Шейх в Кочках

И — уснул.

Опять. Тихо. Как трактор.

А я лежала. Под его рукой. И смотрела в потолок.

И думала — сорок один год. Сорок один год я этого человека знаю. И — каждый раз.

Каждый раз.

Глава 3.

Люба

.

В которой ко мне подселяют миллиардера

Меня зовут Любовь Андреевна Соколова.

Мне шестьдесят четыре года. Я вдова. Девять лет. Муж мой, Толя, умер в восемнадцатом, в марте, от сердца. Прямо в магазине. За прилавком. Сел на ящик с макаронами — тот самый, на котором Митрич теперь греется, — сказал «Люб, что-то мне…» и всё.

Галка приехала через семь минут. На велосипеде. В марте. По грязи.

Не успела.

Никто бы не успел. Галка потом мне сказала — «Люба, это было сразу». Я ей верю. Галка не врёт. Галка вообще такой человек — она когда врёт, у неё уши горят. А у меня — нет. Я вру спокойно. Профессионально. Сорок лет в торговле.

У меня магазин. «Продакты». Через «а».

Это Толя вывеску рисовал. В две тысячи седьмом. Он рисовал хорошо. Он в армии в клубе служил, художником. Плакаты писал. «Слава советскому воину». Без ошибок, между прочим. А тут — «Продакты».

Я говорю — Толь, ты что. Через «у».

Толя посмотрел на вывеску. Долго. Почесал затылок.

Сказал — «Люб, через «а» — красивее. Буква круглая».

И — оставил.

Я двадцать лет хотела исправить.

Девять лет — не хочу.

* * *

Магазин у меня — это не магазин.

Это — штаб.

У меня на крыльце ловит интернет. Одна из трёх точек в Больших Кочках. Две другие — горка у церкви и Галкина баня. Но на горке холодно, а в бане — Галка с Колей. Так что все идут ко мне.

Идут — якобы за хлебом.

Берут — буханку.

Стоят — час.

Пенсионеры приходят смотреть новости. Молодые — их у нас шестеро — приходят сидеть в телефонах. Дачники летом приходят ругаться, что нет оливкового масла. Митрич приходит греться. Отец Сергий — за свечками, свечки я ему из Судиславля привожу, оптом. Участковый приходит — пить чай и спрашивать, кто гонит. Я говорю — никто. Он говорит — понятно. И уходит. Мы так двадцать лет разговариваем.

А я — сижу за прилавком.

С чаем. С котом.

И — слушаю.

Я всё слушаю. Я всё помню. Я всё — передаю.

Галка говорит — я главная по связи. Я говорю — я главная по правде. Я правду не придумываю. Я её — распространяю. Это разные вещи.

Митрич вот — придумывает.

Митрич — это фабрика.

А я — склад.

* * *

Кота моего зовут Барсик.

Ему двенадцать лет. Он серый. Толстый. Наглый. Как налоговый инспектор.

Раньше он жил у Галки. Год назад, когда Галка с Колей улетали в Дубай, она мне его оставила. Сказала — «Люб, на две недели». Две недели прошло. Галка вернулась. Барсик — не вернулся.

Барсик решил, что магазин — его.

Он спит на кассе. На кассовом аппарате. Аппарат — сломан с девятнадцатого года. Я считаю на калькуляторе. А Барсик — греется. Аппарат, хоть и сломан, — в розетке. Тёплый.

Галка приходила — забирать. Барсик посмотрел на неё. С кассы. Как директор на уборщицу.

Галка ушла.

Сказала — «Люба, пусть. Будет у тебя вместо кассового аппарата». Я сказала — «Галка, а он и так вместо кассового аппарата. Ничего не считает. Только лежит и смотрит».

Вот так у меня и живёт.

Барсик и я.

Два вдовца. Ну — вдовец и вдова. Барсик тоже вдовец. У него была кошка Мурка, у Шишкиных. В прошлом году ушла и не вернулась. Барсик две недели сидел на крыльце. Потом перестал.

Я его понимаю.

* * *

Про шейха я узнала первая.

