Шейх в Кочках

Ева Вересова

Шейх в Кочках

Ева Вересова

Шейх в Кочках

Новогодняя комедия

Аннотация

Мне шестьдесят пять. Зять у меня теперь не напрокат, а насовсем. Муж научился говорить «я тебя люблю» — целых три раза за сорок один год. Дочка ждёт сына. Живи и радуйся.

Но тут Митрич на крыльце магазина подслушал мой разговор и к вечеру разнёс по всему району: «К Петровне шейх едет. С нефтью».

А едет к нам Абу Хамад — рыбак из Дубая, сын ловца жемчуга, который за семьдесят три года ни разу не видел снега. Едет сторожить внучку Миру: она полгода будет записывать, как говорят в костромской деревне.

Глава района везёт телевидение — встречать инвестора. Мы прячем поросёнка. Батюшка учит «ассаляму алейкум». Коля ищет компасом с трактора, где у нас Мекка.

А следом на огромном чёрном джипе приезжает Геннадий Павлович. Настоящий миллиардер. Порыбачить с Колей. И почему-то селится у моей подруги Любы — самой острой на язык продавщицы Костромской области.

Сорок один год я замужем. Я вижу, когда мужик врёт. Этот — что-то скрывает.

Кто из них настоящий шейх, Большие Кочки поймут только к Масленице.

Часть первая. Шейх едет

Глава 1.

В которой к нам едет шейх

Слухи в Больших Кочках ходят быстрее трактора.

Это я вам как фельдшер говорю. Сорок один год.

Если у Шишкиных утром отелилась Зорька, то к обеду об этом знает Судиславль. Если Митрич в пятницу выгнал самогон, в субботу к нему приезжает участковый. Не за самогоном. Попробовать. Если у кого-то в Кочках заболело ухо, то к вечеру у половины деревни болит ухо. Из сочувствия.

А если Галина Петровна Морозова в пятницу в пять утра сидит в бане в тулупе и разговаривает с Дубаем — к шести об этом знает вся Костромская область.

И — не так.

Совсем не так.

* * *

Было это пятого декабря. В пятницу.

Пятница у нас теперь — особый день.

По пятницам Коля встаёт в половине пятого. Без будильника. Сорок один год встаёт без будильника — тело само знает. Надевает тулуп. Валенки. Ушанку. Берёт телефон — новый, Светочка подарила, с большими кнопками, хотя кнопок там нет, там экран. И идёт в баню.

В бане у нас интернет.

Лёша провёл. Летом. Я уже рассказывала.

А в пять утра, по-нашему, из Дубая звонит Абу Хамад. Со своего причала в Дейре. Там у него шесть. Он с удочкой. Коля — на полке, в тулупе. И они — молчат. Полчаса.

Абу Хамад ловит. Коля смотрит.

Иногда Абу Хамад показывает рыбу. Коля говорит — «ну». Абу Хамад смеётся.

Так — каждую пятницу. Год почти.

Люба говорит — это у них клуб. Мужской. Без слов.

Я говорю — у Коли все клубы без слов.

* * *

А пятого декабря Коля вернулся из бани не через полчаса.

Через десять минут.

Я ещё печку не растопила. Сижу на корточках, лучину щеплю. Дверь — хлоп. Коля. В тулупе. С телефоном. Лицо — как будто ему трактор подарили второй раз.

Нет. Не так. Как будто трактор — сломался, а потом сам починился.

— Галя, — сказал Коля.

— М?

— Там Мира.

— Где?

— В бане. — Пауза. — В телефоне. Тебя.

Я встала. С лучиной в руке.

Мира — это внучка Абу Хамада. Двадцать один год. Студентка. Учит русский. Говорит так, как у нас в Кочках никто не говорит, — как в книжке. «Галина Петровна, я бесконечно рада вас видеть». У нас так даже на похоронах не говорят.

Я её люблю.

Я её в Дубае лечила. От сердца. Ну — не от сердца. От обиды. На дедушку. Это одно и то же, если вам двадцать.

— Что случилось? — спросила я.

