Тёща в Дубае

Ева Вересова

Тёща в Дубае

Ева Вересова

Тёща в Дубае

Новогодняя комедия

Аннотация

Мне шестьдесят четыре года. Я сорок лет проработала фельдшером в деревне Большие Кочки Костромской области: принимала телят и роды, лечила всю округу и мужа — словом. Дальше Костромы я не ездила ни разу.

А тут дочка звонит: «Мама, приезжайте с папой на Новый год. Ко мне. В Дубай. И с женихом познакомитесь».

С женихом! Тридцать четыре года девке — и наконец-то.

Билеты мы с Колей купили. Сало я зашила в наволочку. Баян Коля взял сам — сказал, без баяна Новый год не Новый год. Валенки положила — мало ли.

Кто же знал, что в Дубае лифт в самом высоком доме мира едет быстрее, чем Коля ругается, рыбу ловят вместе с шейхами, а жених у дочки — не тот, за кого себя выдаёт?

Я сорок лет замужем. Я вижу, когда мужик врёт. Этот — врёт.

Только почему-то на мою дочку он смотрит так, как Коля на меня в восемьдесят шестом году…

Часть первая. Мама, мы вас ждём!

Глава 1.

В которой нас зовут в Дубай

В Больших Кочках интернет ловит в двух местах: на крыльце магазина и на горке у церкви.

На горке — лучше. Там видно лицо. А на крыльце магазина видно только лоб и потолок, и то если Люба не включит обогреватель, потому что, когда Люба включает обогреватель, у неё в магазине вышибает пробки, а вместе с пробками — и роутер.

Поэтому по воскресеньям я хожу на горку.

В час дня. По московскому. Потому что у Светочки в Дубае в это время — десять утра, она уже проснулась, позавтракала и ещё не убежала на работу. Работа у неё и в воскресенье. Там, в Дубае, воскресенье — не воскресенье. Там выходные какие-то не такие. Я двенадцать лет не могу запомнить какие. Светочка объясняла — я кивала. Потом Коля спрашивал — я говорила: «У них там всё не как у людей». Коля говорил: «Ну». И шёл к трактору.

Коля вообще много говорит «ну». Это у него вместо целой речи.

* * *

Четырнадцатого декабря на горке было по колено снегу.

Я шла по тропинке, которую утром протоптал батюшка, отец Сергий, — он к заутрене ходит в шесть, в любую погоду, — и проваливалась. Валенки у меня высокие, Колиной работы — он их сам подшивает, — но снег всё равно набивался сверху. Тёплый такой снег, мягкий, пушистый, какой бывает только перед Новым годом, когда мороз ещё не взялся, а зима уже пришла.

Деревня внизу дымила трубами. Шестьдесят дворов. Сорок восемь жилых. Сто сорок человек, если считать с дачниками, а дачников зимой — четверо. Остальные — свои. Я их всех знаю. Я их всех лечила. Кого — от простуды, кого — от давления, кого — от запоя, кого — от дури. Сорок лет. Я в Больших Кочках фельдшер с тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. ФАП у нас закрыли пять лет назад — «оптимизация». Я вышла на пенсию. А лечить не перестала. Ко мне всё равно идут. Кто с чем. Бабка Нюра — с коленкой. Дед Митрич — с похмелья. Корова Зорька — у Шишкиных — с отёлом. Я и корову лечу. Мне не жалко.

На горке, у старой липы возле церковной ограды, я встала, отряхнулась и достала телефон.

Телефон у меня — Светочкин. Она мне его в прошлом году прислала посылкой. Большой, плоский, с яблоком на спине. Я сначала боялась его трогать — думала, разобью. Потом привыкла. Теперь я в нём и фотографирую, и рецепты читаю, и даже смотрю, что в мире делается. Люба меня научила. Люба в магазине целый день сидит в телефоне, она у нас главная по связи.

Я нажала на зелёное.

Телефон подумал. Покрутил колёсиком. Пискнул.

И на экране появилась Светочка.

* * *

— Мама!

— Светочка!

