Тёща в Дубае

И — зал.

Огромный. Светлый. Полный людей. Встречающих. С табличками. С цветами. С воздушными шарами. Мужчины в белом. Женщины в чёрном. Туристы. Водители в костюмах — с табличками, на которых написаны чьи-то фамилии.

И среди них — она.

Светочка.

В белом платье. Лёгком. До колен. С голыми плечами — я сразу подумала: «плечи закрой, тут арабы», — и тут же забыла. Загорелая. Волосы — светлые, длинные, распущенные. Как у русалки.

В руках — табличка. Картонная. Самодельная. Фломастером. Кривыми буквами. С сердечками.

«МАМА И ПАПА».

Она нас увидела.

Табличка выпала.

Я не помню, как бежала. Я не помню, как бросила сумку-холодильник. Я не помню, как кричала. Я помню только, что Светочка бежала тоже — навстречу, через весь зал, в белом платье, — и мы столкнулись посередине. Как два поезда.

Двенадцать лет.

Двенадцать.

Она пахла — морем. Солнцем. Какими-то духами, дорогими, нежными. И — под ними — Светочкой. Моей. Той, маленькой. Которую я мазала зелёнкой и дула на коленку.

Я держала её. Крепко. Как держат утопающих. Как Коля — баян.

Она держала меня.

Мы плакали обе. В голос. Посреди аэропорта Дубая. Люди обходили нас. Кто-то улыбался. Кто-то фотографировал.

Мне было всё равно.

* * *

А потом сзади подошёл Коля.

С красным чемоданом. С баяном. С сумкой-холодильником — подобрал.

Остановился.

Светочка подняла голову. С моего плеча. Мокрая. Вся в туши.

— Папа, — сказала она.

Коля смотрел на неё.

Долго.

Я его таким не видела никогда.

Губы у него дрожали. Под усами. Я видела. Я сорок лет его вижу.

— Ну, — сказал Коля.

И Светочка — отпустила меня. И шагнула к нему. И обняла. Обеими руками. За шею. Как в пять лет. Повисла.

Коля поставил чемодан. Поставил сумку.

Баян — не снял.

Обнял её. Одной рукой. Вокруг спины. Огромной своей ладонью — по светлым волосам. Как гладил её, когда ей было три и она потерялась на ярмарке.

Ничего не сказал.

Не надо было.

* * *

— Мам, — сказала Светочка. Потом. Когда отлипла от Коли. Вытирая тушь со щёк. — Мам, пап. Я… Я хочу вас познакомить.

Она обернулась.

Сзади. В трёх шагах. Стоял мужчина.

Высокий. Не как Коля — Коля длинный, а этот — широкий. Плечи — как дверь в сарай. Загорелый — по-настоящему, не по-туристски. Борода — короткая, тёмная, с проседью. Волосы — тоже с проседью. Глаза — светлые. Серо-голубые. Как Кочка в марте, когда лёд сходит.

В белой рубашке. Явно новой — складки ещё не разошлись. Рукава — закатаны. Руки — огромные. В мозолях. В шрамах. В солнечных пятнах.

В руках — цветы.

Розы. Красные. Большой букет. Держит — как будто это лом. Или весло. Неудобно. Неумело.

— Мам, пап, — сказала Светочка. — Это — мой жених.

Мужчина шагнул вперёд.

Протянул мне розы.

— Здравствуйте, Галина Петровна, — сказал он. Голос — низкий, с хрипотцой. — С приездом.

Я взяла розы.

Посмотрела на него.

Он — на меня.

— А вы, — сказала я, — Дмитрий?

Тишина.

Светочка за моим плечом — я почувствовала — перестала дышать.

Мужчина смотрел на меня. Спокойно. Прямо.

— Алексей, — сказал он.

* * *

Светочка заговорила сразу. Быстро-быстро. Как в детстве, когда объясняла, куда делась клубника.

— Мам, это… мам, понимаешь, это так получилось, он — Дмитрий, ну, по документам, для бизнеса, по-английски, ну, там, тут всех по-английски, а по-русски — Алексей, ну, то есть дома — Лёша, все зовут Лёша, я просто тебе сказала — Дмитрий, потому что — ну, так официально, а на самом деле…

— Светочка, — сказала я.

Светочка замолчала.

Я смотрела на мужчину.

Сорок лет фельдшером. Сорок лет замужем.

