Шейх в Кочках

— Ну, — сказал он.

Это значило — «ты главная».

Это значило — «я тебя люблю».

Это значило — «Борьку жалко, но — ладно».

Это — у Коли — одно слово.

Я сорок один год его перевожу.

Мира, говорят, пишет диплом про деревенскую речь.

Вот пусть приедет и попробует перевести Колю.

Я посмотрю.

Глава 2.

В которой мы готовимся

Готовиться я начала в понедельник.

С тетрадки.

У меня тетрадка есть. Общая. В клетку. Девяносто шесть листов. Я в неё с восемьдесят шестого года записываю всё важное. Сначала — роды. Кто, когда, сколько весил. Потом — прививки. Потом — давление у бабки Нюры. Потом, когда ФАП закрыли, — рецепты. Потом — Дубай. Год назад. Как сказать по-английски «где туалет». Как зовут Раджеша. Сколько стоит финик.

Теперь — новая страница.

Я написала сверху. Крупно. С нажимом.

«ШЕЙХ».

Подумала.

Зачеркнула.

Написала — «АБУ ХАМАД».

Ниже:

«1. Что ему нельзя».

«2. Где спать».

«3. Где молиться».

«4. Что есть».

«5. Борька».

«6. Сорокин».

Посмотрела на шестой пункт. Подумала. Подчеркнула два раза.

* * *

По первому пункту я позвонила Мире.

Из бани. Вечером. Коля как раз сидел на полке, чинил ушанку. Я села рядом. Он подвинулся.

Мира ответила сразу. Будто ждала.

— Мирочка, — сказала я. — Мне нужен список.

— Какой список, Галина Петровна?

— Что дедушке — нельзя. Всё. По пунктам. Я запишу.

Мира засмеялась.

Потом — стала серьёзной. Она всегда сначала смеётся, а потом серьёзная. Это у неё от дедушки. Абу Хамад тоже сначала смеётся. А потом смотрит так, что хочется поправить платок.

— Свинину — нельзя, — сказала Мира.

Я записала. «1. Свинина».

— Сало?

— Сало — это свинина, Галина Петровна.

Я вздохнула. Записала. «Сало — тоже».

— Колбасу?

— Если в ней свинина — нельзя.

— А докторскую?

— А в докторской есть свинина?

Я задумалась.

Я сорок лет режу докторскую в оливье. Я не знаю, что в ней есть. Я думаю, в ней никто не знает, что есть. Даже на заводе.

— Не знаю, — честно сказала я.

— Тогда — нельзя, — сказала Мира.

Записала. «Докторская — под вопросом».

— Алкоголь — нельзя, — сказала Мира.

Я посмотрела на Колю. Коля — на меня.

— Совсем? — спросила я.

— Совсем.

— А на Новый год? Шампанского? Глоточек?

— Совсем, Галина Петровна.

— А настойку? Клюквенную? Она же — лекарство. Я её от простуды даю.

Мира подумала.

— Дедушка скажет — нет. Вежливо. Но — нет.

Я записала. «Алкоголь — нет. Даже клюквенную». И добавила — для себя: «Предупредить Митрича».

Это — главное. Митрич у нас наливает всем. Гостям. Приезжим. Участковому. Батюшке — на Пасху. Корове Шишкиных — один раз, когда она болела, по моему же совету, но не столько. Митрич не знает, что кто-то может не пить. Для Митрича человек, который не пьёт, — это человек, которому не налили.

— Мясо — можно, — сказала Мира. — Говядину. Баранину. Курицу. Но — халяль.

— Что — халяль?

— Это значит — разрешённое. Правильно забитое. С молитвой. Чтобы — по правилам.

Я записала. Большими буквами. «ХАЛЯЛЬ». Обвела.

— Мирочка, — сказала я. — А где у нас его взять? Халяль?

— В Костроме есть мечеть, — сказала Мира. — Я узнала. И магазин рядом. Татарский. Там — есть.

— Кострома — восемьдесят километров.

— Я знаю. Простите.

