Тёща в Дубае

Коля сел.

Коленки упёрлись в переднее кресло. Коля — метр девяносто. Ноги — длинные. Он сложился, как перочинный нож.

— Коля, тебе удобно?

— Ну, — сказал Коля.

Это «ну» значило — «нет, но я не скажу».

Стюардесса — тоже в красной шапочке, тоже с платочком, — подошла. Посмотрела на Колины коленки.

Ушла.

Вернулась через минуту. С другой стюардессой.

Они что-то сказали друг другу. Не по-русски. Посмотрели на Колю. На его коленки. На валенки.

И одна сказала, по-русски, медленно, старательно:

— Сэр. Пожалуйста. Пересаживаться. Там. Больше. Места. Для ноги.

И показала вперёд. На ряд у выхода. Где перед креслами — пустое место. Метр. Как у нас в избе между печкой и лавкой.

Коля посмотрел на ряд.

Потом — на меня.

— А Галя? — сказал он.

Стюардесса посмотрела на меня.

— Мадам — тоже, — сказала она. — Двоих. Свободно.

Мы пересели.

Коля вытянул ноги. Во весь рост. В валенках.

Закрыл глаза.

— Ну, — сказал Коля.

Это было — «спасибо».

Стюардесса поняла. Я видела. Она улыбнулась.

* * *

Взлетали мы — я не помню как.

Нет — помню. Помню, как самолёт поехал. Медленно. Потом — быстрее. Потом — так быстро, что меня вдавило в кресло, как будто кто-то сел мне на грудь. Помню, как задрожало всё. Как загудело. Как будто тысяча тракторов разом.

Помню, как я схватила Колю за руку.

И помню, как Коля — не отнял.

А потом — пол ушёл.

Вниз.

И всё — стало тихо. Мягко. Как в лодке на Кочке, когда отталкиваешься от берега.

Я открыла глаза.

Посмотрела в окно. Окошко — круглое, маленькое. Ну — не очень маленькое. С тарелку.

Внизу была Москва.

Белая. В снегу. С тысячами крыш, дорог, машин — крошечных, как муравьи. С рекой — серой, извилистой. С лесами — тёмными, бархатными. С огоньками.

Она уходила вниз.

Всё дальше.

Всё меньше.

Потом пришли облака.

Белые. Пушистые. Как снег на горке у церкви. Как вата. Самолёт вошёл в них — и в окошке стало белым-бело. Ничего не видно.

А потом — вышел.

Над.

И я увидела.

* * *

Солнце.

Огромное. Яркое. Золотое. Над облаками было — солнце. Там, внизу, в Москве, был серый декабрь, снег, сумерки в десять утра. А тут — солнце. Как в июле. Небо — синее-синее, такое синее, какого я никогда не видела. А под нами — облака. До самого горизонта. Белые. Сияющие. Как поле. Как Кочкинский луг зимой, когда солнце после метели и всё — блестит.

Только — сверху.

Я смотрела.

Коля рядом со мной — тоже наклонился. Посмотрел. В моё окошко. Через моё плечо.

Долго.

Молчал.

Я чувствовала его дыхание. У себя на щеке. Тёплое. Пахнущее карамелькой «Барбарис» — у него в кармане их три, их не отобрали.

— Галя, — сказал Коля. Тихо.

— Что?

Коля молчал.

Долго.

— Мы ж с тобой, — сказал он, — в восемьдесят шестом мечтали. На Кочке. Помнишь? Лежали на берегу. На траве. Смотрели на облака. Ты говорила — «вот бы посмотреть, что там, сверху».

Я помнила.

Я не знала, что он помнит.

Мы лежали на берегу Кочки. Июль. Сенокос. Я — в синем купальнике с белыми горошинами. Он — в тех самых трусах, дырявых. Над нами — облака. Белые. Он сказал — «Галя, выходи за меня». А я смотрела на облака и сказала — «вот бы посмотреть, что там, сверху». И только потом — «выйду».

— Вот, — сказал Коля. — Сверху.

Я смотрела на облака.

На солнце.

На синее небо.

Сорок лет.

Сорок лет — и он помнил.