— Мам, ты опять на горке? У тебя за спиной церковь. И снег. Ой, мам, какой снег! Покажи!

Я повернула телефон. Показала снег. Деревню. Трубы. Дымок. Речку Кочку — подо льдом, белую. Лес за речкой — тёмный, в инее.

— Ой, мам, — сказала Светочка. Тихо так. — Ой, как красиво.

Я повернула телефон обратно.

Светочка сидела на балконе. На каком-то высоком балконе — за ней было небо, голубое-голубое, как у нас в мае, и вода, синяя, и белые дома, высокие, как спички, натыканные в коробку. И пальма. Прямо у неё за плечом — пальма. В кадке. Настоящая.

Светочка была загорелая. В белой маечке. Волосы — светлые, длинные, распущенные, как у русалки. Очки тёмные — на лбу. Красивая. Вся в меня, только тоньше. Я в её годы тоже была тонкая. Это потом — пироги.

— Мам, — сказала Светочка. — Мам, а папа где?

— Папа снег чистит. У бабки Нюры. Ей крыльцо завалило.

— Ой. — Светочка помолчала. — Мам. Мне надо вам кое-что сказать. Вам обоим. А папы нет.

У меня сердце ёкнуло.

Сорок лет фельдшером. Я по голосу слышу, когда что-то не так. Когда человек звонит и говорит «Галина Петровна, тут у нас такое дело» — я уже по «такому делу» понимаю: роды или пожар.

У Светочки голос был — как будто роды.

— Что такое? — сказала я. — Говори. Я папе передам.

Светочка сняла очки со лба. Покрутила в руках.

— Мам, — сказала она. — Приезжайте ко мне. На Новый год.

* * *

Я сначала не поняла.

— Куда — к тебе?

— Ко мне, мам. В Дубай.

— В Дубай?

— В Дубай.

— Нам?

— Вам. С папой.

Я стояла на горке. С телефоном. В валенках. И смотрела на Светочку. На её балкон. На пальму у неё за плечом. На белые дома.

— Света, — сказала я. — Ты что, перегрелась?

— Мам!

— Какой Дубай? Мы с папой дальше Костромы не были. Я в Москве была — один раз. В восемьдесят девятом. На курсах повышения квалификации. Три дня. Я там в метро заблудилась и плакала на станции «Комсомольская». Меня милиционер до общежития довёл.

— Мам, я знаю, ты рассказывала.

— А папа вообще в Москве не был. Папа говорит — «чего я там не видел».

— Мам. — Светочка наклонилась к экрану. Глаза у неё — Колины. Серые. Упрямые. — Мам. Я вам билеты куплю. Туда и обратно. Из Москвы. Вы только до Москвы доберитесь. Я встречу. Тут жить у меня будете. У меня квартира — две комнаты. Одна — ваша. — Пауза. — Мам. Я вас двенадцать лет не видела.

Это была правда.

Двенадцать лет.

Нет, мы видели. По телефону. Каждое воскресенье. На горке. Я её видела загорелую, в маечках, на балконах, на фоне моря, на фоне каких-то дворцов. Она меня — в шубе, в валенках, на фоне церкви.

А чтобы вот — руками потрогать — двенадцать лет.

Она уехала в восемнадцать. В Москву. Учиться. Потом работала там. Потом — шесть лет назад — в Дубай. Сказала — работу предложили, хорошую, в гостинице. Сказала — на год. Год прошёл. Потом ещё один. Потом она сказала — «мам, мне тут нравится». И всё.

Приезжать — не приезжала. То работа. То деньги. То виза. То ещё что-то.

Я не обижалась.

Ну — обижалась. Немножко. Но не говорила. Чего говорить? Дети вырастают. Улетают. Как птицы. Ласточки вон тоже — улетают. А весной — возвращаются. А Светочка — не возвращалась.

— Мам, — сказала Светочка. — Мам, ты плачешь?

— Это снег, — сказала я. — В глаза попал.

— Мам. — Светочка помолчала. — И ещё одно.

— Что?

— У меня… — Она опять покрутила очки. — Мам, у меня жених.

* * *

На горке стало тихо.

