень, из Глинска!

Отец моргнул.

— Ну… — сказал он. — Ну, значит, вместе и приедут. В одном дилижансе. Это ж удобно. Встретим обоих сразу.

Я закрыла лицо руками.

В пятницу. В полдень. Один дилижанс.

Королевский инспектор, от которого зависит судьба нашей школы, — и жених, от которого зависит судьба меня.

И потолок в лаборатории, который не отскребается.

— Ильза? — тревожно спросил отец. — Ты что, плачешь?

— Нет, — сказала я сквозь пальцы. — Я думаю.

— О чём?

— О том, что в пятницу, — сказала я, — что-нибудь обязательно взорвётся.

Отец помолчал.

— Ну, если и взорвётся, — сказал он примирительно, — то хотя бы у тебя теперь есть зелье, которое гасит огонь.

Я подняла голову и посмотрела на него.

И мы оба засмеялись. Потому что это была правда. И потому что больше ничего не оставалось.

Глава 2. В которой школа готовится к проверке, а пол — к катастрофе

Если вы никогда не видели, как Школа травников «Под полынью» готовится к королевской проверке, — вам повезло.

Если видели — мои соболезнования.

Всё началось в понедельник, в семь утра, когда Мотя объявила себя «главнокомандующим уборкой».

— Значит, так, — сказала мандрагора, стоя в своём глиняном горшке посреди большого обеденного стола в школьной кухне. Перед ней выстроились все девять учеников, двое преподавателей, Агата с Ядей на руках, Рэйнар с пелёнкой через плечо и попугай. — Через двенадцать дней сюда приедет королевский инспектор. Столичный. Важный. Он будет совать нос во все углы. А в углах у нас, — она обвела кухню презрительным взглядом, — паутина, мышиный помёт и Тимовы носки.

— Это не мои носки! — возмутился Тим.

— Твои, — отрезала Мотя. — Я видела, как ты их туда засунул. В прошлый четверг. Когда думал, что все спят.

Тим покраснел до корней волос. Тиму было двенадцать, он был старшим учеником школы и очень этим гордился. Носки, по-видимому, в это гордое положение не вписывались.

— Распределяю обязанности, — продолжала Мотя. — Тим и Петер — двор и сарай. Девочки с выселок — кухня. Столичные мальчики, — она смерила взглядом двух бледных юношей, которых Палата прислала нам в прошлом году и которые до сих пор вздрагивали от каждого шороха в лесу, — оранжерея. Под присмотром Агаты. Чтобы не уморили сонник.

— Мы никогда… — начал один из них.

— Уморите, — уверенно сказала Мотя. — Вы в прошлом месяце кактус уморили. Кактус! Его невозможно уморить! А вы смогли!

Столичные мальчики переглянулись и замолчали.

— Нелли — помогает тёте Агате. Мэтр Гроссе — учебный класс. Мэтр Лейн — его собственный кабинет и библиотека. Капитан, — она повернулась к Рэйнару, — ты отвечаешь за ребёнка.

— Я всегда отвечаю за ребёнка, — сказал Рэйнар.

— Ты отвечаешь за ребёнка ещё больше, чем всегда. — Мотя прищурилась. — А Ильза…

Все посмотрели на меня.

— Ильза, — сказала Мотя медленно, — лаборатория. Потолок. И полы.

— Почему полы? — спросила я.

— Потому что полы в школе — позор, — сказала Мотя. — Их не мыли с прошлой осени. Мыли, конечно, но не так. А инспектор — столичный. Он привык к паркету. К блеску. Нужно, чтобы блестело. Ты зельевар — придумай что-нибудь.

— Мотя, Агата запретила мне опыты до приезда инспектора.

— Это не опыт, — сказала Мотя. — Это уборка. Уборка — святое дело. Никакой запрет не может запретить уборку.

Я посмотрела на Агату. Агата посмотрела на меня. Потом на мандрагору. Потом снова на меня. И вздохнула.

— Только по рецепту, — сказала она.

— По какому рецепту? Нет рецепта для блестящих полов.

— Тогда — по здравому смыслу, — сказала Агата.

— Эля! — сказал попугай.

Попугая звали Кеша. Он приехал в Тихий Брод год назад вместе с тётушкой Ирмой, тётушкой Агаты, — и остался. Насовсем. Тётушка Ирма потом уехала в столицу, а Кеша — нет. Он отказался вылезать из-под Мотиного горшка. Тётушка Ирма сказала, что не будет разлучать влюблённых, и оставила его нам. Теперь Кеша жил на кухне, на жёрдочке рядом с Мотиным горшком, и они были, по словам Бруны, «самой скандальной парой Тихого Брода». Они ругались с утра до ночи. Мотя называла его «пернатым дурнем». Кеша её — «Мотя хорошая». Это, по общему мнению, было трогательно.

