Тёща в Дубае

* * *

В Кострому мы поехали двадцатого.

На автобусе. В семь утра. С остановками в Судиславле, в Шемятине и у Бабкиной сторожки. Бабка с козой вышла. Как всегда.

Коля всю дорогу молчал. Смотрел в окно. На снег. На леса. На деревни.

Я — держала сумку. С деньгами. Ста шестьюдесятью двумя тысячами плюс моими тридцатью восемью. Двести тысяч. Я такие деньги в руках держала первый раз в жизни. Мне казалось, что весь автобус знает, что у меня в сумке. Что вон тот мужик в ушанке — знает. И вон та тётка с курами. И шофёр.

Коля сказал — «Галя, не дёргайся». Я сказала — «я не дёргаюсь». Коля сказал — «ты сумку двумя руками держишь, как утопающий — бревно».

Я держала двумя руками.

* * *

В банке нам поменяли.

Это было — как в кино. Окошко. Стекло. Девушка за стеклом — молоденькая, накрашенная, с ногтями — смотрела на нашу пачку рублей, на нас, на Колины усы, на мои валенки.

— На что меняете? — спросила она.

— На доллары, — сказала я. — Мы в Дубай едем.

Девушка подняла глаза.

— Куда?

— В Дубай, — сказала я. Громко. Гордо. — К дочке. На Новый год. Она там директор. И у неё жених. Бизнесмен.

Девушка посмотрела на Колю.

Коля стоял рядом. В ватнике. В ушанке. С усами в инее. Молча.

— Хорошо, — сказала девушка. Медленно. — Доллары.

И отсчитала.

Долларов было — немного. Тонкая пачка. Зелёные. Шершавые. Пахнут не так, как наши. Наши пахнут — как кошелёк. А эти — как типография.

— И всё? — сказала я.

— И всё, — сказала девушка.

— Это — двести тысяч?

— Это — двести тысяч, — сказала девушка. — По курсу.

Я смотрела на пачку. Тонкую. Как пирог у Любы, когда она экономит тесто.

— Коля, — сказала я. — Это — всё?

Коля взял пачку. Посмотрел. Положил во внутренний карман ватника.

— Ну, — сказал Коля.

* * *

Потом — чемодан.

У нас чемодана не было. Никогда. Мы никуда не ездили. Была сумка — клетчатая, клеёнчатая, огромная, с которой я в восемьдесят девятом ездила в Москву на курсы. Она с тех пор на чердаке. Её мыши погрызли.

Мы пошли на рынок. На центральный. Там, в торговых рядах, где раньше были купеческие лавки, теперь продают всё. Китайское. От носков до холодильников.

Чемоданов было — сто. Разные. Большие, маленькие, твёрдые, мягкие, на колёсиках, без колёсиков. Чёрные, синие, серые.

И красный.

Один. Огромный. Ярко-красный. Как пожарная машина. На четырёх колёсиках. С ручкой, которая выдвигается.

— Этот, — сказала я.

— Галя, — сказал Коля. — Он — красный.

— Я вижу, что красный.

— Его ж видно будет. Издалека.

— Вот и хорошо, — сказала я. — Не потеряется.

Коля посмотрел на продавца. Продавец — мужчина восточный, усатый, весёлый — развёл руками.

— Хороший выбор, хозяйка, — сказал он. — Красный — к удаче. К деньгам. К любви.

— Сколько? — сказала я.

Продавец назвал.

Я ахнула.

И начала торговаться.

* * *

Я торгуюсь сорок лет.

На рынке в Судиславле. В Костроме. С цыганами, которые раз в год приезжают в Кочки менять кастрюли на картошку. С трактористами, которые просят спирту из ФАПа. С Колей, который не хочет надевать шарф. С Любой — за каждую булку, хотя Люба мне всё равно отдаёт за полцены.

Я торгуюсь — как дышу.

Через двадцать минут красный чемодан стоил вдвое меньше. И к нему прилагались: замочек, бирка, ремень для чемодана, маленькая подушка для шеи (продавец сказал — «для самолёта, хозяйка, там шея затекает») и пакет мандаринов.