От Митрича. В шесть утра. Это вы уже знаете — Галка рассказывала.

Только Галка рассказывает — как будто я виновата. А я — не виновата. Я — склад. Мне привезли — я выдала. А что Митрич привёз гнилое — это к Митричу.

И потом — я же проверила.

Через час. Позвонила Галке.

Галка — не ответила. Галка была в бане. Потом — в избе. А в избе у неё не ловит, только у варенья. Так что я позвонила Коле.

Коля — ответил.

— Коль, — сказала я. — Это правда? Шейх едет?

— Ну, — сказал Коля.

И положил трубку.

Ну — а я что должна была подумать?

«Ну» — это «да». У Коли «ну» — это «да». Сорок лет. Вся деревня знает. Когда Коля сказал «ну» в загсе — это было «да».

Так что я — передала. С подтверждением.

Галка потом говорила — «Люба, он имел в виду — Абу Хамад едет». Я говорю — «Галка, я его спросила — шейх едет? Он сказал — ну». Галка говорит — «он его так и зовёт — шейх. В шутку». Я говорю — «а я откуда знаю, что в шутку? У Коли шутки от правды не отличаются. У него голос — один».

Галка — подумала.

И — согласилась.

Видите? Я — не виновата.

* * *

А торговля — пошла.

Это я вам честно скажу. Как предприниматель.

С пятого декабря выручка у меня — выросла. В три раза.

Потому что все пошли — узнавать.

Шишкины пришли — трижды за день. Бабка Нюра — пришла. Бабка Нюра ко мне не ходит с пятнадцатого года, ей Галка всё носит. А тут — пришла. Сама. С клюкой. Купила — спички. Одну коробку. Стояла — сорок минут.

Из Судиславля приехали — двое. На машине. Тридцать километров. Купили — две бутылки лимонада. Стояли — час. Спрашивали, где будет жить шейх. Я сказала — у Петровны. Спросили, где Петровна живёт. Я сказала — вон, где синий трактор. Они поехали — смотреть. На трактор.

Коля потом говорил — подъехали, постояли, посмотрели. Сфотографировали трактор. Уехали.

Коля сказал — «ну». В смысле — «люди странные».

Из района — звонили. Из Костромы — звонили. Двоюродная сестра из Буя — звонила. Я с ней пятнадцать лет не разговаривала. С похорон тётки. Из-за серванта. А тут — позвонила. Первая. Спросила — «Люб, это правда, что у вас там нефть нашли?»

Я сказала — «правда».

Ну а что? Пятнадцать лет не разговаривали. Пусть хоть нефть будет.

* * *

А двадцатого декабря Галка пришла ко мне с лицом.

С таким лицом, какое у неё бывает, когда она идёт ставить укол и знает, что будет больно, но — надо.

Пришла. В шубе. В платке. Сняла варежки.

Барсик посмотрел на неё с кассы. Отвернулся.

— Люб, — сказала Галка. — У меня к тебе — просьба.

— Ну.

— Большая.

— Ну.

— Ты только сразу не отказывайся.

Я налила ей чаю. Я всегда наливаю чаю, когда человек говорит «ты только сразу не отказывайся». Это значит — разговор длинный. И что я откажусь. Но не сразу.

— Говори, — сказала я.

Галка села. На ящик. С макаронами. Толин.

— Мне вчера звонил Геннадий Павлович.

Я подняла брови.

Геннадий Павлович — это я знаю. Это — их миллиардер. Дубайский. Ну — не дубайский. Он из Череповца. Но познакомились — в Дубае. Он там на Новый год двести человек своих возил. И Галка ему оливье делала. И Коля с ним на рыбалку ходил. А потом этот Геннадий Павлович Коле — трактор подарил. Новый. Синий. «Беларус».

Я этого трактора, между прочим, первая увидела. Его на тягаче везли — мимо магазина. Водитель тягача у меня спросил дорогу. А я ему — «а кому?». А он — «Морозову Николаю Ивановичу». А я — «а от кого?». А он — «от Бурова Геннадия Павловича». А я — «а это кто?». А он — «а я знаю?».

