Жених по ошибке, или Зельевар на испытательном сроке

Я видела, как шевельнулись её листья. Как будто она что-то учуяла.

А потом Тим свернул за угол, и Мотя исчезла.

* * *

Я стояла посреди площади одна. Все разошлись — кто за инспектором, кто за женихом, кто в «Хромой гусь» обсуждать.

Я стояла и думала.

Это был не жених. Я была уверена. Жених не стал бы так смотреть на площадь — как будто составляет опись. Жених не догадался бы, что я зельевар, по пятну на рукаве. Жених не стал бы молчать, когда его принимают за другого.

Если только жених не был очень, очень странным.

Или если это был не жених.

Но если это был не жених — то кто? Инспектор? Тогда почему он ничего не сказал? Почему позволил отцу увести себя? Почему поклонился маленькому человеку с папкой?

И если высокий — инспектор, то кто тогда маленький?

Отто Бринк. Помощник аптекаря из Глинска. Двадцать четыре года. Тихий. Непьющий. С образованием.

С папкой «ДОКУМЕНТЫ».

Я представила себе, как Агата сейчас ведёт его по сверкающим полам школы, показывает лабораторию с фиолетовым узором на потолке, рассказывает про программу. Как мэтр Лейн объясняет ему тонкости алхимического курса. Как Мотя смотрит на него из горшка. А он трясётся, заикается и прижимает к груди свою папку.

А в папке — что? Рецепты мазей? Счета из аптеки? Письмо от папы с советами, как понравиться невесте?

Сера мне в пробирку.

Я развернулась и побежала. К дому. За отцом. За высоким.

Мне нужно было знать.

Кто он такой. И почему он промолчал.

Я ещё не знала, что ответ на этот вопрос займёт у меня всё лето.

И что он мне совсем не понравится.

А потом — понравится. Очень.

Глава 4. В которой жених знает все параграфы

Обед у Гроссе — это всегда событие.

Не потому, что у нас вкусно. У нас вкусно, конечно, — Хельга готовит лучше всех в Тихом Броде после Бруны. А потому, что за нашим столом никогда не бывает тихо. Отец рассказывает про печень. Нелли — про то, что сегодня взорвалось в школе. Хельга — про то, что опять сломалось в доме. Лукас, когда он дома, — про то, кого он сегодня выслеживал по поручению Особого отдела, только «без имён, это государственная тайна». А я — про зелья. Все одновременно. И громко.

Сегодня было тихо.

Совершенно тихо. Только ложки стучали о тарелки.

Мы сидели за столом в нашей маленькой столовой на втором этаже, над аптекой. Отец — во главе стола. Хельга — у печки, готовая вскочить и подложить добавки. Нелли — рядом со мной, болтая ногами. Лукаса не было — он уехал с Рэйнаром к Каменному кругу.

А напротив меня сидел он.

Высокий. Пепельный. В безупречном тёмном сюртуке, который он даже не подумал снять, хотя в столовой было жарко. С белоснежным шейным платком. С прямой спиной. С книгой в коричневом переплёте, которую он положил рядом со своей тарелкой — ровно, параллельно краю стола.

Он ел Хельгин суп с клёцками. Медленно, аккуратно, не пролив ни капли. И молчал.

Мы все смотрели на него.

— Ну как, Отто? — не выдержал наконец отец. — Как суп?

Высокий отложил ложку. Промокнул губы салфеткой. Посмотрел на отца.

— Питательно, — сказал он.

Хельга у печки замерла.

— Питательно? — переспросила она.

— Количество жира и мяса соответствует потребностям взрослого мужчины, — сказал высокий. — Клёцки сварены правильно. — Он помолчал. — Соли, вероятно, немного больше, чем рекомендовано Королевским лекарским советом. Но это не критично.

Хельга медленно покраснела. Нелли хихикнула. Отец моргнул.

— Вероятно? — спросила я.

Он перевёл взгляд на меня.

— Вероятно, — повторил он.

— Вы не уверены? Вы же его пробуете.

