Жених по ошибке, или Зельевар на испытательном сроке

К вечеру мы закончили. И отползли к дверям, чтобы полюбоваться.

Школа сияла. Каждый коридор, каждый класс, каждая лестница. Солнце из окон падало на пол и отражалось, и вся школа была залита золотистым светом, как храм на праздник Урожая.

— Красиво, — выдохнула Линн.

— Как во дворце, — сказал Петер.

— Как в зеркальной зале у короля, — сказал Тим, хотя никогда не видел ни короля, ни зеркальной залы.

Я стояла в дверях и гордилась. Первый раз за месяц у меня что-то получилось без бурного выделения.

И тут из-за угла коридора вышел Рэйнар Холт. С Ядей на руках.

* * *

Рэйнар Холт — человек, которого в Тихом Броде немножко боятся все. Даже те, кто его любит.

Не потому, что он злой. Он не злой. Он, по словам Агаты, «самый добрый человек на свете, просто очень хорошо это прячет». А потому, что у него дар истины. Он слышит ложь. Всегда. Любую. Если при нём соврать — даже по мелочи, даже «ой, я совсем не голодная», когда очень голодная, — он поморщится. И посмотрит на тебя. Своими серыми глазами. И тебе станет стыдно так, как не было стыдно никогда в жизни.

В Тихом Броде за последний год стали врать гораздо меньше. Бруна говорит — это лучшее, что случилось с городом со времён, когда Мать-Земля посадила Священный куст.

Рэйнар вышел из-за угла, держа Ядю на руках. Ядя кряхтела. Рэйнар покачивал её и что-то тихо говорил — я не слышала что. Через плечо у него была перекинута пелёнка. Не очень чистая.

Он сделал шаг на сверкающий пол.

Второй.

На третьем его нога поехала.

Я видела, как это произошло. Медленно, как во сне. Как его сапог заскользил по зеркальной доске — вперёд, вперёд, вперёд. Как он качнулся назад. Как машинально прижал к себе Ядю — обеими руками, крепко-крепко. Как вторая нога тоже поехала — вбок.

И как глава Северного отделения Особого отдела Королевского сыска, граф Рэйнар Холт, человек, который победил в рубке дров на ярмарке, разоблачил Себастьяна Корвина и голыми руками остановил наёмника в Мглистом лесу, — проехал на спине по всему коридору. От угла до самой двери. Держа над собой дочь на вытянутых руках, как драгоценный кубок.

Мимо нас.

И врезался головой в дверь чулана.

Тишина.

Ядя, которую держали над головой на вытянутых руках, посмотрела на отца сверху вниз. Подумала. И радостно загулила.

— Ой, — сказала Грета.

— Ой, — сказал Петер.

— Ой-ой-ой, — сказал Тим.

Я ничего не сказала. Я забыла, как это делается.

Рэйнар лежал на полу, на спине, глядя в потолок. Над ним, в его вытянутых руках, сияла довольная Ядя. Его лицо было совершенно спокойным. Ни один мускул не дрогнул.

— Ильза, — сказал он ровным голосом, не поворачивая головы.

— Да? — пискнула я.

— Что это?

— Полироль. Для полов. Чтобы блестело. Для инспектора.

Пауза.

— Блестит, — согласился Рэйнар.

— Я… Я не знала, что будет так скользко. На маленьком кусочке было не так. Я, наверное, «зелья скольжения» переложила. Чуть-чуть. Капельку.

Рэйнар медленно сел. Осторожно, держа Ядю. Ядя радостно схватила его за нос.

— Капельку, — повторил он.

— Ну… две капельки. Может быть.

Он поморщился.

— Три, — призналась я. — Десять. Я не считала.

Рэйнар долго смотрел на меня. Ядя тянула его за нос. С потолка — того, что в коридоре, не в лаборатории, — на него смотрело его собственное отражение в сверкающем полу.

— Ильза, — сказал он наконец.

— Да?

— Сколько раз за этот месяц Агата просила тебя не делать опытов?