— Эля тебе нельзя, — сказала Мотя. — Ты пьяный поёшь.

— Мотя хорошая, — сказал Кеша.

— Не подлизывайся.

Совещание было окончено.

* * *

Дом «Под полынью» за последний год сильно изменился.

Раньше это был просто дом. Бабушкин дом Агаты — двухэтажный, деревянный, с резными наличниками и садом, где буйствовала полынь. Теперь это была школа. Рэйнар пристроил к дому два крыла — одно для учебных классов, другое для спален учеников. Торвальд, кузнец, выковал новые решётки на окна и новую вывеску. Мэтр Лейн, когда приехал в начале весны, привёз с собой из столицы целую повозку книг и оборудования для лаборатории. Лабораторией стал бывший сарай за домом — не тот, который я сожгла, а другой, большой, каменный. Его перестроили, поставили печь, вытяжку, полки, столы.

Это было моё любимое место во всём мире. И, кажется, единственное, где мне разрешали делать то, что я хочу.

Ну, до сарая. И до потолка.

Потолок, кстати, я пыталась отскрести весь вчерашний вечер. Щёткой. Песком. Уксусом. Моим собственным «растворителем пятен», который растворял всё, кроме, как выяснилось, фиолетовой жижи из моего же зелья. Пятно сидело на дубовой балке, как приклеенное, и пахло сливой.

Под утро я, отчаявшись, сделала то, что посоветовала Агата. Залезла на стол, положила обе ладони на балку и попросила.

У меня слабая «зелёная рука». Совсем слабая. Не как у Агаты, у которой от одного прикосновения цветут мёртвые кусты. Я могу попросить мяту подрасти. Могу уговорить увядающий цветок продержаться ещё денёк. Могу почувствовать, если растению плохо. И всё. Это не дар — это, как говорит мэтр Лейн, «ощущение». Как у музыкантов бывает чувство ритма.

Зато у меня есть другое. То, чего нет у Агаты. Я чувствую, как вещества хотят соединяться. Это трудно объяснить. Когда я смотрю на две баночки — скажем, с квасцами и с известью, — я как будто слышу, как они тянутся друг к другу. Или отталкиваются. Или шепчут: «Нет-нет-нет, только не с нами, не надо». Мэтр Лейн говорит, что это тоже дар. Редкий. «Алхимическое чутьё». Он говорит, что встречал таких людей всего двоих за всю жизнь.

Отец говорит, что это моё проклятие. И что из-за него я взорву полкоролевства.

В общем, я положила руки на дубовую балку. И попросила.

«Пожалуйста. Мне очень нужно, чтобы этого пятна не было. Хотя бы чтобы его не было так видно».

Дуб молчал. Мёртвый дуб, срубленный, наверное, лет пятьдесят назад, давно уже ничего не хотел. Но где-то там, в глубине, в самых старых волокнах, ещё оставалась капля памяти. О лесе. О солнце. О листьях.

И эта капля откликнулась.

Пятно не исчезло. Но оно… изменилось. Фиолетовая жижа медленно втянулась в древесину, как вода в песок. Растеклась по волокнам. И проступила снова — уже не кляксой, а узором. Тонким, ветвистым, фиолетовым. Как прожилки на листе. Как ветки дерева на фоне вечернего неба.

Это было красиво. Честное слово.

Утром Агата пришла посмотреть. Долго стояла, задрав голову. Потом сказала:

— Оставь так.

— Правда?

— Правда. Скажем инспектору, что это украшение. Ученическая работа. — Она помолчала. — Это и есть ученическая работа, Ильза. Просто не совсем та, что ты планировала.

* * *

С полами всё было сложнее.

Мотя хотела блеска. Столичного. Паркетного. Чтобы инспектор вошёл и ослеп.

Я три дня думала. Потом два дня варила. По здравому смыслу. Воск. Льняное масло. Немного скипидара — для блеска. Немного розмариновой воды — для запаха. Немного «зелья скольжения», которое я придумала прошлой зимой для того, чтобы двери на морозе не скрипели. Совсем немного — капельку. Для лёгкости нанесения.

Ну и ещё кое-что. По мелочи.

Я испытала его на маленьком кусочке пола в лаборатории. Пол заблестел. Я посмотрела на своё отражение в доске. Отражение было чётким, как в зеркале. Я осталась довольна.

На пятый день, в пятницу — за неделю до приезда инспектора, — мы натёрли полы во всей школе.

Мы — это я, Тим, Петер и две девочки с выселок, Грета и Линн. Мы ползали на коленках с тряпками и банками, натирая доску за доской. Пол на глазах превращался в зеркало. Тёмное, глубокое, сияющее. В нём отражались окна, потолок, стены, мы. Грета хихикала и строила своему отражению рожи. Тим пытался в своём отражении разглядеть усы, которых у него не было.