Пауза. Совсем короткая. Почти незаметная. Если бы я не смотрела на него так пристально, не заметила бы.

— Я никогда не бываю уверен, пока не измерю, — сказал он. — Это правило.

— Какое правило?

— Моё.

Он снова взял ложку.

— Ох, какой серьёзный, — шепнула Хельга, садясь за стол рядом с отцом. — Совсем как ты, папа, в молодости.

— Я в молодости не был серьёзным, — возмутился отец. — Я в молодости был весёлым. Это потом. Когда микстура.

— Ну, тогда как Йохан, — сказала Хельга.

— Как Йохан, — с облегчением согласился отец. — Вылитый. Йохан тоже всё мерил. Мы над ним в Академии смеялись. Он однажды измерил, сколько шагов от общежития до трактира. Двести сорок семь. Мы потом всегда считали, когда шли обратно. Чтобы не заблудиться. — Отец засмеялся. — Ну, расскажи, Отто. Как он там? Как аптека?

Высокий снова отложил ложку.

— Мэтр Гроссе, — сказал он, — я должен вам кое-что…

— Всё понимаю! — замахал руками отец. — Устал с дороги. Неловко. Незнакомые люди. Не надо, не надо. Потом расскажешь. Ешь, ешь.

Высокий посмотрел на отца долгим взглядом. Потом — на меня. Потом снова взял ложку.

И я вдруг поняла: он пытался сказать. Правда пытался. Дважды. На площади и сейчас. И оба раза ему не дали. Бруна. Отец.

Или он не очень старался.

* * *

После супа было жаркое. Потом — пирог с ревенем. Хельга нервничала и всё время подкладывала гостю добавки. Гость ел. Аккуратно, методично, не говоря ни слова. Иногда он поднимал глаза и смотрел по сторонам. На кухонные полки. На аптечный шкаф в углу — отец держал там запас самого нужного. На стол. На меня.

На меня — чаще всего.

Это был не тот взгляд, каким мужчины обычно смотрят на девушек. Я знаю этот взгляд — у Тимова приятеля с выселок такой, и у столичных мальчиков, когда думают, что я не вижу. Это был другой взгляд. Внимательный. Изучающий. Как у человека, который смотрит на сложный механизм и пытается понять, как он устроен.

Мне это не нравилось.

— Мэтр Гроссе, — сказал он вдруг, когда Хельга поставила на стол пирог. — Позвольте вопрос. Пиявки в вашем шкафу — в третьей банке слева, — когда в последний раз меняли воду?

Отец поперхнулся пирогом.

— Пиявки?

— Пиявки. — Высокий кивнул на аптечный шкаф. — Они вялые. И вода мутная. Согласно параграфу четырнадцатому Устава аптечного дела, воду для медицинских пиявок следует менять не реже раза в три дня. Отстоянную. Комнатной температуры.

Мы все посмотрели на шкаф. На третью банку слева. Пиявки в ней действительно висели в мутной воде, как грустные тряпочки.

— Позавчера, — сказал отец неуверенно. — Кажется. Или в четверг.

— В четверг — это пять дней, — заметил высокий.

— Ильза меняла, — сказал отец.

Все посмотрели на меня.

— Я не меняла, — сказала я. — Я в четверг полы натирала. В школе.

— Ах да, — вспомнил отец. — Полы. Я забыл.

— И ещё, — продолжал высокий, всё так же вежливо и ровно. — Склянка с настойкой белладонны стоит на одной полке с настойкой валерианы. Без отдельной маркировки. Согласно параграфу двадцать второму, ядовитые средства должны храниться отдельно. В запираемом ящике. С красной этикеткой.

Отец посмотрел на шкаф. Потом на высокого. Потом снова на шкаф.

— А… А ведь правда, — сказал он упавшим голосом. — Двадцать второй. Помню. Нам ещё в Академии…

— И, — сказал высокий, — у вас в шкафу пузырёк с универсальной микстурой. Пыльный. С прошлого года, судя по пыли. Согласно…

— Её я храню на память, — быстро сказал отец. — Не для продажи. Не для питья. Для памяти. Чтобы не забыть.