Даже ворона на липе — замолчала.

— Жених? — сказала я.

— Жених.

— Настоящий?

— Мам!

— Ну а что, — сказала я. — Ты мне в позапрошлом году про Вадима рассказывала. Что он хороший, что машина у него, что бизнес. Я уж думала — всё, свадьба. А потом ты — раз — и молчок. Я спрашиваю — «как Вадим?» — а ты — «мам, давай не будем».

— Это другой, — сказала Светочка. Быстро. — Совсем другой. Его зовут Дмитрий.

— Дмитрий, — повторила я.

— Дмитрий. Он… он бизнесмен. У него… у него своё дело. Тут. В Дубае. Он русский. Хороший. Очень. Он вас ждёт. Он хочет познакомиться. — Она говорила быстро-быстро. Как будто боялась, что я её перебью. — Мам. Он сделал мне предложение. И я сказала — сначала с родителями. Познакомлю. На Новый год. Вот.

Я смотрела на неё.

Сорок лет фельдшером. Сорок лет замужем. Я вижу, когда человек врёт.

У Светочки уши — покраснели.

Это у неё с детства. Когда она в шесть лет съела у бабки Нюры клубнику с грядки и сказала, что это дрозды, — у неё уши горели, как фонарики.

Но она была далеко. В Дубае. На балконе. Под пальмой. И экран у телефона маленький. И солнце у неё там — яркое. Может, это от солнца.

От солнца.

Конечно.

— Ой, — сказала я. — Ой, Светочка. Ой, доченька.

И заплакала.

Уже по-настоящему. Не от снега.

* * *

С горки я спустилась через полчаса.

Не помню как. Валенки сами шли. Снег набивался — я не замечала.

Я думала.

Тридцать четыре года. Тридцать четыре! Девке — тридцать четыре! У Любы дочка — в двадцать два внуков нарожала, троих. У Шишкиных — в девятнадцать замуж выскочила. У бабки Нюры внучка — в двадцать пять. А моя — тридцать четыре, и всё одна, одна, одна. В этом своём Дубае. Среди пальм. Я уж ночами не спала. Думала — ну как же она там. Одна. Кто ей супу сварит, если заболеет? Кто ей скажет — «Светочка, оденься теплее»? Хотя там тепло. Там всегда тепло. Она говорит — «мам, тут зимой плюс двадцать пять». Я говорю — «ну и что, всё равно оденься».

А теперь — жених.

Дмитрий.

Бизнесмен.

Хороший.

«Мам, он вас ждёт».

Я шла и улыбалась. Как дура. Мне навстречу Митрич ехал на санках — к Любе за хлебом. Посмотрел на меня. Остановился.

— Петровна, — сказал Митрич. — Ты чего лыбишься? Пенсию прибавили?

— Митрич, — сказала я. — Митрич, у Светки жених.

Митрич упал с санок.

* * *

Магазин «Продукты» стоит в центре Больших Кочек. Напротив клуба. Деревянный, синий, с крыльцом и с вывеской, которую нарисовал ещё Любин покойный муж Толя, — буквы кривые, «Продукты» через «а» — «Продакты», — Толя был не очень грамотный, но рисовал хорошо, и исправлять никто не стал.

Внутри — Люба.

Люба — моя подруга. Сорок лет. Мы с ней вместе в восемьдесят шестом приехали в Кочки — я фельдшером, она продавщицей. Обе после училища. Обе — молодые, глупые, весёлые. Она за Толю вышла. Я — за Колю. Толи уже нет — восемь лет. Коля — есть. Люба говорит — «тебе повезло, Галка, твой молчит, а молчаливые живут дольше».

Люба знает всё.

Не потому, что спрашивает. Потому что к ней все приходят за хлебом. И рассказывают. И потому, что у неё в магазине — роутер. И потому, что, когда кто-нибудь из деревни звонит по видео с крыльца, Люба сидит за прилавком, у самой двери. И слышит.

— Галка, — сказала Люба. Не успела я войти. — Галка, это правда?

— Что?

— Что Светка замуж выходит? За шейха?

Я остановилась на пороге.