— Это не опыт. Это уборка. Мотя сказала, что уборка — это святое.

Рэйнар закрыл глаза.

— Мотя, — сказал он.

— Мотя, — подтвердила я.

Он вздохнул. Очень глубоко. Потом поднялся — медленно, держась за стену, ногами на ширине плеч, как моряк на палубе во время шторма. Ядя у него на руках гулила и пускала пузыри.

— Это смывается? — спросил он.

— Не знаю, — честно сказала я.

Он не поморщился. Это было хуже всего.

* * *

Полы не смывались.

Мы пробовали мыло. Горячую воду. Щёлок. Уксус. Песок. Мой «растворитель пятен». Мэтр Лейн, когда узнал, пришёл посмотреть, присел на корточки, провёл пальцем по полу — палец заскользил, как по льду, — и расхохотался.

Мэтр Виктор Лейн был нашим учителем алхимии. Его прислали из Палаты травников в начале весны — «чтобы укрепить научную часть». Ему было тридцать пять, он был высокий, стройный, черноволосый, с аккуратной бородкой и смеющимися тёмными глазами. Он носил синий сюртук с серебряными пуговицами, говорил с лёгким южным выговором и знал всё на свете. Абсолютно всё. Про металлы, про кислоты, про соли, про то, как варить мыло и как делать порох. Он преподавал так, что даже столичные мальчики, которые засыпали на уроках анатомии, слушали его с открытыми ртами.

Все девочки школы были в него влюблены. Даже Нелли, которой было восемь. Даже, кажется, немножко Бруна.

Я — нет. Ну, может быть, совсем чуть-чуть. В первую неделю. Пока он не объяснил мне на уроке, почему мой «огненный порошок» не взрывается, хотя должен. Он объяснил так понятно, так весело и так красиво, что я забыла влюбиться. Я просто сидела и слушала. И думала: вот бы мне так уметь.

— Мадемуазель Гроссе, — сказал мэтр Лейн, отсмеявшись и вставая. Он всегда называл меня «мадемуазель». На южный манер. Мне это ужасно нравилось. — Вы гений. Вы изобрели вечный лёд. В середине мая.

— Это не смешно, мэтр.

— Это очень смешно. — Он посмотрел на пол. Потом на меня. Глаза у него блестели. — Скипидар, воск, льняное масло. И что-то для скольжения. Ваше? Дверное?

— Дверное, — призналась я.

— Сколько?

— Много.

— Ага. — Он задумался. — Тогда смывать бесполезно. Оно впиталось в древесину. Связалось с маслом. Видите — как глазурь? Это теперь часть пола. Как лак.

— Навсегда? — с ужасом спросила я.

— Ну, не навсегда. Пока не сотрётся. Месяца три, я думаю. Может, полгода.

Полгода. Скользкие, как лёд, полы. Во всей школе. И королевский инспектор, который приедет через неделю.

— Нужно что-то, что даст сцепление, — продолжал мэтр Лейн задумчиво. — Не смоет. Просто сделает шершавым. Как песок на льду. Но сверху, тонким слоем. — Он посмотрел на меня. — Мадемуазель Гроссе, вы ведь варили в прошлом году «шершавку»? Для ступенек зимой?

Я вытаращила на него глаза.

Шершавка. Ну конечно. Смесь мелкого кварцевого песка, клея из рыбьей чешуи и чуть-чуть смолы. Зимой мы мазали ей обледенелые ступеньки, и на них можно было стоять, как на сухой земле. Я совсем про неё забыла.

— Мэтр Лейн, — сказала я. — Вы гений.

— Я знаю, — сказал он и подмигнул. — Но не говорите никому. Пусть думают, что гений — это вы.

* * *

Шершавку мы наносили два дня.

Тонким слоем, кисточками, поверх полироли. Пол перестал быть скользким — теперь он был просто очень, очень блестящим. И чуть-чуть шершавым на ощупь. Как кожа акулы, сказал мэтр Лейн, хотя никто из нас не знал, какая на ощупь кожа акулы.