Высокий помолчал. Посмотрел на отца. Очень внимательно.

— Понимаю, — сказал он наконец. Совсем другим голосом. Тише. — Простите.

И больше ничего про шкаф не говорил.

А я сидела и смотрела на него во все глаза. Потому что про микстуру никто в Тихом Броде не рассказал бы чужому человеку. Про то, что мой отец двадцать лет пил свою «универсальную микстуру» с опиумом, — знали все. Но чужим не рассказывали. Никогда. Это было наше. Это было больно.

А он понял. Сам. По пыльному пузырьку и по тому, как отец сказал «для памяти».

Он не жених, подумала я. Женихи не знают параграфов Устава аптечного дела наизусть.

А потом я подумала: а что, если знают? Он ведь помощник аптекаря. Из Глинска. Может, в Глинске все такие.

Мне хотелось стукнуть себя по голове.

* * *

— Ну, Ильза, — сказал отец, когда пирог был съеден, а Хельга увела Нелли укладываться (Нелли сопротивлялась и требовала, чтобы «тот дядя» прочитал ей сказку). — Покажи гостю город. Пусть пройдётся, подышит. А я… — Он многозначительно подмигнул. — А я тут посуду помогу Хельге помыть.

Отец никогда в жизни не мыл посуду.

— Папа…

— Иди, иди.

Мы вышли на улицу.

Вечерело. Солнце висело низко над Мглистым лесом, и вся площадь была золотой. Пахло липами, которые вот-вот должны были зацвести, хлебом из Бруниной пекарни и дымом от очагов. Где-то лаяла собака. Из «Хромого гуся» доносился смех.

Мы шли рядом. Молча. Он — заложив руки за спину, с книгой под мышкой. Я — сунув руки в карманы фартука. Между нами было ровно два шага. Он, кажется, их отмерил.

Люди оборачивались. Жена Торвальда помахала нам из окна. Мельничиха, проходя мимо с корзиной, многозначительно мне подмигнула. Хромой Олаф с крыльца «Гуся» крикнул: «Совет да любовь!» Я сделала вид, что не слышу.

Высокий не реагировал. Вообще. Как будто шёл по пустой улице.

На мосту через Иву я остановилась. Облокотилась на перила. Посмотрела на воду. Он остановился рядом — на расстоянии двух шагов.

— Вы не Отто Бринк, — сказала я.

Он не ответил. Посмотрел на воду.

— Вы не Отто Бринк, — повторила я, повернувшись к нему. — Ведь так?

Он медленно перевёл взгляд на меня.

— Почему вы так думаете? — спросил он.

— Потому что вы не ответили на площади. Когда Бруна назвала вас Отто. И не ответили за обедом, когда папа спросил про Йохана. Вы вообще ни разу не сказали, что вы — Отто.

— А вы, — сказал он, — ни разу не спросили.

— Я спрашиваю сейчас. Вы — Отто Бринк?

Пауза.

— Вы меня так называете, — сказал он.

— Это не ответ!

— Это факт.

Я задохнулась от возмущения.

— Вы… — сказала я. — Вы… Вы невозможный!

— Мне это уже говорили, — согласился он. Совершенно спокойно. — Неоднократно.

— Кто вы такой?

— Сейчас, — сказал он, глядя на меня сверху вниз своими зелёно-карими глазами, — я человек, которого весь ваш город считает вашим женихом. Ваш отец угощал меня супом. Ваша сестра — пирогом. Ваша соседка — караваем. — Он помолчал. — И, кажется, ваш город был бы очень расстроен, если бы узнал, что ошибся.

— А вы? — спросила я. — Вы бы расстроились?

Он подумал.

— Нет, — сказал он. — Мне любопытно.

— Что любопытно?

— Как долго это продлится, — сказал он.

И впервые за весь день — едва заметно, уголком рта — улыбнулся.