Я не заплакала.

Ну — заплакала. Пятый раз. Нет, шестой. Нет — я сбилась со счёту.

Коля сжал мою руку.

Не отпускал.

Пять часов.

* * *

Еду принесли через час.

Стюардесса — та, что пересадила нас, — катила тележку. Остановилась у нас. Улыбнулась.

— Чикен ор фиш? — сказала она.

— Что?

— Курица или рыба, — сказал Коля.

Я подумала.

— А можно — и то, и другое? — спросила я.

Стюардесса посмотрела на меня. Не поняла.

Я показала. Два пальца. И — на тележку. На обе кастрюльки.

Стюардесса подумала. Посмотрела по сторонам.

И дала — обе.

Курица была с рисом. В остром соусе. Жёлтом. Я такого не ела никогда. Обожгла язык — как будто перца целую горсть положили. Коля съел свою, не моргнув.

Рыба — с картошкой. Белая, нежная. Хорошая. Я подумала — Коля такую в Кочке не поймает.

Коля попробовал рыбу. Пожевал.

— Морская, — сказал он. — Не наша. — Пауза. — Но — ничего.

Хлеб — булочка. Маленькая. Тёплая. Масло — в крошечной коробочке. Салат — какие-то листья, помидоры-черри, оливки. Десерт — пирожное. Сладкое-сладкое, с орехами, с мёдом. Арабское, наверное.

Я съела всё.

А булочку и масло завернула в салфетку. И положила в сумку.

На всякий случай.

Коля посмотрел на меня.

— Галя, — сказал он.

— Что? Вдруг там есть нечего.

— Галя, там Светка.

— Вот Светке и отдам, — сказала я.

* * *

Туалет был — отдельная история.

Я его искала двадцать минут. Нашла. Вошла. Закрыла. Повернула задвижку. Загорелась лампочка.

Внутри было — как в шкафу. Маленьком. Всё — блестит. Всё — пластиковое. Раковина — с ноготок. Кран — без ручки.

Как он открывается?

Я стояла над раковиной.

Тянула кран. Нажимала. Крутила. Стучала.

Ничего.

Потом — случайно — поднесла руки.

И кран сам зашумел.

Я отпрыгнула. Стукнулась спиной о дверь.

Вода текла.

Я поднесла руки ещё раз. Осторожно.

Вода текла.

Убрала руки.

Вода перестала.

Поднесла.

Течёт.

Убрала.

Перестала.

Я стояла в туалете самолёта, на высоте десять тысяч метров, над облаками, и смеялась. Вслух. Одна. Как дура.

Потом нажала на кнопку — смыв.

Унитаз взревел. Как трактор. Как будто его засасывает в небо.

Я выскочила из туалета.

Коля сидел у прохода. Смотрел на меня.

— Ну? — сказал Коля.

— Коля, — сказала я. — Там кран — сам.

— Знаю, — сказал Коля.

— Откуда?

— Я там был, — сказал Коля. — Полчаса назад. Пока ты спала.

— И как ты?

Коля помолчал.

— Я руками махал, — сказал Коля. — Минут пять. Как дирижёр.

Мы посмотрели друг на друга.

И засмеялись. Оба. На весь самолёт.

Стюардесса в проходе обернулась. И тоже засмеялась. Не зная над чем.

* * *

А потом — стемнело.

Сразу. Как будто кто-то выключил свет. Мы летели навстречу ночи — Светочка потом объяснила, что там, в Дубае, на час позже, нет, на час раньше, нет — неважно.

За окном — тьма.

Потом — огни.

Сначала — редкие. Кучками. Как деревни. Как наши Кочки, Малые Кочки, Судиславль, если смотреть с горки зимой ночью.

Потом — больше.

Потом — я прижалась к окошку.

Внизу была — не тьма.

Внизу было — золото.

Как будто кто-то взял огромный мешок золотого песка и рассыпал. По чёрной земле. Неровно. Щедро. Широкими горстями. Полосами. Узорами. Звёздами.

А у самого края — где земля кончалась и начиналась вода — золото обрывалось. Ровной линией. И за ней — чернота. Море.