Рэйнар прошёл по коридору туда и обратно. Три раза. Не поскользнулся. Остановился у двери чулана — той самой, в которую врезался головой, — и посмотрел на меня.

— Ну? — спросила я с надеждой.

— Можно ходить, — сказал он.

Не поморщился. Я выдохнула.

— Но, Ильза, — добавил он.

— Да?

— Больше никакой уборки. Пожалуйста.

Я хотела сказать «конечно». Но вспомнила, кто передо мной стоит. И сказала:

— Постараюсь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом чуть улыбнулся — уголком рта. Совсем как Агата.

— Не звенит, — сказал он. — Уже прогресс.

* * *

Вечером в четверг, накануне приезда инспектора, я сидела на крыльце школы и смотрела на закат.

Школа сияла. Полы — как зеркало, но не скользкие. Потолок в лаборатории — с фиолетовыми ветками, которые все теперь называли «Ильзиным узором». Окна вымыты. Паутина выметена. Тимовы носки найдены и торжественно сожжены во дворе. Мотя объявила, что «почти довольна». Это была высшая похвала, какую она когда-либо давала.

Завтра в полдень приедет дилижанс.

С инспектором. И с женихом.

Я старалась не думать ни о том, ни о другом.

Об инспекторе я не думала, потому что если думать — становилось страшно. Я представляла его себе старым, сухим, в чёрном сюртуке, с пенсне на носу и с толстой книгой, куда он записывает все ошибки. Ученица Гроссе — сарай, взрыв, потолок, полы. Отчислить. Школу — закрыть.

О женихе я не думала, потому что если думать — становилось смешно. Отто Бринк. Помощник аптекаря из Глинска. Двадцать четыре года. Тихий. Непьющий. С образованием. Я представляла его себе маленьким, лысеющим, в очках, с папкой бумаг под мышкой, который будет рассказывать мне о правильном хранении пиявок.

Я его уже ненавидела. Заранее. Просто так. Потому что не хотела замуж. Потому что у меня было зелье, которое гасит огонь, и мне надо было вспомнить, что я в него добавила. Потому что у меня был испытательный срок.

Потому что я вообще не собиралась влюбляться. Никогда. Это отвлекает от работы.

— О чём думаешь? — спросила Агата, садясь рядом со мной на ступеньку. Ядя спала у неё на руках.

— О завтра, — сказала я.

— Боишься?

— Нет, — сказала я.

Агата улыбнулась.

— Хорошо, что Рэй не слышит, — сказала она.

Я вздохнула.

— Боюсь, — призналась я. — Инспектора. И жениха. И что что-нибудь взорвётся.

— Ничего не взорвётся, — сказала Агата.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — сказала она. — Но надеюсь.

Мы сидели на крыльце и смотрели, как солнце садится за Мглистый лес. Где-то в доме Мотя ругала Кешу. Кеша пел. Ядя причмокивала во сне.

А завтра в полдень в Тихий Брод въехал дилижанс.

И всё пошло совсем не так, как я думала.

Глава 3. В которой Бруна выбирает мне жениха

В пятницу в одиннадцать сорок пять на рыночной площади Тихого Брода собралось больше народу, чем на Липовой ярмарке.

Я не преувеличиваю. Я считала.

Сначала пришла Агата — в своём лучшем зелёном платье, с орденом Зелёной ветви на груди, с Ядей в нарядном кружевном чепчике. За ней — мой отец, в новом сюртуке и с очками на носу. Мэтр Лейн — в синем, с серебряными пуговицами, свежевыбритый, благоухающий бергамотом. Девять учеников школы, выстроенные Мотей по росту и умытые до скрипа. Мотя — в горшке, на руках у Тима, с венком из незабудок на листьях. Кеша — на плече у Тима, с красной ленточкой на шее.

Рэйнара не было. Рано утром он уехал к Каменному кругу — проверять поляны с сонником. С ним уехал Лукас. Агата сказала, что они вернутся к вечеру. И добавила, что это, может быть, даже к лучшему. «Рэй не любит торжественных встреч. У него от них уши болят. Все врут: “Как мы рады! Какая честь!” — а у него звенит».