Это была очень маленькая улыбка. Почти невидимая. Но от неё всё его строгое, холодное, параграфовое лицо вдруг на секунду стало совсем другим. Почти мальчишеским.

Я разозлилась ещё сильнее.

— Если вы не Отто, — сказала я, — то где настоящий Отто?

Он кивнул в сторону школы. Туда, где над крышами виднелась верхушка Агатиной оранжереи, увитая виноградом.

— Там, — сказал он. — Его встретили с почестями.

Я вспомнила маленького, круглого, перепуганного человека с папкой «ДОКУМЕНТЫ». Как он оглядывался на площади. Как смотрел на высокого — как утопающий на соломинку.

— Вы — инспектор, — прошептала я.

Он ничего не ответил.

Не «да». Не «нет». Просто — ничего.

* * *

Я побежала к школе.

Он не стал меня останавливать. Я оглянулась один раз — он стоял на мосту, заложив руки за спину, и смотрел мне вслед. Невозмутимо. Как будто всё шло по плану.

Школа «Под полынью» сияла в закатном свете. Окна горели. Из кухни пахло жареным мясом и пирогами. Из открытого окна столовой доносились голоса, смех, звон посуды.

Я влетела в кухню.

За большим обеденным столом сидели все. Агата с Ядей на руках. Мэтр Лейн. Девять учеников. Мотя в горшке на краю стола, Кеша на жёрдочке. Стол ломился от еды — видимо, Агата и девочки с выселок готовили весь день.

А во главе стола, на почётном месте, сидел маленький круглый человек в очках.

Перед ним стояла полная тарелка. Нетронутая. Папка «ДОКУМЕНТЫ» лежала у него на коленях, и он прижимал её к себе обеими руками, как щит. Лицо у него было зеленоватым.

— …а в следующем году мы надеемся открыть класс для девочек с выселок, — рассказывала Агата. — Если, конечно, Палата одобрит. Господин инспектор, вы не едите? Вам не нравится?

— Н-нравится, — пролепетал маленький человек. — Оч-чень…

— Попробуйте пирог с черникой, — улыбаясь, сказал мэтр Лейн и подложил ему кусок. — Это Грета пекла. Наша лучшая ученица по кухонным травам.

Грета у дальнего края стола покраснела от счастья.

Маленький человек посмотрел на пирог. Потом поднял глаза — и увидел меня в дверях.

Его лицо изменилось. Я никогда не видела, чтобы у человека так менялось лицо. Ужас. Надежда. Мольба. Всё сразу.

— Ж… — сказал он, глядя на меня. — Ж-ж-ж…

— Жарко? — участливо спросила Агата. — Тим, открой окно пошире.

— Ж-же… — Маленький человек вцепился в папку. — Же-ни…

— Жениться? — подсказал мэтр Лейн. — Вы женаты, господин инспектор?

— Н-нет! То есть… То есть я… Я должен… Я не…

— Ильза! — увидела меня Агата. — Ну наконец-то. Садись. Господин инспектор, это Ильза Гроссе, наша лучшая ученица по зельеварению. Та самая, что сделала узор на потолке в лаборатории.

Маленький человек смотрел на меня. Губы у него тряслись.

— Агата, — сказала я. — Можно тебя на минутку?

— Конечно. После ужина.

— Сейчас, Агата. Это важно.

Агата посмотрела на меня. Потом — на маленького человека. Потом — снова на меня.

И я увидела, как она чуть нахмурилась.

— Хорошо, — сказала она. — Мэтр Лейн, развлеките, пожалуйста, господина инспектора. Покажите ему коллекцию минералов.

— С удовольствием, — сказал мэтр Лейн и поднялся. — Пойдёмте, господин инспектор. У меня есть кусок самородной серы размером с вашу голову. Вам понравится.

Маленький человек бросил на меня последний отчаянный взгляд — и покорно поплёлся за мэтром Лейном, прижимая к груди папку.

Мотя на краю стола проводила его взглядом. Пошевелила листьями.