Продавец вытирал лоб.

— Хозяйка, — сказал он. — Хозяйка, вы где так научились?

— В Больших Кочках, — сказала я.

— Хозяйка, — сказал продавец. — Вы в Дубае — всех разорите.

Коля рядом со мной хмыкнул в усы.

Это был первый раз, когда он засмеялся с того вечера, как я ему сказала.

* * *

Купальник я покупала одна.

Коле сказала — иди, посиди в машине. Машины у нас не было, мы на автобусе. Коле сказала — иди, посиди на лавочке. Коля сел на лавочку у торговых рядов и сидел. С красным чемоданом. Как памятник.

Магазин был — в подвальчике. «Всё для пляжа». Зимой. В Костроме. В декабре. Я сначала думала — закрыт. Нет — открыт. Внутри — тепло, светло, на вешалках — купальники, парео, шляпы с полями, надувные круги в виде фламинго.

За прилавком — девица. Лет двадцати. С розовыми волосами. С кольцом в носу. Как у быка.

— Здрасьте, — сказала девица. — Вам что?

— Купальник, — сказала я.

Девица посмотрела на меня. На шубу. На шапку. На валенки.

— Вам? — спросила она.

— Мне.

— Для бассейна?

— Для моря, — сказала я. — Мы в Дубай едем.

Девица посмотрела на меня ещё раз.

Потом улыбнулась. Широко. Кольцо в носу заблестело.

— Ой, — сказала она. — Ой, как классно! Давайте! Какой размер?

Я не знала какой размер.

Я последний раз покупала купальник в восемьдесят шестом. В Судиславле. Синий, с белыми горошинами. Я в нём ходила на Кочку купаться. Коля тогда смотрел на меня с берега. Я делала вид, что не вижу.

Тот купальник давно истлел.

А размер с тех пор — поменялся.

Девица меня обмерила. Сантиметром. Сказала цифру. Я ахнула. Девица сказала — «ой, да это нормально, это красиво, это — женственно». И принесла три.

Я примеряла в кабинке. За шторкой. С зеркалом.

Зеркало было большое. Во весь рост.

Я на себя в полный рост не смотрела — давно. У нас дома зеркало — маленькое, над умывальником. Там видно только лицо. Лицо — нормальное. Морщинки, конечно. Щёки. Волосы — рыжие, я их хной крашу, седину. Глаза — карие, живые. Нормальное лицо.

А тут — всё.

Я стояла в синем купальнике — опять синем, само так вышло — и смотрела.

Круглая. Мягкая. Живот — после Светочки так и не ушёл. Руки — сильные, крепкие, фельдшерские. Ноги — в синих жилках. Белая. Белая-белая, как молоко. Я на солнце сорок лет не раздевалась. Только огород.

Шестьдесят четыре года.

— Ну как? — крикнула девица из-за шторки.

Я не ответила.

Я смотрела в зеркало и думала: Коля меня такую — видел? Последний раз — когда?

Не помню.

— Можно? — спросила девица. И, не дожидаясь, сунула голову за шторку.

Посмотрела.

— Ой, — сказала она. — Ой, вам идёт. Очень. Вам синий — прям ваш цвет. — Пауза. — А мужу понравится.

— Мужу, — сказала я, — шестьдесят семь. Ему всё равно.

Девица посмотрела на меня. Серьёзно. Без улыбки. С кольцом в носу.

— Мужчинам, — сказала она, — никогда не всё равно. Они просто молчат.

Я купила синий.

И ещё — шляпу. С полями. Соломенную. С синей лентой.

И ещё — парео. С пальмами.

Девица сказала — «на удачу», — и подарила мне надувной круг. В виде фламинго.

Я не знаю, зачем я его взяла.

Взяла.

* * *

Плавки Коля покупать отказался.

Сказал — «у меня есть». Я сказала — «Коля, у тебя есть трусы, в которых ты в семьдесят девятом году в Кочке купался». Коля сказал — «вот и хорошо, проверенные». Я сказала — «они дырявые». Коля сказал — «вентиляция».

Купила сама. Синие. Без него.