Я потом — посмотрела. В интернете. На крыльце.

Буров Геннадий Павлович. Шестьдесят один год. Череповец. Металл. Заводы. Пароходы.

Портрет — в костюме. Большой. Лысый. Тяжёлый. Глаза — как у сварщика: прищур. Будто смотрит на огонь.

Миллиардер.

Не миллионер.

Мил-ли-ар-дер.

Я поставила телефон на прилавок. Посмотрела на Барсика. Сказала — «Барсик. У нашего Коли друг — миллиардер». Барсик — зевнул.

Ему всё равно. Он кот.

А мне — нет.

* * *

— И что Геннадий Павлович? — спросила я.

Галка вздохнула.

— Он хочет приехать.

— Куда?

— Сюда. В Кочки. Порыбачить. С Колей. На льду. — Галка покрутила кружку. — Он говорит — ему врачи велели отдыхать. Сердце. Давление. Нервы. Говорят — или в санаторий, или в гроб. Он сказал — в санаторий не поеду, там скучно. Поеду к Николаю Ивановичу. На лёд.

— Ну и пусть едет, — сказала я. — Мне-то что?

Галка посмотрела на меня.

С тем самым лицом.

Укольным.

— Люб, — сказала Галка. — У меня — некуда.

* * *

И она мне — объяснила.

У неё — Абу Хамад. С Мирой. С двадцать девятого. На полгода.

У неё — Светочка с Лёшей. С двадцать седьмого. Светочка — до родов.

Абу Хамад — в их с Колей кровати. Мира — в горнице, на диване. Светочка с Лёшей — в Светочкиной. Галка с Колей — на печи.

Галка сказала — «Коля будет ноги свешивать».

Я представила. Колю. Метр девяносто. На печи. С ногами. Свешенными. Над горницей. Над Мирой на диване.

Я засмеялась.

Галка — не засмеялась.

— Люб. Гостиницы у нас нет. В Судиславле — есть, но он туда не поедет, он хочет рыбачить. Каждый день. С утра. Ему надо — тут. В Кочках. Рядом.

— Пусть у Митрича живёт, — сказала я.

— У Митрича — самогон.

— Пусть у Шишкиных.

— У Шишкиных — Борька. Теперь. И пятеро внуков на каникулах.

— Пусть у батюшки.

— У батюшки — одна комната. И матушка. И шесть ящиков песка.

Я помолчала.

— Галка, — сказала я. — Ты мне что предлагаешь?

Галка посмотрела на меня.

— У тебя — дом, Люба, — сказала Галка. — Большой. Толин. Пятистенок. Две комнаты — пустые. Девять лет.

Я поставила кружку.

На прилавок.

Громко.

Барсик — проснулся. Посмотрел.

— Нет, — сказала я.

* * *

Галка знала, что я скажу «нет».

Галка знает меня пятьдесят лет. С пятнадцати. С того дня, как я приехала в Кочки из Судиславля — к тётке, после школы. И пошла на танцы. В клуб. Под Гагарина. И там была — рыжая. Нахальная. С косой. Галка. Она пришла с тракторной бригадой. В смысле — пришла сама, а тракторная бригада смотрела.

Галка подошла ко мне. И сказала — «ты чего у стенки стоишь? Пошли. Покажу, кто тут нормальный».

Нормальных — не оказалось.

Но мы — с тех пор вместе.

Пятьдесят лет.

Она у меня — роды принимала. Танькины. В восемьдесят девятом. Дома. В бане. Потому что метель, и «уазик» застрял.

Она у меня — Толю провожала. Сидела со мной три ночи. Не спала. Держала за руку.

Она мне — ни разу ничего не сделала плохого.

Кроме Барсика.

И вот теперь — миллиардер.

— Нет, Галка, — сказала я. — Нет. Ни за что.

— Люба…

— Он — чужой мужик. В моём доме. В Толином. Девять лет там никого. Я там — одна. Я там привыкла. Я там хожу — в чём хочу. Я там пою — когда хочу. Я там сериалы смотрю — до двух ночи. Я там — плачу, когда хочу, Галка.