— За какого шейха?!

— Ну, Митрич сказал, — сказала Люба. — Он сейчас тут был. Прибежал, весь в снегу. Сказал — у Петровны Светка за шейха выходит. Она с горки шла — улыбалась. Он сказал — так только за шейхов улыбаются.

— Не за шейха, — сказала я. — За Дмитрия. Он русский. Бизнесмен.

— А-а-а, — сказала Люба. И подумала. — Ну, это почти шейх.

* * *

Через час знала вся деревня.

Через два — соседние Малые Кочки.

К вечеру — районная больница в Судиславле. Мне оттуда позвонила Зинаида Аркадьевна, главврач, мы с ней на курсах вместе были. Сказала: «Галина Петровна, поздравляю, я слышала, ваша Светлана выходит замуж за нефтяного магната». Я сказала — «за бизнесмена». Она сказала — «а это не одно и то же?»

Я не знала.

* * *

Коля пришёл в шесть.

С лопатой. Весь в снегу. Усы — в инее. Шапка — набекрень. Валенки — по колено белые.

Он поставил лопату в сени. Снял шапку. Стряхнул. Снял валенки. Поставил на печку сушиться. Снял ватник. Повесил на гвоздь.

Вошёл в избу.

Я стояла у стола.

Коля — это Николай Иванович Морозов. Шестьдесят семь лет. Он высокий — метр девяносто, в дверь пригибается. Худой — всю жизнь. Я сорок лет его кормлю — и всё худой. Говорит, у него «конституция». Усы — седые, пышные, как у моржа. Глаза — серые. Руки — огромные, в мозолях, в шрамах, в мазуте, который не отмывается с тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, когда он сел на первый трактор.

Он с семьдесят восьмого года на тракторе. Пятнадцать лет — в колхозе «Рассвет». Потом колхоз закрыли. Потом — ещё двадцать три года у фермера, на том же тракторе, пока фермер не разорился. «Рассвет» кончился. Коля говорит — «рассвет кончился, а мы остались». Теперь он чинит всем в деревне всё. Трактора, машины, телевизоры, крыши, заборы, бабкины кофемолки. И ловит рыбу. В Кочке. Летом — с лодки, зимой — со льда. И играет на баяне.

На всех свадьбах района. Сорок лет.

На нашей — тоже играл. Сам себе. Я ему говорю — «Коля, это же наша свадьба, сядь, поешь». А он говорит — «Галя, кто ж тогда играть будет?» И играл. До утра.

Коля посмотрел на меня.

На стол.

На столе стоял пирог. С капустой. Мой. Праздничный. И бутылка наливки. Вишнёвой. Тоже моей. С прошлого лета.

Коля посмотрел на пирог. На наливку. На меня.

— Ну? — сказал Коля.

— Коля, — сказала я. — Коля, садись.

Коля сел.

Я налила ему наливки. Себе — тоже. Положила пирога.

Коля смотрел на меня. Молча.

— Светочка звонила, — сказала я.

— Ну.

— Она нас зовёт. На Новый год. К себе.

— Ну.

— В Дубай.

Коля замер.

Рюмка с наливкой — на полпути ко рту.

— В Дубай, — сказал Коля.

— В Дубай.

— Это где верблюды?

— Это где верблюды.

Коля медленно поставил рюмку. Не выпил.

— И ещё, — сказала я. — Коля. У неё жених.

Тишина.

Часы на стене тикали. Ходики. С кукушкой. Кукушка у нас сломанная — вылезает, а не кукует. Коля сто раз собирался починить. Всё никак.

Коля смотрел на меня.

Долго.

Я ждала.

Сорок лет. Я знаю этого человека сорок лет. Я знаю, как он молчит. У него молчание — разное. Есть молчание «ну и ладно». Есть молчание «сейчас скажу». Есть молчание «не трогай меня, Галя». Есть молчание «я тебя люблю, только отстань».

Это было — новое.

Я его не знала.

— Жених, — сказал Коля.

— Дмитрий. Бизнесмен. Русский.

— Ну.

— Он нас ждёт. Хочет познакомиться.