Коля пожал плечами.

— Говорит — важное.

— А ты что?

— Я сказал — ну.

— А она?

— Она сказала — «позовите, пожалуйста, Галину Петровну». — Пауза. — Вежливо.

Я накинула платок. Бабки Нюрин, оренбургский. Мой теперь. Валенки — Колины, мои у печки сохли. И побежала.

В баню.

В пять утра.

В декабре.

Темно — хоть глаз выколи. Снег по колено. Мороз — двадцать два. Звёзды — как гвозди. Я бежала через огород и думала — сейчас упаду, сломаю шейку бедра, и Светочке придётся лететь из Дубая на шестом месяце, а Коля будет варить мне кашу. Без соли. Он всегда без соли.

Не упала.

* * *

В бане было тепло. Коля с вечера протопил — специально. Чтобы в пятницу сидеть.

На полке лежал телефон. Экраном вверх. В экране — Мира.

В платке. В тёмном. В очках. Сидит, видно, у себя в комнате. За ней — окно. За окном — темно, только огни. Дубай не спит. Дубай вообще никогда не спит, я туда год назад летала, видела.

— Галина Петровна! — сказала Мира. — Доброе утро. Простите, что так рано. Я бесконечно…

— Мирочка, — сказала я. — Не бесконечно. Говори, что случилось. Дедушка здоров?

— Здоров.

— Мазь мажет?

— Мажет. Каждый вечер. Он говорит — пальцы как у молодого.

— А что тогда?

Мира помолчала.

Сняла очки. Надела. Опять сняла.

Я этот жест знаю. Так Светочка в детстве снимала варежку, когда приносила двойку.

— Галина Петровна, — сказала Мира. — У меня — новость. Две. Одна — хорошая. Другая — тоже хорошая. Но — большая.

— Давай с хорошей.

— Мне дали грант, — сказала Мира. — На диплом. Я пишу диплом о русском языке. О деревенской речи. Как говорят в деревне. Не в Москве — в деревне. Слова, которых нет в словаре. Поговорки. Песни.

— Это — хорошо, — сказала я.

— И мой профессор договорился. С Костромским университетом. Я буду там — на практике. С февраля до июня. Целый семестр. Полевая практика. Знаете, что такое полевая?

— Знаю, — сказала я. — Я сорок лет — в поле.

— Это значит — надо жить там, где говорят. Записывать. Каждый день. — Мира надела очки. — Я написала в заявке — деревня Большие Кочки. Судиславский район. Костромская область.

Я села.

На полок.

Хорошо, что полок был рядом.

— К нам? — сказала я.

— Если вы позволите, — сказала Мира. — Мой профессор сказал — нужна принимающая семья. Я сказала — у меня есть семья. В России. Он засмеялся. Я показала ему видео. Где вы в шубе в пустыне. Он сказал — «это они?». Я сказала — «это они». Он подписал.

Я сидела на полке.

Мира смотрела на меня из телефона.

— Мирочка, — сказала я. — Да господи. Да живи. Хоть всю жизнь. У нас Светочкина комната пустая. И печка. И Зорька у Шишкиных — молоко будешь пить настоящее. Ты у нас такого не пила. Ты у нас вообще ничего не пила — у вас там всё из коробок.

Мира засмеялась.

Потом — перестала.

— Это первая новость, — сказала Мира. — А вторая.

— Ну.

— Дедушка сказал, что я не поеду одна.

Я кивнула. Правильно. Девушке. Одной. В чужую страну. На полгода. Я бы Светочку тоже не пустила. Я её и не пускала. Она сама уехала. В двадцать два. С одним чемоданом. И двенадцать лет мне врала, что всё хорошо.

— Правильно дедушка сказал, — сказала я. — А кто с тобой поедет? Тётя? Двоюродный брат?

Мира опять сняла очки.

— Дедушка, — сказала она.

* * *

Я сидела на полке.

Долго.

В бане было тихо. Только печка потрескивала. И где-то за стеной, в хлеву, вздохнул Борька. Борька у нас — поросёнок. Сын того Борьки. Тоже Борька. У нас все поросята — Борьки. Чтобы не путаться.