— Не прощай, — сказала я. — Съездим. Не в первый раз.

— А ещё — рыбу можно, — сказала Мира. — Любую. Рыба — всегда халяль. Дедушка говорит — море не спрашивает, кто ловит. Рыба — для всех.

Я посмотрела на Колю.

Коля перестал чинить ушанку.

— Рыба, — сказал Коля. — Любая.

— Любая, Николай Иванович, — сказала Мира. — Окунь. Щука. Всё.

Коля кивнул.

Медленно. Значительно. Как будто ему только что выдали разрешение на жизнь.

Я поняла — вопрос с питанием Абу Хамада Коля закрыл. Лично. На полгода вперёд.

* * *

— А Борька? — спросила я.

— Кто?

— Поросёнок. У нас. В хлеву. За баней. Девяносто килограммов. Мирочка, скажи честно. Дедушке — обидно будет? Если поросёнок — рядом?

Мира помолчала.

— Галина Петровна, — сказала она. — Дедушка не ест. Но он не запрещает другим. Это — ваш дом. Ваш поросёнок. Дедушка — гость. Гость не говорит хозяину, кого держать в хлеву.

Я облегчённо выдохнула.

— Только… — сказала Мира.

— Что?

— Только, может быть, не надо — в бане. Сало. На полке. Как в прошлом году на видео.

Я покраснела.

Было такое видео. Летом. Лёша снял. Мы после бани сидели — Коля, Лёша и Митрич. На полке. С салом. На газетке. И Абу Хамад позвонил. В пятницу. И увидел. Сало. На газетке. Крупным планом.

Абу Хамад тогда ничего не сказал. Вежливо посмотрел. Вежливо — в сторону.

А Мира, говорят, полчаса ему потом объясняла, что это не жертвоприношение.

— Не будет сала в бане, — сказала я. — Слово фельдшера.

— Спасибо.

— А Борьку — всё равно к Шишкиным переведу, — сказала я. — На время. Мне так спокойнее.

Мира — засмеялась.

* * *

Борьку мы переводили в среду.

Вчетвером. Я, Коля, Шишкин и Митрич.

Митрича позвали — за силу. Митрич в молодости грузчиком работал. В Судиславле. На хлебозаводе. Говорит — мешок муки одной левой. Я ему не верю. Но силы у него и правда — как у трактора. Только тормоза хуже.

Борька переводиться не хотел.

Борька стоял в хлеву. Девяносто килограммов. Розовый. С пятном на боку — в форме Африки. Мира, когда увидела Борьку по видео летом, сказала — «у него на боку Африка». Я раньше не замечала. А теперь — вижу.

Борька смотрел на нас.

Мы — на Борьку.

— Борь, — сказала я. — Борь. Это — ненадолго. До июня.

Борька не поверил.

Я его понимаю. Я бы тоже не поверила.

— Давай, — сказал Митрич. — Я — спереди. Колька — сзади. Шишкин — сбоку.

— А я? — спросила я.

— А ты, Петровна, — ведро.

Ведро — это морковка. Я должна была идти впереди. С ведром. И трясти. Чтобы Борька шёл на звук.

Я пошла.

Затрясла.

Борька посмотрел на ведро.

Посмотрел на меня.

И — пошёл.

Не за ведром.

На Митрича.

* * *

Я не буду рассказывать подробности.

Скажу только, что через пять минут Митрич сидел в сугробе у забора. С морковкой во рту — не знаю, как она туда попала. Шишкин держался за плетень. Коля лежал на Борьке. Ну — не лежал. Сидел. Верхом.

Борька — бежал.

С Колей.

Через огород. Через двор. Мимо бани. Мимо сарая. Мимо трактора.

К Шишкиным.

Сам.

Добежал до шишкинского хлева. Остановился у двери. Обнюхал. Хрюкнул.

И — вошёл.

Коля слез.

Отряхнулся.

Пошёл обратно. Через огород. Мимо Митрича в сугробе.

— Ну, — сказал Коля.

Митрич вынул изо рта морковку.