Коля молчал.

Потом взял рюмку.

Выпил.

Поставил.

Взял пирог.

Откусил.

Жевал. Долго. Как корова. Медленно. Глядя в окно. На снег.

Я ждала.

— Подумаем, — сказал Коля.

И пошёл спать.

В шесть вечера.

* * *

Я не спала.

Я лежала на печке — у нас с Колей кровать, но зимой я люблю на печке, там тепло, там спина не болит, — и смотрела в потолок.

Потолок у нас — деревянный. Тёмный. Сорок лет. Я на нём каждый сучок знаю. Вон тот — как заяц. Вон тот — как Брежнев. Вон тот — как Светочка в пять лет, когда она упала с велосипеда и разбила коленку и ревела, а я ей мазала зелёнкой и дула.

Двенадцать лет.

Я её двенадцать лет руками не трогала.

А Коля — «подумаем».

Чего тут думать?

Ну — далеко. Ну — страшно. Ну — денег нет. Ну — самолёт. Я в самолёте никогда не была. Коля — тоже. Ну — заграница. Ну — паспорта.

Паспорта, кстати, есть.

Заграничные.

Мы их в прошлом году сделали. В августе. Светочка уговорила. Сказала — «мам, сделайте, на всякий случай, вдруг пригодится». Мы с Колей ездили в Кострому, в этот их МФЦ, фотографировались, сдавали отпечатки пальцев. Коля сказал, что так только у преступников берут. Я сказала — «Коля, ну ты и есть преступник, ты в семьдесят девятом году у председателя гуся украл». Коля сказал — «это был не гусь, это был селезень». И сдал.

Паспорта лежат в комоде. В верхнем ящике. Под Колиной медалью «Ветеран труда». В целлофановом пакете. Новенькие. Ни одной печати.

На всякий случай.

Ну вот.

Случай.

* * *

Коля проснулся в три часа ночи.

Я слышала. Он скрипнул кроватью. Встал. Пошёл в сени — босиком, по холодному полу. Я думала — до ветру.

Нет.

Он полез на чердак.

Я слышала, как он ставит лестницу. Как скрипит люк. Как он там, наверху, ходит. Медленно. Тяжело. Что-то двигает. Что-то ищет.

Потом — спускается.

Осторожно. Как будто несёт что-то хрупкое.

Он вошёл в избу. В темноте. Я притворилась, что сплю.

Он поставил что-то на лавку у окна. Тяжёлое. Глухо стукнуло.

Постоял.

Потом подошёл к печке. Ко мне.

— Галя, — сказал Коля. Шёпотом. — Ты не спишь.

Это не вопрос был. Он знает. Он сорок лет знает, когда я притворяюсь.

— Не сплю, — сказала я.

Коля помолчал.

— Поедем, — сказал он.

Я села на печке.

В темноте не видно было его лица. Только силуэт. Высокий. Худой. В длинной рубахе. Усы.

— Коля, — сказала я. — Правда?

— Ну.

— А… а деньги? А Зорька? А дом? А кот?

— Разберёмся.

— А самолёт? Коля, ты же лифтов боишься. В районной больнице на второй этаж пешком ходишь.

— Разберёмся, — сказал Коля.

— А…

— Галя, — сказал Коля.

Я замолчала.

— Девка двенадцать лет дома не была, — сказал Коля. Тихо. — Двенадцать лет. Я ей… я ей не сказал тогда. Когда она уезжала. В восемнадцать. Не сказал ничего. Стоял у автобуса. Молчал. Как пень. — Пауза. — Она, может, поэтому и не приезжает.

Я молчала.

Я не знала, что он так думает.

Сорок лет — и не знала.

— Поедем, — сказал Коля. — Посмотрю, что там за Дмитрий.

Он повернулся. Пошёл к кровати. Лёг. Скрипнул.

А я сидела на печке. В темноте. И смотрела на лавку у окна.

Там, в лунном свете — луна как раз вышла из-за туч, — стоял футляр.

Чёрный. Потёртый. С кожаными ремнями. С медными застёжками.

Баян.