— Абу Хамад, — сказала я. — К нам. В Кочки.

— Да.

— На полгода.

— С конца декабря. Он хочет — на Новый год. Ваш Новый год. Он говорит — Галина Петровна праздновала его Новый год, теперь он хочет праздновать её Новый год. Это — справедливо. Он так сказал. Справедливо.

— Мирочка. Ему семьдесят три.

— Семьдесят три.

— У нас — минус тридцать бывает.

— Я ему говорила.

— А он?

— Он сказал — у него есть валенки.

Я закрыла глаза.

Валенки. Колины. Которые Коля ему подарил. На причале. Год назад. Когда мы улетали. Абу Хамад их тогда прижал к груди, как ребёнка. Как жемчуг. И теперь — в каждой пятнице, в каждом видео — он в них. На причале. В Дубае. В плюс двадцать восемь. В валенках.

Коля говорит — сопреют.

Абу Хамад не снимает.

— Мира, — сказала я. — У нас туалет — на улице.

— Я знаю.

— Ты — знаешь. А дедушка?

— Я ему показала фотографию. Он сказал — у его отца тоже был на улице. На острове. Только тёплый.

— У нас — не тёплый.

— Я ему сказала.

— А он?

— Он сказал — «иншалла».

Я открыла глаза.

Иншалла — это у них «если Бог даст». Я знаю. Мне Мира в Дубае объясняла. Они так говорят на всё. Придёт автобус — иншалла. Будет дождь — иншалла. Не замёрзнет дедушка в Костромской области в январе — иншалла.

— Галина Петровна, — сказала Мира тихо. — Если нельзя — скажите. Я пойму. Дедушка — тоже поймёт. Он не обидится. Он только… — она замялась, — он только год ждёт пятницы. Каждую неделю. Чтобы посмотреть на Николая Ивановича. Он говорит — Николай Иванович — единственный человек, с которым можно молчать. Ему с людьми — трудно. После бабушки. А с Николаем Ивановичем — нет.

Я посмотрела в окошко бани.

Маленькое. В морозных узорах. За ним — темно. Огород. Сугробы. Дом. В окне — свет. Коля поставил чайник. Ходит. Я вижу тень.

Коля — тоже ждёт пятницы.

Я — знаю.

— Мирочка, — сказала я. — Скажи дедушке. Пусть едет. Пусть везёт свою деревяшку. Отцовскую. Рыбу будем ловить. У нас на Кочке окунь — во. И щука. И ёрш. И баню натопим. И шубу я ему свою дам — у меня их две, мутоновая с девяносто седьмого и новая, которую мне Светочка подарила и которую я боюсь носить, она белая. Мутоновую дам.

Мира заплакала.

Тихо. Без звука. Как у них плачут — я видела. Глаза — мокрые, лицо — неподвижное. Как будто это не она плачет, а глаза сами.

— Спасибо, — сказала она. По-русски. — Спасибо вам. Бесконечно.

— Не бесконечно, — сказала я. — Но — долго. До июня.

* * *

Вот и всё.

Вот и весь разговор.

В бане. В пять утра. Шёпотом — потому что я шептала, я не знаю, почему. В бане всегда хочется шептать. Как в церкви.

А за стеной бани — у забора — стоял Митрич.

Это я потом узнала.

Он шёл — к себе. От Серёги. Серёга у нас на краю деревни живёт, у леса. Митрич у него ночевал — они вдвоём «Урал» чинили. Мой Колин «Урал», который Коля продал Серёге, когда мне кольцо покупал. Сорок один год назад. Нет — тогда сорок, сейчас сорок один. «Урал» до сих пор ездит. Не всегда. Митрич с Серёгой его каждую зиму чинят. Как ритуал.

Шёл Митрич мимо нашей бани.

А в бане — свет. И голоса. Мой — и женский. Нерусский.

Митрич остановился.

Митрич — не подслушивал. Это он так говорит. Митрич — «грелся». У нашей бани — стена тёплая. Коля с вечера протопил.