Я вижу, когда мужик врёт.

Этот — не врал. Он сказал — «Алексей». И всё. И — замолчал. И смотрел на меня. Прямо. Не отводя глаз. Не краснея ушами. Не переминаясь.

Врала — Светочка.

У неё уши горели так, что можно было прикуривать.

Я посмотрела на неё. На него.

— Ну-ну, — сказала я.

И понюхала розы.

Розы пахли — розами.

А от мужчины пахло — морем. Солёным, настоящим. Бензином — машинным. Краской — свежей. И рыбой.

Рыбой.

— Бизнесмен, говоришь? — сказала я Светочке.

— Да, мам. Он… у него… рыбный бизнес.

Мужчина рядом со мной — я видела — чуть-чуть, самую малость, дёрнул уголком рта. Под бородой.

— Рыбный, — повторила я.

— Рыбный, — сказала Светочка.

Коля стоял сзади. Молча. С баяном.

Смотрел на мужчину.

Не на лицо. На руки.

Долго.

Мужчина заметил. Повернулся к Коле. Протянул руку.

— Николай Иванович, — сказал он. — Алексей. Громов.

Коля посмотрел на протянутую руку. На мозоли. На шрамы. На солнечные пятна.

Пожал.

Крепко. Я видела — крепко. Коля всегда так жмёт — проверяет. Если мужик морщится — значит, слабак. Если не морщится — значит, свой.

Мужчина не поморщился.

Коля держал его руку. Секунду. Две. Три.

— Рыбак? — сказал Коля.

— Рыбак, — сказал мужчина.

— Море?

— Море.

— Ну, — сказал Коля.

И отпустил.

* * *

А потом мужчина посмотрел на баян.

На футляр у Коли на плече. Чёрный. Потёртый. С ремнями.

— Можно? — сказал он.

Коля замер.

Я замерла.

Никто — никогда — не носил Колин баян. Ни разу. Сорок пять лет. Даже я. Даже Светочка. Светочка в семь лет попробовала поднять — Коля так на неё посмотрел, что она потом неделю к футляру не подходила.

Коля смотрел на мужчину.

Мужчина ждал. Не тянул руки. Просто — ждал.

И Коля — я не поверила — медленно снял ремень с плеча.

И отдал.

Мужчина взял баян. Обеими руками. Под низ. Как ребёнка. Как взял бы новорождённого, если бы ему дали.

Бережно.

Повесил на своё плечо.

Поправил ремень. Чтобы не тёрло.

И посмотрел на Колю. Мол — так?

Коля смотрел на него.

Потом — кивнул.

Один раз.

* * *

Мы шли к машине.

Светочка — впереди. С моей сумкой. Говорила что-то, быстро, весело, про квартиру, про тридцать первый этаж, про то, что у неё — балкон, и с балкона — море.

Коля — за ней. С красным чемоданом.

Мужчина — Алексей, Лёша, Дмитрий, не знаю, — рядом с Колей. С баяном на плече. С сумкой-холодильником в руке. Молча.

А я — сзади. С розами.

Смотрела им в спины.

Я сорок лет замужем. Я вижу, когда мужик врёт.

Этот — не врал.

Он сказал «Алексей» — и это была правда. Он сказал «рыбак» — и это была правда.

Врала — Светочка.

Значит — что-то тут не так. Значит — никакой он не Дмитрий. И никакой не бизнесмен. И, может быть, никакой не жених.

Я это поняла — в первую же минуту.

Только почему тогда, думала я, глядя на его широкую спину, он несёт Колин баян, как ребёнка?

И почему на мою Светочку — когда она обернулась к нам через плечо и засмеялась — он посмотрел так, как Коля смотрел на меня в восемьдесят шестом году? С берега Кочки?

Когда я была в синем купальнике с белыми горошинами?

И делала вид, что не вижу.

Часть вторая. Галина Петровна покоряет Дубай

Глава 6. Света.

В которой мама просыпается раньше солнца

Мама проснулась в пять ноль-ноль.

Я знаю, потому что проснулась тоже. От крика.

— Света! Светочка! Вставай! Пожар?!

Я вылетела из спальни. В пижаме. С маской для сна на лбу. Босиком. Сердце — в горле.

Мама стояла посреди гостиной. В ночной рубашке — фланелевой, в мелкий цветочек, до пят, я её помню с детства, она её, наверное, с девяностых носит. Волосы — рыжие, в бигуди. Бигуди! Она привезла бигуди! Глаза — круглые.