Он не знает.

* * *

Сборы заняли неделю.

Это было — как на войну. Или как на свадьбу. Вся деревня участвовала.

Бабка Нюра принесла платок. Шерстяной, оренбургский, белый. Сказала — «Галя, там арабы. У них бабы в платках ходят. Надень, чтоб не обижать». Я сказала — «Нюра, там двадцать пять градусов». Нюра сказала — «а ты на голову, а не на шею». Я взяла. Нельзя бабку Нюру обижать. Ей девяносто один.

Митрич принёс фляжку. Сказал — «там не наливают». Я сказала — «наливают, Светочка говорила, в гостиницах». Митрич сказал — «а в гостинице — дорого. А тут — своё. Самогоночка. Чистая. Как слеза». Я сказала — «Митрич, тебя самого лечить надо». Митрич обиделся и отдал фляжку Коле. Коля её положил в чемодан. Молча. Я сделала вид, что не видела.

Люба дала сим-карту. Какую-то хитрую. Сказала — «там свои симки, Галка, но пока до симки доберёшься — позвони мне, я тебе тут всё включу». Я не поняла как. Люба сказала — «неважно, Галка, главное — звони. Каждый день. Я тут всем рассказывать буду».

Шишкины взяли Зорьку. На две недели. Сказали — «Петровна, не волнуйся, доить будем, кормить будем, разговаривать будем». Зорька у нас разговорчивая. Если с ней не разговаривать — молока не даёт.

Кота Барсика взяла Люба. Барсик — толстый, серый, наглый. Он у Любы в магазине будет жить. На прилавке. Люба сказала — «ничего, будет вместо кассового аппарата, всё равно ничего не работает».

Батюшка, отец Сергий, пришёл в воскресенье после службы. Благословил. Окропил чемодан святой водой. Чемодан красный, капли на нём — как роса. Батюшка сказал — «Галина Петровна, вы там, если в пустыне будете, привезите песочка. Немножко. В баночке». Я спросила — зачем. Батюшка подумал и сказал — «для коллекции. У меня с Иерусалима есть, с Афона есть, а с пустыни — нету». Я обещала.

* * *

А чемодан — я собирала три дня.

Это было — главное.

Светочка сказала — «мам, ничего не надо, тут всё есть». Я сказала — «да-да». И собирала.

Сало. Своё. С нашего Борьки, которого Коля в ноябре… ну, неважно. Сало — с прослойкой, с чесночком, с перцем, в соли. Три куска. Я их завернула в пергамент, потом в газету, потом в целлофан, потом — в наволочку. Наволочку зашила. Чтобы не пахло.

Пахло.

Соленья. Огурцы — две банки. Грузди — одна. Капуста квашеная — с клюквой — одна. Помидоры — одна. Банки я обернула полотенцами, свитерами и Колиными кальсонами. Чтобы не побились.

Варенье. Малиновое — одна банка. Брусничное — одна. Вишнёвое — одна. Земляничное — маленькая, это — жениху. Особое. Я его варила только для гостей.

Пельмени. Двести штук. Лепила два вечера — с Любой и бабкой Нюрой. Заморозила на крыльце. Положила в сумку-холодильник, которую мне дала Шишкина, — у неё сын на вахте был, он с такой ездит. Сумка синяя, с серебряной фольгой внутри. Шишкина сказала — «двое суток держит холод».

Мёд — у Митрича в обмен на фляжку. Банка.

Грибы сушёные — на бечёвке. Связка.

Шуба. Моя. Мутоновая. Я сказала Коле — «вдруг там холодно ночью». Коля посмотрел на меня. Ничего не сказал. Шуба поехала.

Валенки. Мои — и Колины. Я сказала Коле — «Новый год же. Как без валенок?» Коля опять ничего не сказал. Валенки поехали.

Купальник. Шляпа. Парео. Плавки — тайком, на самое дно.

Фламинго — сдутое.

Бабкин платок.

Платье. Одно. Нарядное. Бордовое, бархатное, я в нём на Светочкином выпускном была. Шестнадцать лет назад. Оно мне — чуть-чуть. Ну — сильно. Я его расставила. Сама. В боках.