Грелся Митрич минут десять.

И услышал он — я потом восстанавливала, по кусочкам, как следователь — услышал он вот что:

«Дубай».

«Дедушка».

«Грант».

«Полгода».

«Справедливо».

«Иншалла».

И — «шуба».

Больше — ничего. Я ж шептала.

* * *

В шесть утра Митрич был у Любы.

У Любы магазин. «Продакты». Через «а». Это Толя, Любин покойный муж, вывеску рисовал, двадцать лет назад, — рисовал он хорошо, а писал плохо. Исправлять никто не стал. Люба говорит — это у неё вместо фамилии.

Люба открывает в семь. Но Митрич знает — Люба встаёт в пять. И в шесть уже сидит за прилавком. С чаем. С котом Барсиком. Барсик у неё живёт в магазине, на кассе. Вместо кассового аппарата — тот всё равно сломан с две тысячи девятнадцатого.

Митрич постучал в окно.

Люба открыла.

Митрич вошёл. С мороза. Красный. Взял у Любы чаю. Сел на ящик с макаронами. Помолчал.

И сказал:

— Люб. Петровна шейха выписала.

* * *

Я потом Любу спрашивала — как это было. Слово в слово. Люба у нас — главная по связи. Она всё помнит слово в слово. Она бы в разведке работала — если бы в разведке был магазин.

Люба говорит, Митрич сказал так:

— Люб. Петровна шейха выписала. Из Дубая. Тот, который с ними рыбу ловил. Нефтяной. Едет — на полгода. С внучкой. С грантом. Грант — это деньги такие, на развитие. Вкладывать будет. Петровна ему шубу пообещала.

Люба — не поверила.

Люба сорок лет знает Митрича. Люба верит Митричу ровно настолько, насколько Митрич трезвый. А в шесть утра после ночи с Серёгой и «Уралом» Митрич был — ну, процентов на шестьдесят.

Люба сказала — «Митрич, иди спать».

Митрич сказал — «вот те крест». И перекрестился. На банку с огурцами. Икон у Любы в магазине нет, а банка — на полке, под потолком, большая, трёхлитровая. Митрич на неё и перекрестился.

Люба — задумалась.

Потому что Митрич крестится редко. Последний раз — в две тысячи двадцатом. Когда клялся, что не он увёл у Шишкиных бензопилу. Оказалось — не он. Оказалось — бобры. Ну, не бобры, бобры пилу не берут. Но — не он.

— Ну, — сказала Люба. По-Колиному. — Ладно.

И Митрич ушёл спать.

А Люба — осталась.

С чаем. С Барсиком. И с новостью.

Новостью, которую она не могла никому рассказать, потому что до семи утра в магазин никто не ходит.

Люба продержалась — до семи пятнадцати.

* * *

В семь пятнадцать за хлебом пришла Шишкина.

Валентина. Жена Шишкина. Шишкин у нас фермер, у него коровы, Зорька — его, у него земля, у него теперь Колин трактор на неё работает — бесплатно, Коля так решил.

Люба отпустила Шишкиной хлеб. Буханку. Чёрного. И батон.

И — между буханкой и батоном — сказала:

— Валь. Ты слышала? К Петровне шейх едет.

Шишкина — не слышала.

Шишкина — услышала.

В восемь Шишкина доила Зорьку и рассказывала мужу. Шишкин сказал — «иди ты». Шишкина сказала — «Люба сказала». Шишкин сказал — «а-а». Потому что если Люба — значит, правда.

В девять Шишкин поехал в Судиславль. За комбикормом. На своей «Ниве».

В Судиславле на складе комбикорма работает Зинка. Зинка — кума главного бухгалтера районной администрации.

В одиннадцать главный бухгалтер районной администрации зашёл в кабинет к главе района.

Глава у нас — Сорокин. Пётр Ильич. Хороший мужик. Молодой — пятьдесят два. Энергичный. Шесть лет уже глава. Шесть лет пытается найти в Судиславский район инвестора. Инвесторы не находятся. Инвесторы, говорят, вообще в Костромскую область не очень. У нас нет моря. Нефти нет. Газ — есть, но не у всех. У нас в Кочках — нет. У нас — дрова.