Галка смотрела на меня.

— А тут — он, — сказала я. — Миллиардер. Сто двадцать килограммов. С охраной. С вертолётом. С этими… с помощниками. Он будет ходить по Толиному дому — в ботинках. Он будет требовать — кофе. Он будет — звонить, звонить, звонить. Он будет — смотреть на мои занавески и думать — «бедность». Нет, Галка. Нет.

Я выдохнула.

Барсик смотрел на меня. С уважением.

Галка помолчала.

Допила чай.

Поставила кружку.

— Он заплатит, — сказала Галка.

* * *

Я — засмеялась.

— Галка. Ты что. Ты меня — деньгами?

— Пять тысяч, — сказала Галка. — В день.

Я перестала смеяться.

— Сколько?

— Он сказал — сколько скажете, Галина Петровна. Я сказала — пять тысяч. В день. Он сказал — мало. Я сказала — для Кочек — нормально. Он сказал — ну, вам виднее.

Я посчитала.

Я — предприниматель. Я считаю быстро. Без калькулятора. Калькулятор у меня — для покупателей. Чтобы видели.

Пять тысяч. В день.

Месяц — сто пятьдесят тысяч.

У меня магазин за месяц — ну, в хороший месяц — двадцать. Чистыми. В декабре вот — шестьдесят. Из-за шейха.

Сто пятьдесят.

— Галка, — сказала я. — Это неприлично.

— Почему?

— Пять тысяч — за комнату? В Кочках? Где туалет на улице? Он что, дурак?

— Он — миллиардер.

— Это одно и то же, — сказала я.

Галка — засмеялась.

Я — нет.

Я думала.

Сто пятьдесят тысяч.

Крыша. Крышу у Толиного дома — надо перекрывать. Шифер — с восьмидесятого года. Течёт. Над той самой пустой комнатой. Я туда ведро ставлю. Каждую весну.

Таньке. Танька третьего родила, в Судиславле живёт, муж — на вахте, денег нет. Танька не просит. Танька гордая. В меня.

Холодильник. В магазине. Старый. Гудит, как Митрич после бани.

Вывеска…

Нет. Вывеску — не трогать.

— Пять тысяч — неприлично, — сказала я. — Три.

Галка подняла брови.

— Три?

— Три тысячи. В день. Это — нормально. За комнату, за завтрак, за ужин. Обед — пусть у тебя ест, он к Коле едет, не ко мне. — Я подумала. — И дрова колет сам.

Галка смотрела на меня.

— Люба, — сказала она. — Он — миллиардер. Сто двадцать килограммов. С сердцем. Ему шестьдесят один год. Ты ему — дрова колоть?

— А что? — сказала я. — Ему врачи сказали — отдыхать. А лучший отдых — это дрова. Толя всегда говорил. Колешь — и ни о чём не думаешь. А сердцу — полезно. Ты же фельдшер. Скажи — полезно?

Галка подумала.

— Полезно, — признала она. — В меру.

— Вот, — сказала я. — В меру — пусть колет.

— Так ты — согласна?

Я посмотрела на Барсика.

Барсик посмотрел на меня.

Я сказала:

— Пусть платит.

* * *

Галка ушла довольная.

А я осталась.

С чаем. С Барсиком.

И с мыслью — что я наделала?

* * *

Вечером я пошла в дом.

В Толин. Ну — в мой. Девять лет — мой. Но я его всё равно зову — Толин.

Дом стоит на краю деревни. Ближе к речке. К Кочке. Толя его сам строил. В восемьдесят пятом. Когда мы поженились. Пятистенок. С резными наличниками. Наличники Толя тоже сам резал. Петухи. Солнышки. И — две буквы. Над крыльцом. «Л» и «Т». Люба и Толя.

Я открыла дверь.

Включила свет.

Прошла — в горницу. Где я живу. Где телевизор. Где диван. Где Толин портрет на стене — в рамке, в пиджаке, на доске почёта в восемьдесят восьмом.

Потом — в ту комнату.

Пустую.