Это были встречающие инспектора.

А ещё на площадь пришла Бруна.

Бруна — это отдельная история. Бруна Пешт, ныне жена капитана стражи Гуннара, булочница, главная сплетница и главная сваха Тихого Брода. Ей сорок шесть, у неё румяные щёки, пшеничные косы короной и голос, которым можно созывать коров с дальнего пастбища. Год назад она вышла замуж — после двадцати лет ожидания, пока Гуннар наконец решится заговорить, — и с тех пор считала себя главным в королевстве знатоком любви. А заодно — ответственной за то, чтобы все в Тихом Броде были так же счастливы, как она.

Особенно — я.

Потому что мой отец, мэтр Фабиан Гроссе, позавчера вечером имел неосторожность зайти к ней в пекарню за хлебом. И рассказать о женихе из Глинска. И попросить, чтобы она, Бруна, «встретила его по-человечески, с хлебом-солью, а то мы с Ильзой будем при инспекторе, а парень приедет, а его никто и не встретит».

Бруна пообещала. Бруна никогда не нарушает обещаний.

Она стояла посреди площади с огромным караваем на расшитом полотенце. На каравае была солонка. На Бруне — праздничное платье с маками и красные бусы. Рядом с ней стоял Гуннар, огромный и бородатый, в начищенной кольчуге, с маленьким Гансом на плече. Гансу был почти год. Он был рыжий, как отец, и громкий, как мать.

Вокруг Бруны собралась половина города. Потому что Бруна успела рассказать о женихе всем. Мельничихе. Жене Торвальда. Хромому Олафу. Йоргену из «Хромого гуся». Всем.

А весь город, в свою очередь, пришёл посмотреть на королевского инспектора и на жениха Ильзы Гроссе. Двух столичных — ну, почти столичных — птиц в одном дилижансе.

Такого развлечения в Тихом Броде не было с прошлой осени, когда у мельника сбежала корова и забрела в храм во время службы.

* * *

А меня на площади не было.

Я была в лаборатории.

Я знаю. Я обещала Агате быть на площади ровно в половине двенадцатого. Умытой, причёсанной, в синем платье, с улыбкой на лице. Я обещала. Честно.

Но в половине одиннадцатого мне вдруг пришло в голову, что синяя баночка, которую я сыпанула в огнегасящее зелье, могла быть не с медным купоросом, а с поташом. А если с поташом — то пропорции должны быть совсем другие. И если я сейчас быстренько это проверю, на маленькой ложечке, то, может быть, вспомню.

Я быстренько проверила.

Ложечка вспыхнула синим пламенем и прожгла мне рукав.

Поташ, значит, не поташ. Я потушила рукав в ведре, переоделась в запасное платье (не синее, а серое, рабочее, с заплаткой на локте), заколола волосы как попало (концы, кстати, опять опалились — они у меня вечно опалённые, я уже не обращаю внимания) и побежала на площадь.

Было без пяти двенадцать. Я опаздывала.

* * *

Дилижанс показался на северном тракте, когда я добежала до храма.

Огромный, пузатый, красный когда-то, а теперь облезлый до бурого. Четвёрка лошадей. Бородатый кучер на козлах. Он въехал на площадь, громыхая колёсами по булыжнику, и остановился у коновязи перед «Хромым гусем».

Толпа на площади ахнула и подалась вперёд.

Я протолкалась между мельничихой и женой Торвальда, вытянула шею и увидела, как дверца дилижанса открылась.

Первым вышел мужчина.

Высокий. Очень высокий — выше Гуннара, хотя и не такой широкий. Худощавый, прямой, как будто внутри у него был стальной стержень. Лет тридцати. В длинном дорожном плаще серо-голубого цвета, под которым виднелся безупречный тёмный сюртук и белоснежный шейный платок. Волосы — светлые, пепельные, коротко подстриженные и аккуратно зачёсанные назад. Лицо — узкое, с высокими скулами, прямым носом и твёрдо сжатым ртом. Чисто выбритое. Совершенно непроницаемое.