Главный бухгалтер сказал:

— Пётр Ильич. Вы сядьте.

* * *

В двенадцать мне позвонили из района.

Я как раз щи ставила.

Звонок — на мобильный. Мобильный у меня в избе не ловит. Ловит — на крыльце магазина, на горке у церкви и в бане. А в избе — если положить телефон на подоконник, в левый угол, и прислонить к банке с вареньем — ловит одна палочка. Иногда.

Телефон зазвонил на подоконнике. У варенья.

Я сняла.

— Галина Петровна? — сказал мужской голос. Бодрый. Как у ведущего. — Здравствуйте! Сорокин! Глава района! Помните меня?

Я помнила.

Я его мать лечила. От давления. Двадцать лет. Пока она в Кострому не переехала, к сестре.

— Помню, Пётр Ильич, — сказала я. — Как мама?

— Мама — хорошо! — сказал Сорокин. — Галина Петровна, я к вам — по делу. По важному. Государственному. Можно сказать.

— Ну.

— Галина Петровна. — Он понизил голос. Как будто нас кто-то мог подслушать. На подоконнике. У варенья. — Это правда?

— Что — правда?

— Про шейха.

Я стояла у окна.

С поварёшкой в руке.

За окном — снег. Сугробы. Колин трактор — синий, «Беларус», новый — у сарая. Коля под ним — опять. Он под ним лежит каждый день. Ничего не чинит — трактору год, там чинить нечего. Просто — лежит. Смотрит. Как на ребёнка в люльке.

— Пётр Ильич, — сказала я. — Про какого шейха?

— Галина Петровна! — сказал Сорокин. — Ну что вы. Весь район знает. Нефтяной шейх из Эмиратов. Ваш друг. Едет к вам. С инвестиционным грантом. На полгода. Будет вкладывать.

Я молчала.

Я — сорок один год фельдшер. Я принимала роды в «уазике» на трассе в метель. Я вправляла Митричу вывих плеча в три часа ночи под самогон и «Ой, мороз, мороз». Я летала в Дубай и поднималась на самое высокое здание мира, где лифт едет быстрее, чем Коля ругается.

Но такого — не слышала.

— Пётр Ильич, — сказала я. — Кто вам это сказал?

— Источники, — сказал Сорокин. Солидно.

— Митрич, — сказала я.

Сорокин помолчал.

— Через Зинку, — признался он.

* * *

Я ему всё объяснила.

Честно. Подробно. Как фельдшер объясняет больному, что у него не рак, а изжога.

Что Абу Хамад — не шейх.

Что он — рыбак. Простой. С причала. Сын ловца жемчуга. Вдовец. Семьдесят три года. Что нефти у него нет — у него лодка. Ну, не лодка — у него уже даже лодки нет, он на причале ловит. С берега. На деревяшку. Леской.

Что едет он — не вкладывать. Едет — внучку сторожить. Внучка будет диплом писать. Про то, как Митрич говорит. Ну, не только про Митрича — про всех. Но Митрич, я думаю, попадёт в главу отдельную.

Что грант — это не на район. Это — на диплом. Студенческий. Маленький.

Сорокин слушал.

Молчал.

Потом сказал:

— Галина Петровна.

— Ну.

— Я всё понял.

— Вот и хорошо.

— Он — скромный, — сказал Сорокин.

— Что?

— Настоящие миллиардеры — они все скромные. Это известно. Я читал. Ходят в старом. Ездят на старом. Говорят — «я простой рыбак». Это у них — стиль такой. Восточная мудрость.

— Пётр Ильич…

— Галина Петровна, — сказал Сорокин. Твёрдо. — Я понимаю. Вы его оберегаете. Это правильно. Это — гостеприимство. Я уважаю. Я — никому. Ни слова. Но вы мне только скажите — когда прилетает?

Я посмотрела на поварёшку.