Колин. Тот самый. Тульский. Тысяча девятьсот восемьдесят первого года выпуска. Коля его купил на первую премию. На нём он играл на нашей свадьбе. На Светочкиных крестинах. На её проводах в школу. На её выпускном. На всех свадьбах района сорок лет.

Последний раз он его доставал — двенадцать лет назад.

На её проводах в Москву.

Он тогда сыграл ей «Прощание славянки». Прямо на остановке. У автобуса. Она плакала. Автобус ждал. Шофёр плакал тоже.

А потом Коля убрал баян на чердак.

И больше не доставал.

Ни на одну свадьбу.

Двенадцать лет.

* * *

Утром Коля встал в шесть. Как всегда.

Затопил печку. Поставил чайник. Выпил чаю. Стоя. У окна.

Потом подошёл к лавке. Открыл футляр.

Баян лежал внутри. Перламутровый, вишнёвый, с белыми кнопками и с мехами в чёрно-красную клетку. Пыльный. Чуть-чуть.

Коля достал его. Сел на лавку. Поставил на колено.

Развёл меха.

Баян вздохнул. Глубоко. Протяжно. Как человек, который долго-долго не дышал.

Коля нажал кнопку.

Одну.

Звук пошёл по избе. Низкий. Гулкий. Тёплый. Кот Барсик на печке поднял голову. Я у плиты уронила половник.

Коля посмотрел на меня.

— Баян возьму, — сказал он.

— Коля, — сказала я. — В самолёт? Баян?

— Баян возьму, — повторил Коля.

И заиграл.

«В лесу родилась ёлочка».

Медленно. С перебором. Как на ёлке в клубе, когда Светочке было пять и она была снежинкой в марлевой юбке.

За окном шёл снег.

Я стояла у плиты с половником в руке и плакала.

Уже третий раз за сутки.

Это было только начало.

Глава 2.

В которой мы собираемся

Билеты Светочка купила в тот же вечер.

Прислала на телефон. Картинками. Я долго не могла понять, где там что написано, — всё по-английски, буквы мелкие, какие-то коды, цифры, стрелочки. Люба пришла с очками, мы сели вдвоём у неё в магазине у самого роутера и разбирали, как шифровку.

— «Ди-ар-эм», — читала Люба. — «Эс-вэ-о». Это что?

— Не знаю.

— Это, может, «Дубай» и «Москва»?

— А почему тогда «Эс-вэ-о»? Москва же через «эм».

— Может, по-ихнему через «эс».

Мы позвонили Светочке. Светочка засмеялась и сказала, что «Эс-вэ-о» — это Шереметьево. А «Ди-эк-сэ-бэ» — это Дубай. Я сказала — «а почему не "Ди-у-бэ"?». Светочка сказала — «мам, не спрашивай, это коды аэропортов». Люба сказала — «у нас в Кочках аэропорта нет, значит, и кода нет». Светочка сказала — «у вас код — "Деревня"». Мы посмеялись.

Вылет — двадцать шестого декабря. Утром. В десять сорок. Прилёт — в тот же день, вечером. Пять часов лёту.

Пять часов!

У нас в Кострому автобус идёт три. С остановками в Судиславле, в Шемятине и у Бабкиной сторожки, где всегда выходит одна и та же бабка с козой.

А тут — пять часов. И — Дубай.

Обратно — восьмого января. После Рождества.

Тринадцать дней.

Я посчитала на пальцах. Два раза.

Тринадцать дней — со Светочкой.

* * *

— Деньги, — сказал Коля.

Это было на следующий вечер. За ужином. Коля ел щи и смотрел в тарелку.

— Какие деньги? — сказала я. — Светочка билеты купила. Сказала — живите у меня. Сказала — ничего не надо.

— Ну, — сказал Коля.

Это «ну» значило — «Галя, не будь дурой».

Я и сама понимала. Нельзя ехать к дочке в гости пустыми. Нельзя ехать — и сидеть у неё на шее. Нельзя ехать — и в магазин сходить не на что. Нельзя ехать к жениху знакомиться — и без подарка.