Подарки. Светочке — пуховый платок, тоже оренбургский. Жениху — Колин нож. Охотничий. С берестяной ручкой. Коля сам сделал. Лучший нож в районе. Коля сказал — «если жених нормальный — нож оценит. Если ненормальный — пусть хоть хлеб режет».

И — баян.

Отдельно. В футляре. Коля сказал — в руках понесу. В самолёт.

Светочка по телефону сказала — «пап, баян в самолёт нельзя, он большой, его в багаж». Коля сказал — «в багаж не дам». Светочка сказала — «пап, ну пожалуйста». Коля сказал — «ну». Это «ну» значило — «понесу в руках, и пусть меня арестуют».

Светочка вздохнула. И сказала, что купит баяну отдельный багаж.

* * *

Чемодан не закрывался.

Я села на него сверху. Он не закрылся. Позвала Колю. Коля сел рядом. Мы сидели вдвоём на красном чемодане. Он хрустел, но не закрывался.

Тогда Коля встал. Открыл. Посмотрел внутрь. Долго.

Вынул одну банку огурцов.

И закрыл.

Щёлкнул замок.

— Огурцы — оставь, — сказал Коля. — Светка их не ест. С детства.

Я не знала.

Тридцать четыре года — и не знала.

Он — знал.

* * *

Последний вечер я зашивала доллары.

В подушку. Маленькую, ту, что мне продавец на рынке подарил. Для шеи. Надувную. Нет — она надувная, туда не зашьёшь. В другую. В свою, перьевую, маленькую, думку. Я с ней в автобусе сплю.

Распорола шов. Вложила доллары — тонкую пачку, по три-четыре бумажки, между перьями. Зашила. Крестиком. Как на курсах учили шить раны.

Потом подумала — и часть переложила в бюстгальтер. В специальный кармашек. Я его пришила сама. Сбоку. Мама моя так в войну делала. И бабушка. Говорила — «у бабы в лифчике — самое надёжное место. Туда даже фашист не полезет».

Коля сидел в горнице. Делал что-то со своим ватником. Я видела в дверь.

Он распорол подкладку. На груди. Слева.

Вынул что-то из кармана. Какую-то бумажку. Сложенную. Или деньги. Я не разглядела.

Вложил в подкладку.

И зашил. Сам. Иголкой. Своими огромными мозолистыми пальцами. Неуклюже. Через край.

Я не спросила, что там.

Сорок лет — я не спрашиваю. Что надо — он сам скажет.

Когда-нибудь.

* * *

Двадцать пятого декабря, в шесть утра, к нашему дому подъехал Митрич на тракторе. С санями.

Мы с Колей вынесли красный чемодан, сумку-холодильник с пельменями, клетчатую сумку с банками, сумку с шубой и валенками, и — Коля — баян.

Погрузили в сани.

Вся деревня вышла. В шесть утра. В темноте. С фонариками.

Люба. Бабка Нюра — в валенках и в тулупе. Шишкины — с Зорькой на верёвке, Зорька пришла попрощаться. Батюшка — с кадилом. Дачники — четверо, в пуховиках. Митрича жена. Дети. Собаки.

Все стояли у нашего забора.

И смотрели.

На нас. На красный чемодан в санях. На Колин баян.

— Галка, — сказала Люба. Шмыгнула носом. — Галка, ты звони. Каждый день.

— Позвоню, Люба.

— Галина, — сказала бабка Нюра. — Платок надень. Не позорь.

— Надену, Нюра.

— Петровна, — сказал Митрич с трактора. — Шейху привет передавай.

— Он не шейх, Митрич! Он — бизнесмен!

— А, ну да, — сказал Митрич. — Всё равно передавай.

Батюшка махнул кадилом.

Зорька замычала. Протяжно. Как будто тоже — прощалась.

Я села в сани. Рядом с чемоданом.

Коля сел рядом со мной. С баяном на коленях.

Митрич дёрнул рычаг. Трактор заревел.

И тут Коля — я не поверила своим глазам — открыл футляр. Достал баян. Развёл меха.