Вторую половину пятистенка.

Я туда не захожу. Почти. Летом — проветрить. Весной — ведро поставить. Осенью — ведро убрать.

Там — Толины вещи.

Его кровать. Наша. Мы на ней тридцать три года спали. Я после Толи — не смогла. Переехала — в горницу. На диван. Девять лет — на диване.

Его шкаф. С его пиджаками. Три пиджака. Один — свадебный.

Его мольберт. Старый, деревянный. С незаконченной картиной. Речка. Кочка. Летом. С лодкой. Лодка не дорисована — только нос.

Его удочки. Пять штук. В углу.

Его тапки. У кровати.

Девять лет.

Я села. На кровать. На краешек.

Пыль. Тонкая. Летом протирала.

Посмотрела — на мольберт. На речку. На лодку без кормы.

— Толь, — сказала я. — Тут мужика пустить надо.

Толя — молчал.

С мольберта. С речки.

— Чужого, — сказала я. — Богатого. Глупого, наверное. Галкиного. Ну — Колиного. На месяц.

Толя — молчал.

— Сто пятьдесят тысяч, Толь, — сказала я. — Крышу перекроем. Над тобой. А то ты тут мокнешь каждую весну.

Тишина.

— Ты — против? — спросила я.

Где-то за стеной — скрипнуло. Половица. Дом старый. Скрипит сам.

Я подождала.

Больше — не скрипнуло.

— Ну, — сказала я. — Значит — не против.

Встала.

Взяла тряпку.

И начала — протирать.

* * *

Протирала я три дня.

Пиджаки — вынесла. В горницу. В свой шкаф. Повесила. Рядом с моими платьями. Они висят теперь вместе. Толины пиджаки и мои платья. Как раньше.

Мольберт — оставила. Не смогла. Накрыла простынёй.

Удочки — оставила. Он рыбак. Пусть видит.

Тапки — убрала. Под кровать. Глубоко.

Кровать — застелила. Новым. Купила в Судиславле — бельё. Хорошее. Белое. С вышивкой. Три тысячи. Галка сказала — «Люба, ты на один день от него деньги уже потратила». Я сказала — «это инвестиция».

Печку — протопила. Два раза. Чтобы стены прогрелись. Девять лет холодные.

Окна — помыла. В декабре. Изнутри. Снаружи — не дотянулась, там сугроб.

Занавески — повесила новые. Тоже из Судиславля. Белые. С ромашками.

Галка пришла — посмотрела.

Постояла в дверях.

— Люба, — сказала Галка. — Ты так для меня не убиралась. Когда я у тебя после Дубая ночевала.

— Ты — своя, — сказала я. — Тебе — можно и в пыли.

— А он?

— А он — за деньги, — сказала я. — За деньги — должно быть чисто. Это — торговля.

Галка посмотрела на меня.

Тем самым взглядом.

Фельдшерским.

— Ну-ну, — сказала Галка.

И ушла.

А я стояла посреди Толиной комнаты. С тряпкой. В новых занавесках. Пахло — печкой, мылом и почему-то — Толей. Его одеколоном. «Шипр». Хотя одеколона там не было девять лет.

Наверное — показалось.

* * *

Двадцать восьмого он позвонил.

Сам.

Мне — на мобильный. На крыльцо магазина. Я как раз стояла — курила. Я курю одну в день. Вечером. Галка ругается. Я говорю — «Галка, одна — это не курение, это ритуал». Галка говорит — «ритуал у тебя будет на кладбище». Я говорю — «вот и хорошо, будет что вспомнить».

Номер — незнакомый. Длинный.

Я сняла.

— Любовь Андреевна? — сказал голос.

Бас.

Низкий. Густой. Как у дьякона. Только без пения.

— Ну, — сказала я. По-Колиному. От неожиданности.

— Буров, — сказал бас. — Геннадий Павлович. Мне Галина Петровна дала ваш номер. Я буду у вас жить. С второго числа. Если вы не против.

— Галина Петровна сказала — против, — сказала я.

Пауза.

— Не сказала, — сказал бас. Осторожно.