— Колька, — сказал Митрич. — Ты на нём — как казак.

Коля не ответил.

Но я видела — усы шевельнулись.

* * *

А вечером Борька вернулся.

Сам.

Пролез под забором у Шишкиных. Прошёл через наш огород. Встал у двери хлева. И — хрюкнул.

Я открыла.

Он вошёл. Лёг. На своё место. В солому. И посмотрел на меня.

Так, как Коля смотрит, когда я говорю «надень шарф».

Я закрыла дверь.

— Ладно, — сказала я Борьке. — До двадцать девятого живи. А там — посмотрим.

* * *

По второму пункту — «где спать» — я думала три дня.

Изба у нас — пятистенок. Колин. Он его в восемьдесят шестом сам перестроил. Из развалюхи. Где лиса жила. Я уже рассказывала.

Комнат у нас — три. Наша — с Колей. Светочкина — маленькая, за печкой. И горница — большая, где стол, телевизор и красный угол.

Светочка с Лёшей приедут. Двадцать седьмого. Им — Светочкину. Светочке на шестом месяце — только на кровати. На своей. Где она в девять лет болела корью и где я ей читала «Капитанскую дочку».

Мире — горница. На диване. Он раскладывается. Не до конца — заедает. Коля обещал починить.

А Абу Хамаду?

Я обошла избу. Три раза.

Абу Хамаду места — нет.

— Коль, — сказала я.

— М.

— Абу Хамада — куда?

Коля подумал.

— К нам, — сказал Коля.

— К нам — это куда? У нас кровать — одна.

Коля посмотрел на меня.

— А мы — на печь, — сказал Коля.

Я посмотрела на печь.

Русская. Большая. Белёная. Коля её сам клал. С Митричем. В восемьдесят седьмом. На печи — лежанка. Тёплая. Широкая. Я там в первую зиму, когда Светочку носила, спала — у меня спина болела, а на печи — не болит.

Мы с Колей на печи не спали — вдвоём — сорок лет.

— Коль, — сказала я. — Мы там не поместимся. Ты — метр девяносто.

— Поместимся, — сказал Коля.

— Ты ноги куда денешь?

Коля подумал.

— Свешу, — сказал Коля.

И я поняла — всё. Решено. Абу Хамад — в нашей кровати. Мы — на печи. Коля — с ногами наружу.

На полгода.

* * *

По третьему пункту — «где молиться» — пришёл Коля.

Сам.

Вечером. С компасом.

Компас — с трактора. В новом «Беларусе» есть компас. Маленький, круглый, на панели. Я не знаю, зачем трактору компас. Коля говорит — «чтоб не заблудиться». Я говорю — «Коля, ты на тракторе сорок девять лет ездишь, ты по этим полям с закрытыми глазами доедешь». Коля говорит — «а вдруг».

Коля открутил компас. С панели. Принёс в избу.

Положил на стол.

И — сел. Перед ним. С тетрадкой. С моей. В клетку.

— Коль, — сказала я. — Ты что?

— Кыбла, — сказал Коля.

Я — не поняла.

Коля объяснил. Длинно. Для Коли — очень длинно. Семь слов.

— Им молиться — на Мекку. Надо знать — где.

Оказывается, Коля в пятницу спросил у Миры. В бане. Сам. Как молится дедушка. Мира объяснила — пять раз в день. Лицом — к Мекке. Это называется — кыбла. Направление.

Коля — запомнил.

И теперь сидел над компасом.

С тетрадкой. С карандашом. С Светочкиным школьным атласом. Атлас — с девяносто девятого года. Там ещё на карте есть страны, которых уже нет. Но Мекка — есть. Мекка — никуда не делась.

Коля сидел два часа.

Мерил. Линейкой. По атласу. От Костромы до Мекки. Считал что-то. Шевелил губами. Писал цифры.

Я не мешала.

Я сорок один год не мешаю Коле, когда он считает. Последний раз я помешала в девяносто третьем — когда он считал, сколько стоит наш колхоз «Рассвет», если его продать. Коля сбился. Пересчитал. Получилось — ничего не стоит. Колхоз закрыли через месяц. Коля потом говорил — это я виновата, я ему сбила. Шутил. Наверное.