Она показывала на окно.

На балконную дверь. Стеклянную. Во всю стену.

За дверью было — темно. Ещё. Только-только начинало сереть над морем. Огни Марины — тысячи окон в небоскрёбах напротив — горели, как ёлочные гирлянды.

А сквозь стекло — слышно было.

Голос.

Мужской. Протяжный. Высокий. Он лился откуда-то снизу, издалека, плыл над Мариной, над водой, над небоскрёбами, поднимался вверх, к нашему тридцать первому этажу, — медленный, певучий, на одной ноте, потом выше, потом ниже, как волна.

— Аллаху акбар…

И — с другой стороны — второй голос. Из другой мечети. Подхватил. Тоже протяжно. Чуть позже. Как эхо.

И — третий. Совсем далеко.

— Это что? — сказала мама. Шёпотом. — Светочка. Это что? Кто это поёт в пять утра?

Я выдохнула.

— Мам. Это — азан.

— Что?

— Азан. Призыв на молитву. Тут — мечети. Пять раз в день. Первый — на рассвете.

Мама смотрела на меня.

Потом — на окно.

Голос за стеклом пел. Медленно. Красиво. Над тысячей огней.

— На молитву, — повторила мама.

— На молитву.

— В пять утра.

— Ну, на рассвете. Тут рано светает.

Мама помолчала.

Потом подошла к балконной двери. Медленно. Положила ладонь на стекло.

— Как у нас, — сказала она. Тихо.

— Что — как у нас?

— Отец Сергий, — сказала мама. — Колокол. В шесть утра. Каждое воскресенье. Я сорок лет просыпаюсь. — Она смотрела в окно. — Я сначала подумала — петух. Потом подумала — пожар. А это — как у нас.

Голос за стеклом допел.

Тишина.

Только кондиционер гудел. И где-то внизу — по проспекту — проехала машина.

Мама постояла ещё у окна.

Потом повернулась ко мне.

— Ну всё, — сказала она. Бодро. Совсем другим голосом. — Раз встали — будем борщ варить.

* * *

Я пыталась её отговорить.

Честно. Я сказала — «мам, пять утра». Мама сказала — «самое время, к обеду упреется». Я сказала — «мам, вы с дороги, отдохните». Мама сказала — «я сорок лет в пять встаю, я в самолёте выспалась». Я сказала — «мам, у меня нет свёклы».

Мама остановилась.

— Как — нет свёклы?

— Нет, мам. Я не варю борщ.

Мама посмотрела на меня. Так, как будто я сказала, что не дышу.

— А что ты варишь?

— Я… я не варю, мам. Я — заказываю. Или ем на работе. У нас в отеле — шеф-повар. Французский.

Мама молчала.

Потом подошла к холодильнику.

Открыла.

Я знала, что там. Я знала — и мне стало страшно.

Там было: авокадо — три штуки. Миндальное молоко. Греческий йогурт — обезжиренный. Капуста кейл — в пакете. Хумус. Салат руккола. Бутылка белого вина — початая. Четыре бутылки воды. Банка оливок. Лимон — один, засохший. И — всё.

Мама смотрела в холодильник.

Долго.

Взяла авокадо. Посмотрела. Понюхала. Положила обратно.

Взяла миндальное молоко. Прочитала — по-английски — не поняла. Потрясла.

— Это что? — сказала мама.

— Молоко, мам. Миндальное.

— Из чего?

— Из миндаля.

— Миндаль — доят?

— Мам…

Мама положила молоко обратно. Взяла кейл. Посмотрела на тёмно-зелёные курчавые листья.

— Это — капуста?

— Капуста, мам. Кейл. Это полезно. Суперфуд.

— Её — едят?

— В смузи. Ну, в коктейль. Перемалывают в блендере и пьют.

Мама долго смотрела на кейл.

Потом закрыла холодильник.

Повернулась ко мне.

— Светочка, — сказала она. Очень тихо. Очень серьёзно. — Тебя тут что — не кормят?

* * *

В пять сорок мама уже стояла у лифта.

В кофте поверх ночной рубашки. В тапочках. В платке бабки Нюры — на голове, «чтобы не обижать». С кошельком.

С долларами.

— Мам, — сказала я. — Мам, давай я сама схожу. Потом. В восемь.