И заиграл.

«Прощание славянки».

Прямо в санях. На ходу. В темноте. В шесть утра. Под ревущий трактор.

Деревня — стояла. Молча. Люба плакала. Бабка Нюра крестилась. Шишкина держала Зорьку за рога и тоже плакала. Зорька мычала в такт.

Мы уезжали.

Трактор полз по снегу к шоссе. К автобусной остановке. Огни деревни становились всё меньше.

Коля играл.

А я сидела рядом, держала на коленях думку с зашитыми долларами и думала, что двенадцать лет назад он так же играл Светочке. На остановке. У автобуса.

Только тогда уезжала она.

А теперь — мы к ней.

Глава 3. Света. В которой у меня нет жениха

Я положила трубку — и села на пол.

Прямо на балконе. На тридцать первом этаже. Между кадкой с пальмой и сушилкой для белья.

Подо мной была Дубай-Марина. Сто небоскрёбов, натыканных в берег, как свечки в торт. Яхты в канале — белые, сверкающие, похожие на кусочки сахара. Море — синее, до самого горизонта. Солнце. Плюс двадцать четыре. Четырнадцатое декабря.

У мамы за спиной была церковь. И снег. По колено.

Я сидела на полу и смотрела на телефон.

На экране ещё горело: «Мама. 14:07».

Четырнадцать минут.

За четырнадцать минут я пригласила родителей в Дубай, пообещала купить билеты, сказала, что я директор, и сообщила, что у меня есть жених.

Жених.

Дмитрий.

Бизнесмен.

Которого не существует.

* * *

Его не существует с сентября.

В сентябре мама позвонила с горки — как всегда, в воскресенье — и сказала: «Светочка, а Любина Танька третьего родила. Мальчика. Три шестьсот». И посмотрела на меня. Через экран. Через шесть тысяч километров. Тем взглядом.

Я его знаю с детства. Мама так смотрит на тех, кто к ней в ФАП приходит и говорит «да я так, Галина Петровна, просто давление померить». Мама смотрит — и человек через минуту рассказывает про всё. Про давление, про жену, про долги, про то, что пьёт.

Я тридцать четыре года живу под этим взглядом.

Шесть тысяч километров — не помогают.

В сентябре я не выдержала.

Я сказала: «Мам. У меня кто-то есть».

Мама замерла. На горке. С телефоном. Ворона на липе — замолчала.

«Кто?» — сказала мама.

И я — не знаю, что на меня нашло. Солнце, наверное. Или усталость — у меня в тот день была свадьба индийского миллиардера на четыреста гостей, со слоном. Или то, что Вадим за неделю до этого женился на какой-то девочке из Минска, двадцатитрёхлетней, и выложил свадьбу в соцсети, и все наши общие знакомые ставили сердечки.

Я сказала: «Его зовут Дмитрий».

Почему Дмитрий — не знаю. Первое, что пришло. У нас в отеле шеф-повар — Дмитрий. Шестидесятилетний француз. Он Димитри.

Мама сказала: «Ой».

И с тех пор каждое воскресенье спрашивала: «Как Дмитрий?»

Дмитрий был хорошо. Дмитрий работал. Дмитрий занимался бизнесом. Каким — я не уточняла. Мама не спрашивала. Мама спрашивала — «он тебя кормит?» Я говорила — «кормит, мам». Мама спрашивала — «он не пьёт?» Я говорила — «не пьёт, мам». Мама спрашивала — «он тебя любит?»

Я говорила — «любит».

И у меня горели уши. Я знаю. Я чувствовала. Я каждый раз отворачивалась от экрана — к солнцу. Чтобы мама думала, что это загар.

Мама думала.

Наверное.

А сегодня я увидела снег.

Мама повернула телефон — и показала. Деревню. Трубы. Дым. Речку Кочку подо льдом. Лес в инее.

Я двенадцать лет не видела снега. Ну — видела. В горах, в Грузии, куда мы с Вадимом ездили на выходные. Но это не тот снег. Тот снег — модный. С подъёмниками и глинтвейном за шестнадцать долларов.