На носу у него сидели очки в тонкой золотой оправе. А в руке он держал книгу. Толстую, в коричневом переплёте. Заложенную пальцем.

Он спустился со ступеньки дилижанса, остановился, огляделся. Медленно. Внимательно. На площадь, на ратушу, на храм, на толпу. Его взгляд скользнул по нам всем — и ничего не выразил. Как будто он рассматривал не людей, а пункты в длинном списке.

Потом он снял очки, сложил их и убрал во внутренний карман. Глаза у него оказались зелёно-карие, как лесной орех. И холодные.

Толпа затихла.

— Батюшки, — прошептала рядом со мной жена Торвальда. — Какой.

— Какой, — эхом откликнулась мельничиха.

Я ничего не сказала. Я подумала: вот он. Инспектор. Сухой. Строгий. С книгой, куда записывает все ошибки. Точно таким я его и представляла. Только моложе. И выше. И… ну, честно говоря, гораздо красивее.

Сера мне в пробирку. Он нас закроет.

А потом из дилижанса вышел второй пассажир.

Он был маленький. Мне по плечо — а мне по плечо мало кто бывает. Круглый, мягкий, в коричневом сюртуке, который был ему тесен в плечах и широк в талии. Лет двадцати пяти. С круглым лицом, круглыми щеками и круглыми очками на носу. Тёмные волосы прилипли ко лбу — от жары или от волнения. Он прижимал к груди толстую кожаную папку, перевязанную бечёвкой. На папке крупными золотыми буквами было вытиснено: «ДОКУМЕНТЫ».

Он спрыгнул со ступеньки, споткнулся, чуть не упал, выронил папку, поймал её у самой земли, выпрямился, поправил очки, огляделся.

И увидел толпу.

Толпа смотрела на него. Его лицо медленно побелело. Потом покраснело. Потом снова побелело.

— Ой, — сказал он тоненько.

* * *

Дальше всё произошло очень быстро. Так быстро, что я до сих пор не понимаю, в какой момент можно было что-то исправить.

Бруна шагнула вперёд.

Она посмотрела на высокого, пепельного, красивого мужчину в серо-голубом плаще. Потом на маленького, круглого, перепуганного — с папкой «ДОКУМЕНТЫ».

И приняла решение.

Я знаю, как она его приняла. Она мне потом сама рассказала. Мой отец, когда описывал ей жениха, сказал: «Йохан пишет, что Отто — видный парень. Статный. Высокий. Образованный. Серьёзный». Йохан Бринк, как выяснилось, был очень любящим отцом. И немножко преувеличивал.

А Бруна поверила.

Видный. Статный. Высокий. Образованный. Серьёзный.

Она посмотрела на высокого — с книгой. Потом на маленького — с папкой «ДОКУМЕНТЫ», как у всех чиновников.

И двинулась к высокому. Как большой корабль под всеми парусами.

— Ну здравствуй, сынок! — громыхнула она так, что с крыши храма сорвались голуби. — Добро пожаловать в Тихий Брод!

И, прежде чем высокий успел хотя бы моргнуть, сунула ему под нос каравай.

Высокий посмотрел на каравай. На Бруну. Снова на каравай. Его лицо не изменилось. Совсем. Только брови чуть-чуть, едва заметно, поползли вверх.

— Простите, — сказал он. Голос у него был низкий, ровный, очень вежливый. С чёткой столичной выговоркой. — Вы, вероятно…

— Отламывай, отламывай! — велела Бруна. — И в соль макай! Так положено! На счастье!

Он отломил. Видимо, от неожиданности. Макнул в соль. Положил в рот. Прожевал.

— Вот! — просияла Бруна и обернулась к толпе. — Вот он! Жених! Ильзин! Отто! Из Глинска! Прошу любить и жаловать!

Толпа взорвалась.

— Жених!