— Странно пахнет, — сказала она мне, когда я проходила мимо.

— Чем?

— Чернилами, — сказала Мотя. — И страхом. Много страха. А враньём — нет. Совсем не пахнет. — Она помолчала. — Он не врёт, девочка. Он молчит. Как рыба. Это разные вещи.

* * *

Агата вышла со мной в сад. Мы встали у розовых кустов, подальше от окон.

— Ну? — спросила она. — Что случилось?

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что вдруг поняла: я не знаю. Я не знаю точно. Я ничего не знаю точно.

Высокий ни разу не сказал, что он — не Отто. Он ни разу не сказал, что он — инспектор. Он сказал: «Вы меня так называете». «Мне любопытно». И кивнул в сторону школы. Всё.

А маленький ни разу не сказал, что он — не инспектор. Он сказал: «Ж-ж-ж». И «же-ни». Это могло значить что угодно. «Жарко». «Жениться». «Женщина». «Жёлудь».

Если я сейчас скажу Агате: «Агата, это не инспектор, это мой жених, а инспектор — у меня дома и ест пирог», — а это окажется неправдой?

Если высокий — всё-таки Отто? Просто очень странный, молчаливый, параграфовый Отто, которого папа Йохан плохо описал? И маленький — всё-таки инспектор? Просто очень застенчивый, заикающийся инспектор, который приехал с папкой «ДОКУМЕНТЫ», потому что он и есть инспектор, и у него документы?

Тогда я опозорю всех. Агату. Школу. Отца. Себя. Инспектор обидится. И напишет в отчёте: «Ученица Гроссе — не только взрывает сараи, но и распространяет нелепые слухи».

Нет. Мне нужны доказательства.

— Ильза? — тревожно сказала Агата.

— Ничего, — сказала я. — Просто… Инспектор очень нервный. Ты заметила?

Агата помолчала. Посмотрела на окно, за которым мэтр Лейн показывал маленькому человеку кусок серы размером с голову.

— Заметила, — сказала она. — Странный он. Совсем не такой, как я ожидала. — Она вздохнула. — Жалко, что Рэя нет. Он бы сразу понял, врёт он или нет. — Она посмотрела на меня. — А твой жених как? Понравился?

— Нет, — сказала я.

Агата улыбнулась.

— Хорошо, что Рэя нет, — повторила она.

— Агата, я правда…

— Иди домой, Ильза. Поздно уже. Завтра поговорим.

* * *

Я шла домой через тёмную площадь и думала.

Хорошо. Если высокий — жених, то я должна от него избавиться. Потому что замуж я не собираюсь. Особенно за человека, который считает суп «питательным» и знает наизусть параграф о пиявках.

А если высокий — инспектор… То он тоже должен себя выдать. Рано или поздно. Если его как следует допечь.

Значит, мне нужно сделать одно и то же в обоих случаях.

Допечь его.

Так, чтобы он либо сбежал обратно в Глинск — и тогда он жених. Либо закричал: «Да я вообще-то королевский инспектор, я вас всех закрою!» — и тогда он инспектор.

В любом случае я буду знать правду.

Я улыбнулась в темноте. Впервые за весь день.

У меня в лаборатории было много интересного. «Зелье икоты». «Зелье чесотки» (лёгкой, на полчаса). «Зелье неудержимого смеха». «Зелье смрада» — я варила его прошлой осенью, чтобы отпугивать лис от курятника Бруны, лисы потом три месяца обходили Тихий Брод стороной. Жуки — живые, в банке, для урока по ядам насекомых. Мой самый страшный рассказ о взрыве сушильного сарая.

Завтра утром, сказал отец, «Отто» придёт к нам на завтрак.

Я буду готова.

Над моей головой, в окне второго этажа «Хромого гуся», горел свет. Йорген, как и обещал, отдал «жениху» лучшую комнату. Я подняла голову и увидела в окне силуэт. Высокий. Прямой. С книгой в руке.