В десять вечера Коля встал.

Взял компас.

Пошёл — по избе.

Медленно. Глядя на стрелку. Как сапёр.

Прошёл горницу. Вышел в сени. Вернулся. Повернулся. Повернулся ещё.

Остановился.

Посмотрел — вперёд.

Вытянул руку.

— Там, — сказал Коля.

Я посмотрела, куда он показывает.

Юг. Чуть правее. Стена. За стеной — двор. За двором — огород.

За огородом — уборная.

Наша. Деревянная. С сердечком на двери. Коля вырезал. В восемьдесят восьмом.

Мы с Колей посмотрели — друг на друга.

— Коля, — сказала я.

— Знаю, — сказал Коля.

— Он будет молиться — на уборную.

— Не на уборную, — сказал Коля. — Сквозь.

— Коля!

Коля помолчал.

Посмотрел на компас. На стену. Опять на компас.

— Перенесу, — сказал Коля.

— Что?

— Уборную.

* * *

Он её перенёс.

Я не шучу.

В четверг утром Коля, Митрич и Серёга — втроём — сняли нашу уборную с места. Целиком. Подцепили к трактору. И — переставили. На двенадцать метров левее. К малиннику.

Митрич ругался. Серёга смеялся. Коля молчал.

Шишкины смотрели через забор.

Бабка Нюра смотрела через забор.

Отец Сергий — шёл мимо, с горки, — остановился. Посмотрел. Перекрестился.

— Николай Иванович, — сказал отец Сергий. — А зачем?

Коля вытер руки.

— Мекка, — сказал Коля.

Отец Сергий — постоял.

Подумал.

Кивнул.

— Правильно, — сказал отец Сергий. — Уважение.

И пошёл дальше.

А на юг — чуть правее — от нашей горницы теперь видно только огород. Сугробы. Лес. И небо. Над лесом.

Коля приколотил на южную стену в горнице — дощечку. Маленькую. Со стрелкой. Вырезал сам. Ножом.

Стрелка показывает — туда.

Сквозь стену. Сквозь огород. Сквозь лес. Сквозь Москву, Ростов, Кавказ, Турцию и всё остальное.

На Мекку.

Я посмотрела на дощечку.

Потом — на красный угол. Там — иконы. Бабушкины. Николай Угодник. Богородица. Лампадка.

Иконы — на восток. Как положено.

Стрелка — на юг.

Чуть правее.

Я подумала — ну и хорошо. Пусть. Изба большая. Бога — на всех хватит.

* * *

По четвёртому пункту — «что есть» — мы поехали в Кострому.

В субботу. С Колей. На Серёгиной «Ниве». Коля за рулём. Я — с тетрадкой.

Восемьдесят километров. По трассе — снег. По обочинам — снег. Небо — белое. Коля ехал шестьдесят. Говорит — на «Беларусе» привык.

В Костроме нашли — мечеть. Небольшую. Кирпичную. С полумесяцем наверху. Рядом — магазин. Маленький. Вывеска — «Халяль». Без ошибок. Я проверила.

Вошли.

За прилавком — женщина. Лет пятидесяти. Платок. Глаза — тёмные, весёлые. Татарка. Зовут — Гульнара. Я потом узнала.

— Здравствуйте, — сказала я. — Мне — халяль.

Гульнара улыбнулась.

— Здесь всё — халяль, — сказала она.

— Тогда — всё, — сказала я.

Гульнара перестала улыбаться.

Посмотрела на меня. На Колю. На нашу «Ниву» за окном — с прицепом. Прицеп я велела Серёге прицепить. Мало ли.

— Всё? — сказала Гульнара.

— На полгода, — объяснила я. — У меня гость. Из Эмиратов. Пожилой. Ему — нельзя ничего. А у нас — Кочки. Тридцать километров от Судиславля. Магазин один — Любин. Там халяля нет. Там есть — макароны, хлеб, водка и кот.