— Ильзин жених!

— Ох, какой!

— Повезло девке!

— Совет да любовь!

— Горько! — заорал Хромой Олаф, хотя никакой свадьбы ещё не было.

— Рано! — крикнула на него мельничиха.

— А я заранее!

Высокий стоял посреди площади с куском каравая в руке. Вокруг него бушевал Тихий Брод. Жена Торвальда трясла ему руку. Мельник хлопал по плечу. Хромой Олаф пытался обнять. Йорген из «Гуся» кричал, что у него для жениха лучшая комната и бочка пива за счёт заведения.

Его лицо по-прежнему ничего не выражало. Ничего. Только глаза — зелёно-карие, холодные — медленно переходили с одного лица на другое. Внимательно. Изучающе.

А потом он нашёл в толпе меня.

Не знаю, как он понял, что это я. Может быть, по опалённым кончикам волос. Может быть, по заплатке на локте. Может быть, потому что я стояла с открытым ртом и выглядела так, будто меня ударили пыльным мешком.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно.

И чуть-чуть, едва заметно, приподнял одну бровь.

Как будто спрашивал: «Это вы?»

Я открыла рот, чтобы закричать: «Это не он! Это не жених! Это инспектор! Бруна, ты что, это же инспектор!»

И в этот момент с другой стороны площади раздался голос Агаты.

* * *

— Господин инспектор! — сказала Агата. Громко, звонко, торжественно. — Добро пожаловать в Тихий Брод! Агата Холт, директор Школы травников «Под полынью». Мы очень рады вас видеть!

Я обернулась.

Агата стояла перед маленьким, круглым человеком с папкой «ДОКУМЕНТЫ». С Ядей на руках, с орденом на груди, с улыбкой на лице. За её спиной — мой отец, мэтр Лейн, девять учеников, Мотя с Кешей.

Маленький человек смотрел на неё снизу вверх. Глаза за круглыми очками были огромными и совершенно безумными.

— Я… — сказал он. — Я… Я н-не…

— Вы, должно быть, устали с дороги, — продолжала Агата ласково. — Пять часов в дилижансе! Не волнуйтесь. Мы вас сейчас устроим, накормим, а проверку начнём, когда вы отдохнёте. Хоть завтра. Хоть послезавтра.

— Я… П-проверку? — пролепетал маленький человек.

— Конечно, проверку! — Мэтр Лейн шагнул вперёд, улыбаясь своей ослепительной улыбкой, и протянул руку. — Мэтр Виктор Лейн. Преподаватель алхимии. Тоже, можно сказать, человек Палаты. Очень приятно. Мы вас ждали.

Маленький человек машинально пожал протянутую руку. Папка «ДОКУМЕНТЫ» выскользнула у него из-под мышки. Мэтр Лейн подхватил её на лету.

— О, документы! — сказал он, взглянув на надпись, и с почтением вернул папку владельцу. — Целая папка. Вы основательно подготовились, господин инспектор.

— Я н-не… — Маленький человек побагровел. — Это… Это не… Я п-просто…

— Заикается, — шепнула мне на ухо мельничиха с глубоким сочувствием. — Бедный. От волнения, наверно. Столичные они все нервные.

— Мэтр Гроссе, — сказала Агата, обернувшись к моему отцу. — Вы ведь с господином инспектором уже переписывались? Насчёт программы по анатомии?

— Э-э… — сказал мой отец. Он смотрел не на маленького человека. Он смотрел через всю площадь — на высокого, пепельного, с караваем в руке, вокруг которого бушевала толпа. И лицо у моего отца было… очень растерянным. — Нет. То есть… Кажется. То есть…

Мой отец никогда не видел Отто Бринка. Ни разу в жизни. Он видел только Йохана, его отца, тридцать лет назад. А Йохан был — я вспомнила это с ужасом — высокий. Очень высокий. Худой. Светловолосый. Отец показывал мне миниатюру из их студенческих времён.

Мой отец посмотрел на высокого, пепельного, светловолосого — и, кажется, увидел в нём Йохана.