Он стоял у окна и смотрел на площадь. На меня.

Я показала ему язык.

Силуэт не шевельнулся. Но мне показалось — только показалось, — что он чуть наклонил голову. Как будто сделал отметку в книге.

«Ученица Гроссе. Показывает язык».

Сера мне в пробирку. Пусть записывает.

Глава 5. Аларик. Параграф о молчании

Меня зовут Аларик Ройс. Мне двадцать девять лет. Я старший инспектор Палаты травников Короны.

И я не умею врать.

Не потому, что у меня какой-то особенный дар, как у графа Холта, о котором мне рассказывали в Палате. Говорят, он слышит ложь и от неё у него звенит в ушах. У меня ничего не звенит. У меня вообще нет никакого дара. Ни целительского, ни «зелёной руки», ни истины, ни огня, ни воды. Ничего. Я — «пустой». Так это называется. Один из тысячи рождается без малейшей искры. Я — тот самый один.

Я не умею врать, потому что ложь — это неточность. А я ненавижу неточности.

Поэтому, когда на площади Тихого Брода огромная женщина в красных бусах сунула мне под нос каравай и назвала женихом, — я не соврал.

Я просто промолчал.

* * *

Параграф первый моих личных правил гласит: «Сначала наблюдай. Потом делай выводы. Потом — говори».

Я не придумал его сам. Его придумал мой первый начальник, старый инспектор Мендель, двенадцать лет назад, когда я — семнадцатилетний, голодный, отчаянно амбициозный мальчишка без дара, без денег и без связей — пришёл в Палату наниматься писарем. Мендель посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Ты ничего не умеешь, Ройс. Ни лечить, ни растить, ни варить. У тебя есть только глаза и голова. Пользуйся ими. Наблюдай. Запоминай. Записывай. Это единственное, чем ты можешь быть лучше других».

Я наблюдал. Запоминал. Записывал. Двенадцать лет.

Я выучил наизусть все законы о травничестве. Все уставы, все положения, все параграфы. Я выучил все растения в королевском гербарии — по форме листа, по цвету, по рисункам. Я выучил все рецепты, какие только смог найти. Я стал лучшим инспектором Палаты. Самым точным. Самым строгим. Самым… — как говорят обо мне в коридорах — невыносимым.

Меня это устраивает.

* * *

Когда Палата поручила мне проверку Северной школы травников, я обрадовался. Это была важная проверка. Школа «Под полынью» — первая в королевстве. Её директор — Агата Холт, травница номер один, героиня процесса над Корвиным, о которой в столице рассказывают легенды. От моего отчёта зависело, получит ли школа королевский статус. А значит — станут ли такие школы открывать по всему королевству.

Я не знал, чего ожидать. Поэтому я поступил так, как всегда.

Я решил наблюдать.

Обычно, когда инспектор приезжает с проверкой, всё вокруг него преображается. Учителя улыбаются. Ученики отвечают заученные ответы. Полы натёрты, окна вымыты, ошибки спрятаны в шкафах. Инспектор видит не школу — а спектакль. Поставленный специально для него. Чтобы понравиться.

Я двенадцать лет смотрел такие спектакли. Я научился видеть сквозь них. Но это всегда требует времени. И всегда остаются сомнения.

А тут — на площади, с караваем в руке — мне вдруг выпал шанс, которого не выпадало ни одному инспектору за всю историю Палаты.

Увидеть школу без спектакля.

Потому что спектакль сейчас разыгрывали для другого. Для маленького, круглого, насмерть перепуганного молодого человека с папкой «ДОКУМЕНТЫ». Который ехал со мной в дилижансе пять часов из Глинска, ни разу не поднял на меня глаз и всю дорогу шёпотом повторял: «Здравствуйте, мэтр Гроссе. Здравствуйте, барышня Ильза. Я Отто. Я очень рад. Здравствуйте, мэтр Гроссе…»

Я слышал. Я наблюдаю. Это моя работа.