А посреди золота — свет. Белый. Яркий. Высокий. Как свеча. Как игла.

Он торчал из золотого песка — тонкий, сверкающий, в самое небо.

— Коля, — сказала я. Шёпотом. — Коля. Смотри.

Коля наклонился.

Посмотрел.

Долго.

— Ну, — сказал Коля.

И я поняла, что это «ну» я тоже никогда раньше не слышала.

Это было «ну» человека, который сорок лет смотрел на облака с берега Кочки, — и вдруг увидел, что там, сверху.

И что там, внизу.

Голос из-под потолка сказал что-то по-английски. Потом — по-арабски. Потом — по-русски, с акцентом, медленно:

— Дамы и господа. Наш самолёт… начинает снижение… в аэропорт… Дубай. Температура… в Дубае… двадцать… четыре… градуса.

Двадцать четыре.

Я посмотрела на себя.

На шубу. На валенки.

На Колю — в валенках и в ватнике.

Коля посмотрел на меня.

— Галя, — сказал он. — А шубу-то ты зря.

— Ночью, — сказала я. — Ночью может быть холодно.

Коля ничего не сказал.

Только усы — дрогнули.

Глава 5.

В которой нас досматривают

Шубу я сняла через сорок шагов.

Мы вышли из самолёта — не по лесенке, как в кино, а по коридору, такому, знаешь, гармошкой, прямо из двери самолёта в здание, — и меня обдало.

Не жаром. Нет. Внутри было прохладно. Кондиционеры. Светочка предупреждала. Но сквозь этот холодок — откуда-то, из щелей, из-под пола гармошки — пробивался другой воздух. Тёплый. Влажный. Густой. Пахнущий морем, керосином и чем-то сладким, как цветы, которых я не знаю.

Двадцать четыре градуса.

В десять вечера.

Двадцать шестого декабря.

Я шла в шубе поверх пальто, в валенках, в платке бабки Нюры — я его надела ещё в самолёте, когда начали снижаться, чтобы не обижать арабов, — и чувствовала, как по спине течёт.

На сороковом шаге я остановилась. Сняла шубу. Сняла пальто. Осталась в кофте.

На восьмидесятом — сняла кофту.

Коля шёл рядом. В ватнике. В валенках. Молча. Потел — я видела, — но молчал.

— Коля, — сказала я. — Сними ватник.

— Не сниму.

— Коля, тебе жарко.

— Не жарко.

— Коля, у тебя с усов капает.

Коля потрогал усы. Мокрые.

— Ватник не сниму, — сказал он. Твёрдо.

Я не поняла почему.

Потом — вспомнила. Подкладка. Слева. Зашитая. Через край. Неуклюже.

Я ничего не сказала.

* * *

Аэропорт был — как Москва. Только больше.

И — золотой.

Ну, не совсем. Но много золота. Колонны — как пальмы, золотые, до самого потолка. Пол — мраморный, блестящий, в нём всё отражается, как в Кочке весной. Потолок — высоко-высоко, стеклянный, белый. Люди — тысячи. Всех цветов. Всех языков. В белых длинных рубахах до пят — мужчины, и на головах у них — белые платки с чёрными обручами. В чёрных длинных платьях — женщины, с закрытыми головами, некоторые — с закрытыми лицами, только глаза видно. В шортах и майках — туристы. В сари — индийские женщины, яркие, как цветник. В пиджаках — с портфелями. С детьми. С колясками. С тележками.

Мы шли за людьми из нашего самолёта. Куда они — туда и мы.

Долго. Коридоры. Эскалаторы. Поезд — да, поезд, маленький, без машиниста, внутри аэропорта, нас посадили и повезли, Коля вцепился в поручень и не отпускал. Ещё коридоры.

И — будки.

Паспортный контроль.

Длинный ряд. Стекло. За стеклом — мужчины в белых рубахах и белых платках с чёрными обручами. Арабы. Настоящие. Как на картинке в учебнике у Светочки — «Жители пустыни».

Наша очередь.

Я подошла первая. Дала паспорт.