— Это он, — прошептал отец. — Это Йоханов сын. Вылитый. Ильза, смотри! Вылитый отец!

— Папа, нет, это не…

— Отто! — закричал отец через всю площадь и замахал руками. — Отто! Мальчик мой! Иди сюда!

Высокий обернулся на голос.

Посмотрел на моего отца. На меня рядом с ним. На Агату и мэтра Лейна, окруживших маленького человека с папкой. На маленького человека, который смотрел на высокого через всю площадь с выражением утопающего, увидевшего на берегу соломинку.

И я увидела — клянусь всеми колбами нашей лаборатории, я увидела, — как в его зелёно-карих глазах что-то мелькнуло. Быстро. Почти незаметно.

Понимание.

Он понял. Всё. Сразу. Что его принимают за жениха. А маленького — за инспектора. Что вся площадь, весь город, директор школы, учитель алхимии и мой собственный отец — все ошиблись. Одновременно. В одну секунду.

И он мог это исправить. Одним словом. «Простите, вы ошибаетесь. Я — инспектор Палаты травников. А вот это — ваш жених».

Он открыл рот.

Помолчал.

И закрыл.

* * *

Он ничего не сказал. Ни-че-го. Ни «да», ни «нет». Ни «я Отто», ни «я не Отто». Он просто стоял, держа в руке кусок каравая, и молчал.

А потом — медленно, вежливо, безупречно — поклонился. Моему отцу. Мне. И — чуть заметно — маленькому человеку с папкой на другом конце площади.

Маленький человек смотрел на него с таким ужасом, будто высокий только что прыгнул в колодец.

— Мэтр Гроссе, — сказал высокий, подойдя к нам. Голос его был ровным и учтивым. — Рад знакомству. — Он повернулся ко мне. Посмотрел на меня сверху вниз. На мои опалённые волосы. На заплатку. На пятно копоти на щеке, о котором я только сейчас вспомнила. — А вы, должно быть…

— Ильза, — сказала я. Голос у меня сел. — Ильза Гроссе.

— Ильза Гроссе, — повторил он. Как будто записывал. — Зельевар.

Это был не вопрос.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

Он чуть заметно повёл взглядом. На мой прожжённый рукав. На пятно копоти. На ожог-звёздочку на запястье — старый, давно заживший, но заметный.

— Догадался, — сказал он.

— Отто, мальчик мой! — Отец схватил его руку и затряс так, что, кажется, чуть не оторвал. — Как доехал? Как отец? Как Йохан? Ты же вылитый он, вылитый! Ильза, посмотри, правда вылитый?

— Мэтр, — сказал высокий вежливо, высвобождая руку. — Я хотел бы…

— Потом, всё потом! — Отец уже тащил его за собой, сквозь толпу. — Сначала домой! Хельга обед приготовила! Ильза, пойдём! Пойдём же!

Высокий бросил на меня через плечо взгляд. Короткий. Непроницаемый.

И пошёл за моим отцом.

Я стояла посреди площади.

Справа от меня Бруна принимала поздравления — «Я сразу поняла! Сразу! Статный, видный! Как Фабиан и говорил!». Слева мельничиха утирала слёзы. Где-то сзади Хромой Олаф снова пытался кричать «горько».

А на другом конце площади Агата с Ядей на руках, мэтр Лейн, девять учеников, Мотя и Кеша уводили к школе маленького, круглого человека в очках. Он шёл между ними, прижимая к груди папку «ДОКУМЕНТЫ», и оглядывался. Всё время оглядывался. На высокого, которого уводил мой отец.

Как утопающий, у которого из рук вырвали соломинку.

— Агата! — крикнула я. — Агата, подожди!

Но Агата не услышала. Она уже сворачивала за угол храма.

Зато услышала Мотя.

Она повернулась в горшке — Тим нёс её последним, замыкая процессию. Посмотрела на меня. Потом — через площадь — на высокого, которого уводил мой отец. Её крошечные глазки-бусинки сощурились.