А этот — наш. Кочкинский. Пушистый. Тёплый. Который набивается в валенки.

И я — не выдержала.

Я сказала: «Мам, приезжайте».

А потом мама спросила: «А ещё что?»

И я сказала: «У меня жених».

* * *

Я сидела на полу и думала.

Это было — как на работе. Когда за три часа до свадьбы оказывается, что слона не пустили в отель, потому что слон не проходит в лифт. Или что невеста — аллергик на розы, а в зале — восемь тысяч роз. Или что жених — не тот жених, потому что это его брат-близнец, а жених — в Мумбаи, и самолёт опоздал.

Меня за это и держат. В отеле. «Мисс Морозова решит». Мисс Морозова — решает. Мисс Морозова за шесть лет решила всё. Слона. Розы. Близнецов. Арабскую принцессу, которая хотела снег на пляже в августе, — мы привезли сорок тонн искусственного. Американскую звезду, которая потребовала, чтобы все официанты были в костюмах пингвинов, — мы нашли сорок костюмов пингвинов.

Мисс Морозова — директор по мероприятиям.

Ну — не директор.

Менеджер. Старший. Над мисс Морозовой — мистер Капур, директор. Над мистером Капуром — генеральный менеджер, швейцарец. Над швейцарцем — владелец, которого никто никогда не видел.

Маме я сказала — директор.

Ну а что. Почти.

Мисс Морозова — решает.

Ну вот.

Задача: двадцать шестого декабря прилетают родители. Из Больших Кочек. Впервые за границей. На тринадцать дней. Им нужен — жених. Дмитрий. Бизнесмен. Хороший. Который любит, кормит и не пьёт.

Срок — двенадцать дней.

Бюджет — нулевой.

Варианты.

Вариант первый. Сказать правду. «Мам, пап, Дмитрия нет. Я наврала. Я одна. Мне тридцать четыре. У меня никого нет. Вадим женился на девочке из Минска. Я двенадцать лет не была дома, потому что мне стыдно приехать одной».

Я представила мамино лицо.

Вариант первый — вычеркнуть.

Вариант второй. Сказать, что Дмитрий уехал. В командировку. Срочно. В Сингапур. На все праздники.

Мама скажет: «Ой, как жалко». И будет все тринадцать дней спрашивать — «а когда он вернётся?» «А почему он не звонит?» «А покажи фотографию». «А почему у тебя в квартире ни одной его вещи?» И на восьмой день мама сядет напротив меня, посмотрит тем взглядом — и я расскажу всё. Даже то, чего не было.

Вариант второй — вычеркнуть.

Вариант третий.

Найти Дмитрия.

* * *

Я встала с пола.

Пошла в комнату. Налила кофе. Села на диван. Открыла телефон. Список контактов.

Мужчины.

Мистер Капур — шестьдесят один, женат, трое детей, индиец. Не подходит.

Димитри-шеф — шестьдесят, француз. По-русски знает «водка» и «на здоровье». Не подходит.

Карим — бармен с крыши. Двадцать шесть. Ливанец. Красивый, как картинка. По-русски — ни слова. Мама его съест.

Андрей — бывший коллега, переехал в Абу-Даби. Женат. Жена его меня ненавидит, потому что на корпоративе в позапрошлом году я с ним танцевала.

Олег — какой-то Олег из Москвы, познакомились на пляже. Пишет раз в месяц «привет как дела». Я не помню, как он выглядит.

Вадим.

Вадима я пролистала быстро.

Больше мужчин в моём телефоне не было.

Двенадцать лет. Две страны. Один бывший. И какой-то Олег.

Я положила телефон на диван экраном вниз.

И тут за стеной загрохотало.

* * *

Грохот был знакомый.

Он всегда начинается в субботу в одиннадцать. Нет, сегодня воскресенье. Значит, сегодня — в воскресенье. Что-то тяжёлое волокут по полу. Потом бросают. Потом — железный лязг. Потом — мужской голос, низкий, недовольный, говорит что-то короткое и, судя по интонации, неприличное. Потом — тишина. Потом — снова волокут.

Это — сосед.