Я понял всё на площади — за секунду. Женщина в бусах решила, что жених — я. Директор школы решила, что инспектор — он. Отто открыл рот, чтобы возразить, — и не смог. Он заикается, когда волнуется. А волнуется он, судя по всему, всегда.

Я мог всё исправить. Одной фразой.

Я открыл рот. Посмотрел через площадь на директора школы — молодую женщину с серебряной прядью и младенцем на руках, — которая улыбалась Отто так, будто от него зависела вся её жизнь. На высокого черноволосого мужчину рядом с ней — учителя алхимии, судя по пятнам кислоты на манжетах, — который уже вовсю расхваливал Отто школьную лабораторию. На девятерых учеников, выстроенных по росту.

На мандрагору в горшке, которая смотрела на меня с другого конца площади очень внимательными чёрными глазками.

И подумал: а что, если подождать?

Один день. Может быть, два. Посмотреть, какая эта школа на самом деле. Без спектакля. Без натёртых полов. Поговорить с людьми, которые не знают, кто я. Увидеть то, что они прячут.

Это было бы точно. Это было бы честно. Это было бы — правильно.

Я закрыл рот.

И это было первое в моей жизни решение, которое я принял, не сверившись ни с одним параграфом.

* * *

Ну, если быть совсем точным, не вполне первое.

Было ещё кое-что. Пока я стоял на площади и решал, — мой взгляд упал на девушку в толпе.

Она стояла между двумя дородными женщинами в фартуках и смотрела на меня, открыв рот. Невысокая, худенькая, в сером рабочем платье с заплаткой на локте. Светлые волосы — кудрявые, растрёпанные, заколотые как попало, — и кончики у них были опалены. Не покрашены, не завиты — опалены, огнём, я видел характерную рыжину на концах. На щеке — пятно копоти. На правом рукаве — свежая прожжённая дыра, с ещё дымящимися краями. На запястье — старый ожог в форме звёздочки.

Она пахла дымом. Я не чувствую запахов — но я видел, как от её рукава поднимается тонкая сизая струйка.

Ильза Гроссе. Зельевар. Невеста Отто Бринка.

Я понял это сразу — когда её отец закричал «Отто!» и замахал мне руками, а она стояла рядом с ним с видом человека, которого ударили пыльным мешком.

Она была совсем не такой, какой должна быть невеста скромного помощника аптекаря из Глинска.

И она смотрела на меня так, будто знала. Будто уже поняла, что я не тот, за кого меня принимают. Будто сейчас выйдет вперёд и скажет: «Это не он!»

Мне стало любопытно, скажет ли.

Она не сказала. Директор школы её опередила.

А потом её отец утащил меня обедать.

* * *

Обед был… познавательным.

Я узнал, что мэтр Фабиан Гроссе — бывший пьяница, бросивший пить два года назад. Об этом говорил пузырёк универсальной микстуры в его аптечном шкафу, покрытый пылью. Об этом говорило то, как он сказал «для памяти». Таких пузырьков я видел десятки — в аптеках по всему королевству. Те, кто бросил, всегда оставляют один. На полке. Чтобы помнить.

Я узнал, что мэтр Гроссе небрежно хранит лекарства — но любит свою семью так, что у него дрожит голос, когда он говорит о дочерях.

Я узнал, что его старшая дочь, Хельга, готовит отличный суп. Я не почувствовал вкуса — я никогда не чувствую вкуса, только текстуру и температуру. Но я видел, как она нервничала, как поглядывала на меня, ожидая похвалы. Я сказал: «Питательно». Она покраснела. Видимо, это была неправильная похвала. Нужно будет запомнить.

Я узнал, что младшая дочь, Ильза, не верит ни одному моему слову.

Это было очевидно. Она смотрела на меня через стол весь обед. Пристально. Подозрительно. Не мигая. Как кошка на незнакомую собаку. Когда я заговорил о пиявках, она прищурилась. Когда я заговорил о белладонне, она закусила губу. Когда я сказал «вероятно» про соль в супе, — она тут же переспросила.