Араб за стеклом — молодой, с короткой чёрной бородкой, с усталыми глазами — взял паспорт. Открыл. Посмотрел на фотографию. На меня.

На мою голову. На платок бабки Нюры. Оренбургский. Пуховый. Белый.

Брови у него — поднялись.

Чуть-чуть.

— Рашша? — сказал он.

— Россия, — сказала я. — Кострома. Большие Кочки.

Араб помолчал.

Потом показал на какую-то штуку перед будкой. Чёрную. С окошком. Как фотоаппарат.

— Лук, — сказал он. — Хиа.

— Что?

— Смотри, — перевёл Коля. Сзади. — Туда.

Я посмотрела.

В окошке что-то мигнуло. Красным.

Я отпрыгнула.

— Коля! Меня просвечивают!

— Глаз фотографируют, — сказал Коля. — Светка писала.

— Зачем?!

— Чтоб узнать.

— Меня?!

— Тебя.

Араб за стеклом смотрел на нас. На меня — отпрыгнувшую. На Колю — в ватнике.

И — я видела — у него дрогнули губы. Под бородкой.

Он показал ещё раз на окошко. Мягче.

— Плиз, мадам, — сказал он. — Лук. Ван момент.

Я подошла. Посмотрела в окошко.

Мигнуло.

Я не отпрыгнула. Только зажмурилась. На секунду.

Араб что-то нажал. Посмотрел в свой экран. Взял печать.

Хлоп.

Вторая печать. В моём паспорте. Вторая — за один день.

Он протянул мне паспорт.

И ещё — маленький пакетик. Пластиковый. С какой-то карточкой внутри. Синей. С надписью.

— Сим-карт, — сказал араб. — Фри. Гифт. Велком ту Дубай.

— Что он говорит?

— Говорит — подарок, — сказал Коля. — Симка. Бесплатно. Добро пожаловать.

Я смотрела на пакетик.

Потом — на араба.

— Спасибо, — сказала я. По-русски. — Спасибо, сынок.

Араб посмотрел на меня.

На платок бабки Нюры.

— Ю ар велком, мама, — сказал он.

«Мама».

Он сказал — «мама».

Я чуть не заплакала.

Не заплакала. Я уже устала. Я сорок раз за неделю плакала.

Но — чуть.

* * *

Чемодан приехал через полчаса.

Мы стояли у ленты. Лента ехала — кругами — и на ней ехали чемоданы. Чёрные. Синие. Серые. Сотни. Все одинаковые.

И — красный.

Его было видно — издалека. Как пожарную машину. Как помидор на снегу. Люди оборачивались.

— Вот, — сказала я Коле. — А ты говорил — «он красный».

— Ну, — сказал Коля.

И снял чемодан с ленты. Одной рукой. Тридцать килограммов. Он сорок лет мешки с картошкой носит.

Сумка с банками — тоже приехала. Целая. Я проверила — ощупала. Ничего не разбилось. Колины кальсоны выдержали.

Сумка-холодильник с пельменями — приехала. Холодная. Шишкина не обманула.

А баяна — не было.

Лента ехала. Кругами. Чемоданы кончились. Люди разошлись.

Баяна — не было.

Коля стоял у ленты. В ватнике. С пустыми руками.

Лицо у него было — я такое видела один раз. Когда Светочка в три года потерялась на ярмарке в Судиславле. На двадцать минут. Её нашли у карусели — она каталась на лошадке и смеялась. А Коля эти двадцать минут бегал по ярмарке — вот с таким лицом.

— Коля, — сказала я. — Он — негабаритный. Светочка писала. Он отдельно выдаётся. В другом месте.

Коля не ответил.

— Коля!

Коля медленно повернулся.

— Где? — сказал он.

* * *

Баян нашёлся в углу.

У специальной стойки. «Oversized baggage». Стоял — один. Чёрный футляр. Потёртый. С ремнями. С медными застёжками.

Рядом с ним стоял человек. В синей форме. Индиец, наверное. Смуглый, маленький, с аккуратными усиками. Смотрел на футляр. С интересом.

Коля подошёл.

Индиец посмотрел на него. На ватник. На валенки. На усы.