Квартира три-один-ноль-семь. Напротив моей. Через коридор.

Я с ним не знакома.

Ну — знакома. Мы сталкиваемся у лифта. Раз в неделю. Он говорит «доброе утро». Я говорю «доброе утро». Он — русский. Я поняла по «доброму утру» — у него было такое «доброе утро», каким говорят «отойди, не мешай». Чисто наше. Ни один араб, индиец, англичанин и филиппинец так «доброе утро» не скажет.

Он высокий. Широкоплечий. Загорелый — не как туристы, а как те, кто работает на солнце. Бородатый — коротко, неаккуратно. Волосы — тёмные, с проседью на висках. Всегда в шортах и выцветшей футболке. Всегда пахнет морем, бензином и рыбой. Всегда тащит что-то: канистры, удочки, сети, какие-то ящики, якорь.

Однажды — якорь. Настоящий. В лифте. Я ехала с ним три этажа и держалась за поручень, потому что лифт кренился.

Консьерж Раджеш говорит, что он — «капитан». Что у него — яхта. В Марине. Маленькая. Старая. Возит туристов на рыбалку.

Раджеш говорит, что он «очень злой, мадам, но очень хороший».

Я не знаю, как это сочетается.

Грохот за стеной.

Лязг.

Короткое и неприличное.

Тишина.

Я посмотрела на стену.

Потом — на телефон.

«Найти Дмитрия».

Нет. Нет, Света. Ты с ума сошла. Он злой. Он таскает якоря. Он говорит «доброе утро», как «отойди». От него пахнет рыбой.

Мама скажет: «Света, от него пахнет рыбой».

Папа скажет: «Ну».

Папа — рыбак. Папа сорок лет ловит в Кочке. Папа скажет «ну» — и это будет одобрение.

Я посмотрела на стену ещё раз.

Грохот.

* * *

Я постучала в три-один-ноль-семь через двадцать минут.

Я успела: переодеться (два раза), накраситься (один раз, потом смыть, потом снова), отрепетировать речь (четыре раза, перед зеркалом), выпить ещё кофе и передумать (шесть раз).

Постучала.

Тишина.

Потом — шаги. Тяжёлые. Босые. По кафелю.

Дверь открылась.

Он стоял на пороге. Без футболки. В шортах. Мокрый — видимо, из душа. Или из моря. Полотенце на шее. Борода — мокрая. Волосы — мокрые.

В руке — рыба.

Большая. Серебристая. Сантиметров шестьдесят. С открытым ртом. Ещё свежая.

Он посмотрел на меня.

Я посмотрела на рыбу.

Рыба посмотрела на меня.

— Доброе утро, — сказал он. Тем самым тоном.

— Сейчас — день, — сказала я.

— Тогда — добрый день, — сказал он. — Что-то случилось? Я шумел?

— Вы всегда шумите.

— Я знаю, — сказал он. — Это — якорь. Я его чиню. Он тяжёлый.

— Зачем чинить якорь дома?

— Потому что на яхте его чинить негде. — Он переложил рыбу в другую руку. — Это — королевская макрель. Хамур, по-местному. Нет — хамур — это другая. Это — кингфиш. Утром поймал. Хотите?

— Нет, спасибо.

— Жалко, — сказал он. — Хорошая рыба. — Пауза. — Так что случилось?

Я открыла рот.

Речь, которую я репетировала четыре раза перед зеркалом, вылетела у меня из головы вся. Целиком. Как будто её и не было.

— Мне нужен жених, — сказала я.

* * *

Он не засмеялся.

Я ждала. Что засмеётся. Или закроет дверь. Или скажет «вы ошиблись квартирой». Или вызовет Раджеша.

Он не засмеялся.

Он стоял на пороге с кингфишем в руке и смотрел на меня. Внимательно. Сверху вниз. Глаза у него — я впервые заметила — были светлые. Серо-голубые. Как море у Мурманска, наверное. Я не была в Мурманске. Но мне почему-то показалось — как у Мурманска.

— Заходите, — сказал он. — Только осторожно. Там — якорь.

Я вошла.

Там был якорь.