— Значит, не всё сказала, — сказала я. — Я — против. Но — согласна. Это разные вещи.

Пауза. Длинная.

Потом — в трубке — звук. Странный. Как будто трактор пытается завестись.

Это он — засмеялся.

— Любовь Андреевна, — сказал Геннадий Павлович. — Я понял. Я — постараюсь. Мешать не буду. Я — тихий.

— Сто двадцать килограммов не бывают тихими, — сказала я.

Опять — трактор.

— Галина Петровна вам и это сказала?

— Я в интернете посмотрела.

— А, — сказал он. — Там — сто пятнадцать. Старая фотография.

— Значит, теперь — сто двадцать пять, — сказала я.

Пауза.

— Сто двадцать три, — признался он.

* * *

Мы поговорили — десять минут.

О деле.

Он спросил — что привезти. Я сказала — ничего, у меня магазин. Он спросил — есть ли у меня кофемашина. Я сказала — у меня есть турка. Он помолчал. Сказал — «понял».

Он спросил — сколько я хочу за комнату. Я сказала — Галина Петровна вам сказала. Он сказал — Галина Петровна сказала «пять тысяч», а потом позвонила и сказала «три, но дрова колете сами». Он сказал — он не понял про дрова.

Я объяснила.

Он помолчал.

Сказал:

— Любовь Андреевна. Я последний раз колол дрова в восемьдесят первом году. В Кадникове. У мамы.

— Вспомните, — сказала я.

— А если не вспомню?

— Галина Петровна вправит, — сказала я. — Она вправляет.

Опять — трактор. Громкий. Долгий.

Я держала телефон у уха.

Стояла на крыльце. В темноте. В мороз. Сигарета догорела. Я не заметила.

И я поймала себя на том — что улыбаюсь.

Мне это не понравилось.

* * *

— Любовь Андреевна, — сказал Геннадий Павлович. Под конец. Уже другим голосом. Тише. — А можно вопрос?

— Ну.

— Почему вы — согласились? Галина Петровна сказала — вы девять лет никого в дом не пускали.

Я помолчала.

Посмотрела на вывеску. Над головой. «Продакты». Толя рисовал. Буква «а» — круглая. Красивая.

— Крыша течёт, — сказала я.

Пауза.

— Понял, — сказал он.

— Над комнатой, где вы будете жить, — сказала я. — Так что если весной закапает — это не я. Это — Толя.

— Толя?

— Муж мой. Покойный. Он там — ну, его вещи там. Удочки. Мольберт. Вы не трогайте.

Пауза.

— Не трону, — сказал Геннадий Павлович. Серьёзно. — Слово.

— Ну, — сказала я.

И положила трубку.

Сама. Первая. Без «до свидания».

Постояла ещё.

На крыльце. В темноте.

Барсик сидел за стеклом. На кассе. Смотрел на меня.

С таким лицом, какое у Галки бывает, когда она говорит «ну-ну».

— Не смотри, — сказала я Барсику.

Барсик — смотрел.

* * *

А на следующий день приехал шейх.

Но это — Галка расскажет. Она лучше рассказывает. У неё — с выражением. А у меня — с подробностями.

Скажу только одно.

Когда этот шейх вылез из саней Митрича — маленький, сухонький, в Колиных валенках, в Галкиной шубе, с бородой седой и с палочкой, — и посмотрел на нашу деревню, на фонари, на людей, на сугробы, — и приложил руку к груди —

Я подумала:

Ну какой же это шейх.

Это же — дедушка.

Обычный. Как мой. Как Толин. Как все.

А вот второй — который приедет второго — тот, наверное, шейх.

С кофемашиной.

Я ещё не знала.

Я тогда ничего не знала.

Глава 4.

В которой шейх видит снег

Дорогу Сорокин почистил.

Это — правда. Грейдером. Жёлтым. С мигалкой. Восемь километров — от трассы до Кочек. Как стекло. Как в Дубае.

А двадцать восьмого ночью — пошёл снег.

И шёл — до утра.