Подумала — может, его по телефону поварёшкой можно?

Нельзя. Не долетит.

— Двадцать девятого, — сказала я.

— Двадцать девятого! — сказал Сорокин. Как будто я ему сказала — Гагарин полетит. — Галина Петровна. Спасибо. Вы — патриот. Вы — не представляете, что вы делаете для района.

И положил трубку.

Я стояла у окна.

Щи кипели. Через край.

* * *

К вечеру знала вся деревня.

К ночи — весь район.

К утру субботы мне позвонили:

— сестра Колина из Шарьи — спросить, правда ли, что у нас будет жить арабский принц;

— Валентина Сергеевна, сватья, из Мурманска — она узнала от Светочки, а Светочка — от Лёши, а Лёша — от Коли, а Коля сказал Лёше по телефону два слова: «Абу Хамад едет», — и Валентина Сергеевна, как учительница литературы на пенсии, решила, что раз «едет», то, значит, надо готовиться, и спросила, какие у них там обычаи насчёт подарков для хозяйки;

— отец Сергий — спросить, не надо ли освятить баню, раз в ней теперь международные переговоры;

— и — Светочка.

Светочка позвонила — в субботу. Вечером. Мне на горку — я специально пошла на горку, к скамеечке, которую Коля поставил. Села. В шубе. В платке. С телефоном.

Светочка была — в Дубае. В отеле. В кабинете. Директорском. За ней — окно. За окном — море. Синее. Пальма.

На Светочке — платье. Свободное. Живот — видно. Шестой месяц.

Я на живот смотрю — и у меня внутри всё теплеет. Как от печки. Как от рюмки. Мальчик. Николай. В марте.

— Мам, — сказала Светочка. — Это правда?

— Что?

— Что ты выписала шейха.

— Света!

— Мне Люба написала. В мессенджере. С крыльца. Голосовым. Восемь минут. — Светочка помолчала. — Мам. Я восемь минут слушала. Там была шуба. Нефть. Грант. Поросёнок, которого надо спрятать. И глава района, который хочет пригласить телевидение.

— Какой поросёнок? — спросила я.

— Борька, мам.

Я задумалась.

Про Борьку я не подумала.

А ведь — правда.

Абу Хамад — мусульманин. Им свинину нельзя. Мне Мира объясняла. Нельзя есть. И вообще — они свинью не держат. Это я в Дубае видела — там ни одного поросёнка. Я там год назад весь город обошла — ни одного. Я ещё думала — где же у них сало? А у них сала нет. У них — финики.

А у нас — за стеной бани. В хлеву. Борька.

Сын Борьки.

Тоже — Борька.

Килограммов — девяносто. Уже.

— Света, — сказала я. — А это — обидно? Для него?

— Мам, — сказала Светочка. — Не знаю. Спроси Миру.

— Спрошу.

— И, мам.

— Что?

— Мы с Лёшей приедем. Двадцать седьмого. На Новый год. И я — останусь.

Я замерла. На скамеечке. В шубе.

— Как — останешься?

— До родов, мам. Я — до родов. У тебя. В Кочках. Я так решила. — Светочка посмотрела на меня. Из Дубая. Из окна с морем. — Я хочу, чтобы ты. Ты — роды принимала. Двести… сколько?

— Триста сорок два, — сказала я. — За сорок лет. Не считая телят.

— Вот. Триста сорок третий — мой. — Светочка улыбнулась. — Я в Дубае рожать не хочу. Там всё — по-английски. А я хочу — чтобы ты сказала «тужься, девка». Как ты всем говоришь. Мне Люба рассказывала.

Я сидела на скамеечке.

Смотрела на телефон.

На Светочку. На живот. На море за ней.

— Светочка, — сказала я. — Так ФАП же закрыт. Пять лет. Шесть уже. Рожать — в район везти. В Судиславль. Тридцать километров. А в метель…

— Мам. Ты в «уазике» в метель принимала.

— То — я молодая была.

— Ты и сейчас молодая.

— Мне шестьдесят пять, Света.

— Ну, — сказала Светочка.