На баян.

— Ю? — сказал индиец. И показал на футляр.

— Я, — сказал Коля.

— Вот ис ит? — спросил индиец. — Гитар?

— Баян, — сказал Коля.

— Бая-н, — повторил индиец. Старательно. — Бая-н. Мьюзик?

— Музыка, — сказал Коля.

Индиец посмотрел на футляр. На Колю. Опять на футляр.

И сделал жест. Руками. Как будто растягивал меха. Вопросительно. Мол — так?

Коля смотрел на него.

Секунду.

Потом — молча — расстегнул медные застёжки. Открыл футляр. Достал баян. Прямо там. В зале выдачи негабаритного багажа. В аэропорту Дубая. В десять сорок вечера.

Развёл меха.

И сыграл.

Не песню. Не мелодию. Просто — аккорд. Один. Большой, широкий, мажорный. Как будто кто-то распахнул окно в июне.

Аккорд прокатился по залу. Ударился в мраморный пол. В стеклянный потолок. В золотые колонны.

Люди обернулись. Все. Человек тридцать, кто был в зале. Женщины в чёрном. Мужчины в белом. Туристы в шортах. Уборщик с тележкой.

Индиец — стоял с открытым ртом.

Коля сложил меха.

Убрал баян в футляр. Застегнул.

— Мьюзик, — сказал Коля. Индийцу.

Индиец медленно закрыл рот.

Потом — поднял руки. И захлопал. Сам. Один.

И весь зал — тридцать человек — захлопал вместе с ним.

Коля взял футляр. Повесил на плечо. На ватник.

— Ну, — сказал он мне. — Пошли.

Я пошла.

Я сорок лет за ним иду.

Иногда — с открытым ртом. Как этот индиец.

* * *

Таможня была — последняя.

Мы её почти прошли. Почти. Там — зелёный коридор, «нечего декларировать», и все идут через него, не останавливаясь. Мы тоже пошли. Мне Светочка написала — «мам, идите через зелёный, у вас ничего такого нет».

У нас ничего такого не было.

Мы шли через зелёный.

С красным чемоданом.

И тут — собака.

Маленькая. Рыжая, с белым, с длинными ушами. Как у нашей Шишкинской Жульки, только умнее. На поводке. Поводок держал мужчина — в синей форме, в фуражке, высокий, серьёзный.

Собака шла вдоль людей. Нюхала. Чемоданы. Сумки. Ноги.

Дошла до нас.

Понюхала Колины валенки. Чихнула.

Понюхала сумку-холодильник. Задумалась.

Понюхала красный чемодан.

И — села.

Прямо перед ним. Хвост — по полу. Глаза — на меня. Уши — торчком.

Мужчина в фуражке остановился.

Посмотрел на собаку. На чемодан. На меня.

— Мэм, — сказал он. — Плиз. Ю бэг. Он зе тэйбл.

— Что?

— Чемодан, — сказал Коля. Тихо. — На стол. Открыть.

Я посмотрела на собаку.

Собака смотрела на меня. Не отрываясь. С обожанием. Как Зорька смотрит, когда я ей хлеба с солью несу.

Я знала, что она учуяла.

Сало.

Зашитое в наволочку. В пергаменте, в газете, в целлофане.

Я знала, что учуяла. Я сама его солила. С чесночком. С перцем. С лавровым листом. Три куска. С прослойкой.

Нашего Борьки.

* * *

Чемодан открыли на столе.

Прямо в зале. На металлическом столе. При всех.

Мужчина в фуражке — и ещё один, постарше, полный, с седыми висками, тоже в синем — вынимали всё. По одному. Аккуратно. Раскладывали на столе.

Свитера. Колины кальсоны. Банки — завёрнутые в кальсоны. Банку груздей. Банку капусты. Банку помидоров. Варенье — малиновое, брусничное, вишнёвое, земляничное. Мёд. Грибы на бечёвке. Мой синий купальник — мужчина в фуражке развернул его, посмотрел, покраснел и быстро свернул обратно. Шляпа. Парео. Фламинго — сдутое. Коля посмотрел на фламинго. Потом — на меня. Ничего не сказал.