И к утру двадцать девятого дорога от трассы до Кочек была — как десять лет до того. По пояс. По колено — в лучших местах. А в низинке у моста — по грудь. Митрич потом мерил. Собой.

Природа на программу Сорокина не подписывалась.

* * *

Я позвонила Сорокину в семь утра. С горки.

— Пётр Ильич, — сказала я. — Замело.

— Знаю, — сказал Сорокин. Голос — убитый. — Галина Петровна. Грейдер — в Островском районе. Там тоже замело. Там — школьный автобус в кювете. Детей вытаскивают. Я не могу — снять.

— И не надо, — сказала я. — Детей — важнее.

— Но шейх…

— Пётр Ильич. Он — не шейх. Он — дед. А деда мы — довезём. У нас трактор есть.

Сорокин помолчал.

— Два, — сказал он. — У вас — два трактора. Колин и Митричев.

— Вот, — сказала я. — Два. Довезём.

* * *

План был такой.

Поезд из Москвы приходит в Кострому в одиннадцать сорок. Коля с Лёшей едут встречать — на Серёгиной «Ниве». До Костромы дорога — трасса — чищеная. Трассу чистят всегда. Трасса — федеральная.

От Костромы до поворота на Кочки — «Нива» тоже проедет.

А от поворота — восемь километров — по пояс.

На повороте их ждёт Митрич. На тракторе. Старом. Митричевом. Красном. «Т-40». С санями.

Сани — наши. Деревенские. Большие. Деревянные. На полозьях. В них в Кочках возят — сено, дрова, покойников и невест. В зависимости от случая.

На сани я велела постелить — сено. Сверху — тулуп. Сверху — ватное одеяло, Светочкино, детское, с зайцами. Сверху — ещё тулуп.

Колин трактор я оставила — дома. Колин «Беларус» — с кабиной. Новый. В кабину влезает один человек. Ну — полтора. А нас — пятеро. С чемоданами.

Коля сказал — «я довезу на «Беларусе», Галь, в кабине тепло».

Я сказала — «Коля. Ему — семьдесят три. Он — первый раз. Пусть видит. Не через стекло».

Коля подумал.

Сказал — «ну».

Он понял.

Год назад, когда мы с ним прилетели в Дубай, нас Светочка везла — в машине. В белой. С кондиционером. Через стекло. Я смотрела на пальмы — и не верила. Через стекло всё — как в телевизоре. Я поверила только потом. Когда вышла. И песок в туфли набился.

Пусть Абу Хамад — тоже.

Без стекла.

* * *

Они уехали в шесть утра.

Коля. Лёша. Серёга — за рулём. Митрич — следом, на тракторе. До поворота — своим ходом. Восемь километров. По пояс. На «Т-40». Два часа.

Я осталась дома.

Со Светочкой.

И с пирогами.

Я пекла с четырёх утра. Пирожки — с капустой, с картошкой, с луком и яйцом. Рыбник — со щукой, Коля поймал в субботу. Шанежки. Кулебяку — с рисом и с халяльной говядиной от Гульнары. Пирог с брусникой — сладкий. Пирог с клюквой — кислый. Пирог с яблоками — потому что пирог с яблоками должен быть всегда, это Светочка в детстве так решила.

Светочка сидела за столом. С животом. Чистила яйца. Медленно. Она всё теперь делает медленно.

— Мам, — сказала Светочка. — Ты зачем столько?

— Как зачем? Гости.

— Мам. Их — двое. Дедушка и девушка. Дедушка ест — как птичка. Мира — тоже. Они в Дубае весь вечер ели — финик.

— То — в Дубае, — сказала я. — Там жарко. Там есть не хочется. А тут — мороз. Тут — организм требует.

— Мам. Тут пирогов — на роту.

Я посмотрела на стол.

На пироги. На все. На полотенца — которыми они накрыты. На печь — в которой ещё два.

— Придут же, — сказала я.

— Кто?

— Все.

Светочка подняла голову.

— Мам. Кто — все?

Я не ответила.

Я сорок один год в Кочках живу. Я знаю — кто все.

* * *

Все начали приходить в три.