— В восемь — поздно, — сказала мама. — Борщ к обеду не успеет.

— Мам, ты не знаешь английского. Ты не знаешь, где магазин. У тебя нет дирхамов.

— У меня есть доллары, — сказала мама. — И язык. Мне Айгерим сказала — тут все по-русски понимают. Хоть чуть-чуть.

— Мам, Айгерим — из Казахстана!

Лифт пришёл. Дзынь.

Двери раскрылись.

Мама шагнула внутрь.

Посмотрела на кнопки. Их было — сорок восемь. Плюс «G». Плюс «P1», «P2», «P3» — парковка. Плюс «R» — крыша. Плюс бассейн.

Мама посмотрела на кнопки. На меня.

— Где тут «первый»? — спросила она.

Я вздохнула.

Вошла в лифт. В пижаме. С маской для сна на лбу.

Нажала «G».

— Это — «граунд», мам, — сказала я. — Первый этаж.

— «Граунд», — повторила мама. — Это как «гараж»?

— Почти.

Двери закрылись.

Лифт поехал вниз.

Тридцать один этаж. Двадцать секунд. Уши заложило.

Мама держалась за поручень.

— Светочка, — сказала она. — Хорошо, что папа спит. Он бы этот лифт… — Она не договорила.

— Я знаю, мам.

— Как он вчера-то поднимался? Я не помню. Я так устала…

Я помнила.

Вчера, в полночь, когда мы приехали, папа увидел лифт. Остановился. Посмотрел на табличку — «31». Посмотрел на меня.

И сказал: «Пешком».

Тридцать один этаж. Пешком. В валенках. С баяном. В час ночи.

Его отговорил Лёша.

Я не знаю как. Я видела только, что Лёша подошёл к папе, сказал ему что-то тихо — я не расслышала — и папа помолчал, посмотрел на него, а потом вошёл в лифт. Встал в угол. Закрыл глаза. Взял баян обеими руками.

И Лёша — встал рядом. Близко. Плечом к плечу.

Двадцать секунд.

На тридцать первом этаже папа открыл глаза. Вышел. Ничего не сказал.

Лёше — кивнул.

Потом, когда я вышла проводить Лёшу до его двери — через коридор, два шага, — я спросила: «Что ты ему сказал?»

Лёша сказал: «Сказал, что на флоте в подлодке — сто метров под водой и три месяца без окон. И что я там двенадцать лет. И что лифт — это двадцать секунд. И что если ему станет плохо — я рядом».

Я сказала: «И всё?»

Лёша сказал: «И всё».

И закрыл дверь.

* * *

Внизу, в лобби, сидел Раджеш.

Раджеш — наш консьерж. Охранник. Портье. Всё сразу. Он сидит за стойкой из чёрного мрамора, в синей форме с золотыми пуговицами, днём и ночью. Ну — не днём и ночью. Двенадцать через двенадцать. Он из Кералы. Это на юге Индии. У него там жена и трое детей. Он отправляет им деньги. Он здесь — девять лет.

Он маленький, смуглый, с огромными тёмными глазами и с усами — аккуратными, тонкими, как у артиста из старого кино.

Он кашлял.

Я это услышала ещё из лифта. Сухой, лающий кашель. Раджеш кашлял третью неделю. Я ему говорила — сходи к врачу. Он говорил — «да-да, мадам, завтра». Завтра не наступало. Врач тут — дорого. Страховка у Раджеша — какая-то самая простая, только на «скорую».

Двери лифта открылись.

Раджеш поднял голову. Перестал кашлять. Увидел меня — в пижаме. Увидел маму — в ночной рубашке, в кофте, в тапочках и в оренбургском платке.

Встал.

— Гуд морнинг, мадам Света, — сказал он. Вежливо. И посмотрел на маму. — Гуд морнинг… мадам?

— Это моя мама, Раджеш, — сказала я. — Мама, это — Раджеш. Он здесь — охранник.

Мама посмотрела на Раджеша.

Раджеш — на маму.

И тут он закашлялся.

Опять. Сильно. Согнулся над стойкой. Закрыл рот рукой.

Мама — изменилась в лице.

Я это видела. Я с детства это вижу. Когда мама в деревне идёт по улице и слышит, как кто-нибудь кашляет за забором, — у неё лицо становится такое. Как у охотничьей собаки, которая учуяла утку.