И — наволочка.

Белая. В цветочек. Зашитая крестиком.

Пахнущая.

Собака у стола — встала. Хвост — ходуном.

Мужчина постарше взял наволочку. Пощупал. Понюхал.

Посмотрел на меня.

— Мэм, — сказал он. — Вот ис зис?

Я открыла рот.

Закрыла.

Я не знаю, как по-английски «сало».

Я вообще по-английски знаю только «хеллоу», «сэнк ю» и «Джон Дир» — с Колиного трактора.

— Это — сало, — сказала я. По-русски. Громко. Как будто громко — понятнее.

Мужчина посмотрел на меня.

— Са-ло? — повторил он.

— Сало, — сказала я. — Наше. Домашнее. С чесночком.

Мужчина постарше посмотрел на мужчину в фуражке. Мужчина в фуражке пожал плечами.

Тогда мужчина постарше достал из кармана ножик. Маленький. Аккуратно подпорол шов на наволочке. Мой крестик. Сорок лет фельдшером — я так раны шила.

Развернул целлофан. Газету. Пергамент.

Сало лежало на металлическом столе.

Розовое. С прослойкой. В соли. С чесночком.

Пахло — на весь зал.

Собака — завыла. Тоненько. Счастливо.

Мужчина постарше посмотрел на сало.

Долго.

Потом поднял на меня глаза.

— Мэм, — сказал он. Мягко. — Ис зис… порк?

Я не поняла.

— Свинина, — сказал Коля. Сзади. — Он спрашивает — свинина?

Я посмотрела на сало.

— Нет, — сказала я. — Нет, это не свинина! Это — сало!

* * *

Нас отвели в комнату.

Не в тюрьму. Нет. Просто — в комнатку. Сбоку. С белыми стенами, с кондиционером, со столом и с тремя стульями. Нас посадили. Меня и Колю. С салом на столе — его принесли за нами, на подносе. С собакой — она пришла сама, поводок волочился. Села у моих ног. Положила голову мне на валенок.

Мужчина постарше ушёл.

Вернулся через пять минут.

С девушкой.

Молоденькая. Лет двадцати пяти. В синей форме. Лицо — круглое, скуластое, с узкими тёмными глазами. Волосы — чёрные, гладкие, в пучке.

— Здравствуйте, — сказала девушка. По-русски. Чисто. С лёгким акцентом. — Меня зовут Айгерим. Я из Казахстана. Я работаю в аэропорту. Я переведу.

Я чуть не бросилась ей на шею.

— Айгерим! — сказала я. — Деточка! Скажи им! Скажи — это не свинина! Это — сало!

Айгерим посмотрела на сало.

На меня.

Губы у неё — дрогнули.

— Апа, — сказала она. Мягко. — Апа. Сало — это свинина.

— Нет, — сказала я. — Свинина — это мясо. А сало — это сало.

Айгерим посмотрела на мужчину постарше. Сказала ему что-то по-английски. Длинное. Он слушал. Кивал. Потом сказал что-то в ответ.

Айгерим повернулась ко мне.

— Апа, — сказала она. — Он говорит — в Эмиратах свинину ввозить нельзя. Совсем. Даже немножко. Даже своё. Даже с чесночком. — Пауза. — Он говорит — простите.

Я смотрела на сало.

Наш Борька.

Коля его кормил полгода. Картошкой. Комбикормом. Хлебом. Коля с ним разговаривал. Коля его звал «Борис Николаевич». Коля потом три дня не ел, когда…

Ну, неважно.

Сало лежало на подносе.

Розовое. С прослойкой.

— А куда его? — сказала я. Тихо. — Выбросят?

Айгерим спросила.

Мужчина постарше подумал.

Посмотрел на меня. На мой платок. На Колю — в ватнике, молчаливого, огромного, с баяном на плече.

На собаку — она так и лежала у меня на валенке.

И сказал что-то. Длинное. Медленно.

Айгерим слушала. И улыбалась.