— У меня есть, — сказала я. — Пенсия. За три месяца отложено. И с прошлого года — на зубы. Я тогда к Зинаиде Аркадьевне ездила, она сказала — не надо пока, у меня и так хорошие. Тридцать восемь тысяч.

Коля молчал.

Потом встал. Пошёл в горницу. К комоду. Открыл нижний ящик. Порылся. Достал банку.

Трёхлитровую. Из-под огурцов. С пластмассовой крышкой. Внутри — деньги. Сложенные. Перетянутые резинками.

Он поставил банку на стол. Рядом с щами.

Я смотрела на банку.

Я её никогда не видела.

Сорок лет — и не видела.

— Коля, — сказала я. — Это что?

— На чёрный день, — сказал Коля.

— Сколько тут?

Коля пожал плечами.

Я открыла крышку. Высыпала на стол. Стала считать.

Считала долго. Там были разные. Тысячные. Пятисотенные. Сотенные. Старые, мятые, какие-то ещё девяностых годов — я их отложила, они не ходят. Пятитысячные — три штуки. Совсем новенькие.

— Коля, — сказала я, когда досчитала. — Тут сто шестьдесят две тысячи.

Коля ел щи.

— Коля! Ты где взял?!

— Копил, — сказал Коля.

— С чего?!

— С баяна.

Я открыла рот.

— С каких баяна? Ты двенадцать лет на баяне не играл!

— До того, — сказал Коля. — Двадцать восемь лет. Свадьбы. Мне на свадьбах платили. Я — в банку.

— А почему мне не говорил?!

Коля доел щи. Положил ложку. Вытер усы.

— Чёрный день, — сказал он. — А не было.

— А сейчас — чёрный?

Коля посмотрел на меня.

— Сейчас — белый, — сказал Коля. — Но тоже — день.

И пошёл курить на крыльцо.

Он не курит. Тридцать лет как бросил. Но на крыльцо — ходит. Постоять. Подумать.

Я сидела над банкой.

Сто шестьдесят две тысячи.

Сорок лет. На баяне. На свадьбах. В банку из-под огурцов.

На чёрный день.

А не было.

Я опять заплакала. Четвёртый раз за два дня. Мне Люба потом сказала — «Галка, ты так до Дубая всю воду в себе выплачешь, тебе в пустыне пить нечего будет».

* * *

— Карты там не работают, — сказала Светочка.

По телефону. С горки. В субботу.

— Какие карты?

— Ваши. Банковские. Российские. Мам, они за границей не работают. Совсем. Ни Сбер, ни «Мир», никакие. Вы там ничего не сможете оплатить картой. Вообще.

— А как же?

— Наличными. Мам, только наличными. Долларами. Поменяйте в Костроме. В банке. На доллары. А тут — я вам помогу, поменяем на дирхамы.

— На что?

— На дирхамы. Это тут деньги такие.

— Дирхамы, — повторила я.

Слово было — как будто кто-то чихнул.

— Мам, — сказала Светочка. — И только не везите много. Ну — сколько можете. Я вам всё равно всё оплачу. Это так, на всякий случай. На сувениры.

— А сколько тут… сколько там стоит, ну, хлеб?

Светочка помолчала.

— Мам, — сказала она осторожно. — Ты только не пугайся.

— Говори.

— Батон — ну, примерно как два наших. Кофе в кафе — как пять. Обед в ресторане — как… — Она замолчала.

— Как что?

— Как твоя пенсия, — сказала Светочка. — Мам. Но вы не волнуйтесь. Я вас кормить буду. Дома. Мы дома готовить будем.

Я стояла на горке. С телефоном.

«Обед — как твоя пенсия».

— Светочка, — сказала я. — Ты там как живёшь-то? Ты ж мне говорила — у тебя всё хорошо?

— У меня всё хорошо, мам, — сказала Светочка. — Правда. Я… я хорошо зарабатываю. Я… я директор. По мероприятиям. В отеле. — Пауза. — Мам, всё хорошо.

Уши у неё — опять.

Покраснели.

Это от солнца, подумала я.

Там же солнце.