По-Колиному.

Она это от отца взяла. Она всё — от отца. Глаза. Молчание. «Ну». И что двенадцать лет можно врать, что всё хорошо, — тоже от отца. Коля моему отцу один раз соврал, в восемьдесят шестом. Про дом. Потом построил.

— Ладно, — сказала я. — Приезжай. Там посмотрим.

— Мам.

— Ну?

— А шейх — правда?

Я вздохнула.

— Абу Хамад, Света. Абу Хамад едет. С Мирой. Мира будет диплом писать. Про нас. А он — её сторожить.

Светочка — засмеялась.

Громко. Из Дубая. До Кочек долетело.

— Мам. Абу Хамад. В Кочках. В январе.

— В феврале, — сказала я. — И в марте. И в апреле. До июня.

Светочка перестала смеяться.

— Мам, — сказала она тихо. — Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Что?

— Ты везёшь человека, который не видел снега. В Костромскую область. На полгода.

Я посмотрела вниз. С горки.

На деревню. Шестьдесят дворов. Сорок восемь жилых. Трубы дымят. Снег. Сугробы. Огни. Магазин Любин — с гирляндой, одна лампочка не горит, сорок лет. Колин трактор у сарая. И Коля — опять под ним. В темноте. С фонариком.

— Понимаю, — сказала я.

Помолчала.

— Покажу ему, — сказала я. — Как мы живём.

— Мам. Он же испугается.

— Не испугается, — сказала я. — Он мой. Он — «мама». Он в Дубае так меня и звал — «шейха». А шейха не боится. Шейха — встречает.

* * *

Вечером я пошла к Коле.

Коля был в сарае. У люльки.

Люлька — для внука. Коля строгает её с сентября. С того дня, как Светочка сказала. Деревянная. Резная. С колосками по бортику. Как на моём кольце.

Колоски уже готовы. Коля теперь строгает — что-то ещё. Я не знаю что. Он не показывает. Накрыл тряпкой.

Я встала в дверях.

— Коль.

— М.

— Абу Хамад едет. На полгода.

— Знаю.

— Откуда?

— Мира сказала. В бане. Сначала мне. — Пауза. — Потом тебя позвал.

Я посмотрела на него.

На усы. Седые. Моржовые. На руки — в стружке.

— И ты — молчал? Весь день?

Коля пожал плечами.

— Ты ж знала.

— Я — узнала от Сорокина, Коля. От главы района. Через Зинку.

Коля поднял голову.

Посмотрел на меня.

— Через Зинку, — сказал Коля.

— Через Митрича. Через Любу. Через Шишкину. Через Зинку. Через бухгалтера.

Коля помолчал.

Потом — положил нож. Вытер руки о штаны.

И сказал — неожиданно длинно. Для Коли.

— Галь. Я ему валенки отдал. Год назад. — Пауза. — Я думал — всё. Больше не увижу. Он — там. Я — тут. — Пауза. — А он — едет.

Я смотрела на мужа.

На его лицо. В свете лампочки — голой, на проводе, в сарае.

Сорок один год.

Я знаю это лицо.

Это лицо у него было — в восемьдесят шестом. В поле. Когда я узелок ему оставила с пирожками. И ушла. А он месяц потом мимо ФАПа ездил. На тракторе. Туда-обратно.

Это лицо — когда Коля счастлив и не знает, куда это деть.

— Коль, — сказала я.

— М.

— Борьку — надо спрятать.

Коля посмотрел на меня.

Долго.

— Зачем? — сказал Коля.

— Ему — нельзя. Абу Хамаду. Свинину. Неприлично. Поросёнок за стенкой бани. А он в баню пойдёт. А там — Борька. Хрюкает.

Коля подумал.

— Борька — хрюкает, — согласился Коля.

— Вот.

— Куда?

— К Шишкиным.

Коля подумал ещё.

— Шишкины не возьмут.

— Возьмут, — сказала я. — Я Шишкиной Зорьку три раза с того света вытаскивала. Возьмут.

Коля взял нож.

Опять склонился над люлькой.