— Апа, — сказала она. — Он говорит — выбрасывать не будут. Есть — камера хранения. Для запрещённых вещей. Его положат туда. В холодильник. Запечатают. Дадут вам квитанцию. А когда вы будете улетать — домой — заберёте. В аэропорту. Перед вылетом.

Я смотрела на неё.

— Он полетит обратно? — сказала я.

— Полетит обратно, — сказала Айгерим.

— Сало?

— Сало, апа.

Я посмотрела на сало.

Потом — на Колю.

Коля смотрел на сало. Тоже. Долго.

— Ну, — сказал Коля. — Хоть Дубай посмотрел.

Айгерим перевела.

Мужчина постарше — засмеялся. Громко. Хлопнул себя по коленям. Мужчина в фуражке — тоже. Айгерим закрыла рот рукой.

А собака у меня на валенке — вздохнула. Глубоко. Как будто расставалась навсегда.

* * *

Пельмени — пропустили.

Айгерим спросила — «а это что?» Я сказала — «пельмени». Айгерим спросила — «с чем?» Я сказала — «с говядиной и с лучком». Айгерим перевела. Мужчина постарше открыл сумку-холодильник, понюхал. Подумал. Посмотрел на меня.

— Биф? — спросил он.

— Говядина, — сказала я. Твёрдо. — Зорькин бычок. Прошлого года. Чистая говядина.

Это была правда.

Я свинину в пельмени не кладу. Никогда. Меня бабушка учила — «пельмени, Галя, только из говядины, и чтоб с луком, а свинину — это для котлет». Сорок лет — только говядина.

Повезло.

Мужчина постарше закрыл сумку. Кивнул.

— Окей, — сказал он.

Банки — пропустили. Варенье — пропустили. Мёд — пропустили. Грибы — пропустили, только мужчина в фуражке долго нюхал связку и что-то спрашивал у Айгерим, а Айгерим объясняла, что это — «мушрумс», «драй», «фром форест», и он кивал, и нюхал ещё.

Колин нож — в чемодане, подарок жениху, — посмотрели. Подержали в руках. Мужчина постарше провёл пальцем по берестяной ручке. Сказал что-то.

— Он говорит — хорошая работа, — перевела Айгерим. — Кто делал?

— Он, — сказала я. И показала на Колю.

Мужчина постарше посмотрел на Колю.

Долго.

Протянул ему руку.

Коля пожал.

Ничего не сказали оба. Ни слова. Они на разных языках молчали — одинаково.

* * *

Нам дали квитанцию.

На сало.

Бумажку. С печатью. С номером. С надписью по-английски и по-арабски. Айгерим перевела: «Продукт животного происхождения. Одна единица. Хранение до 08.01.2027».

Я сложила квитанцию вчетверо. И положила в бюстгальтер. В кармашек. Рядом с долларами.

Самое надёжное место. Туда даже фашист не полезет.

Айгерим проводила нас до выхода. До самых дверей. Шла рядом. Катила наш чемодан — сама предложила.

У дверей остановилась.

— Апа, — сказала она. — А можно — спросить?

— Спрашивай, деточка.

— Вы к кому прилетели?

— К дочке, — сказала я. — Светочке. Она тут директор. По мероприятиям. В гостинице. — Я помолчала. — И у неё — жених. Мы знакомиться.

Айгерим улыбнулась.

— Апа, — сказала она. — У меня мама такая же. В Шымкенте. — Пауза. — Она мне тоже на Новый год казы хотела привезти. Конскую колбасу. Я ей сказала — мама, не вези, отберут. А она всё равно везла. Отобрали.

— А она?

— А она сказала — «ну и пусть, зато я тебя увидела».

Айгерим наклонилась. И быстро обняла меня. Крепко. По-нашему.

— С Новым годом, апа, — сказала она.

И ушла.

Обратно. В аэропорт. Катя пустую тележку.

А я стояла у дверей. С квитанцией в бюстгальтере.

И думала, что за один вечер в Дубае меня назвали «мамой» два раза. Араб на паспортном контроле. И казашка с таможни.

А до этого — двенадцать лет — только Светочка.

По телефону.

С горки.

* * *

Двери раздвинулись.

Сами. Как в самолётном кране.