Гульнара смотрела на меня.

Долго.

Потом — засмеялась. Громко. По-нашему.

— Садитесь, — сказала она. — Чай будем пить. Рассказывайте.

* * *

Я рассказала.

Всё. Про Дубай. Про Абу Хамада. Про его отца — ловца жемчуга. Про Миру. Про грант. Про Борьку. Про уборную. Про стрелку на стене.

Гульнара слушала. Наливала чай. Подкладывала чак-чак.

Когда я дошла до уборной — Гульнара положила чак-чак обратно.

— Перенесли? — спросила она.

— Перенесли.

— Трактором?

— Трактором.

Гульнара посмотрела на Колю.

Коля сидел. Пил чай. Молчал. Чак-чак — ел. Третий кусок. Коля сладкое не любит. А чак-чак — ел.

— Николай Иванович, — сказала Гульнара. — Вы — святой человек.

Коля поперхнулся.

— Ну, — сказал Коля.

* * *

Уехали мы с прицепом.

Полным.

Баранина — двадцать килограммов. Говядина — тридцать. Курица — двенадцать штук. Конина — немножко, Гульнара сказала, им понравится. Колбаса — говяжья, халяль, три палки. Финики — Гульнара дала коробку от себя. Чак-чак — две коробки. Одна — Коле. Лично.

И — книжка. Тоненькая. «Основы ислама для начинающих». Гульнара подарила. Сказала — «Галина Петровна, вы почитайте. Не для того, чтобы — а для того, чтобы понимать».

Я взяла.

И телефон Гульнары. На всякий случай.

— Если что, — сказала Гульнара, — звоните. Я подскажу. Мы тут все — гостей любим.

Я ехала обратно и думала: вот ведь. Восемьдесят километров. Чужая женщина. А — как своя.

Как Раджеш в Дубае. Как Айгерим в аэропорту. Как Оксана из Житомира.

Как Абу Хамад — на причале.

Люди — они везде люди. Если с ними чай пить.

* * *

А по шестому пункту — «Сорокин» — Сорокин приехал сам.

Во вторник. На следующей неделе. На чёрной «Волге». Ну — не на «Волге». На чём-то чёрном, большом, с номерами района. Я в машинах не разбираюсь. Коля разбирается. Коля сказал — «служебная».

Сорокин вышел. В пальто. В шапке. С папкой.

За ним — ещё двое. Молодой человек в куртке — с планшетом. И женщина. В шубе. С блокнотом.

— Галина Петровна! — сказал Сорокин. Раскинул руки. — Рад! Рад!

Я стояла на крыльце. В фартуке. С тестом на руках. Я пирожки ставила.

— Пётр Ильич, — сказала я. — Здравствуйте.

— Галина Петровна. Знакомьтесь. Это — Игорь, мой заместитель по инвестициям. — Молодой человек кивнул. — А это — Елена Викторовна, отдел культуры. Будет готовить программу.

— Какую программу?

— Встречи, — сказал Сорокин. — Почётного гостя.

Я вытерла руки о фартук.

— Заходите, — сказала я. — Только разуйтесь. У меня полы.

* * *

Программа встречи почётного гостя была на шести листах.

Елена Викторовна читала вслух. Я слушала. Коля сидел у печки. Молчал. С компасом. Компас он так и не прикрутил обратно к трактору. Носит с собой. В кармане.

Программа была такая.

Пункт первый. Встреча на вокзале в Костроме. Оркестр.

Пункт второй. Кортеж. Три машины. С флажками. Российским и эмиратским.

Пункт третий. Встреча на въезде в Кочки. Хлеб-соль. Девушки в кокошниках. Растяжка. «Добро пожаловать, уважаемый шейх!».

Пункт четвёртый. Концерт в клубе. Хор ветеранов. Детский ансамбль «Колокольчик». Номер — «Калинка».

Пункт пятый. Экскурсия. Фермерское хозяйство Шишкина. Пилорама. Перспективные земли.

Пункт шестой. Пресс-подход. Костромское телевидение.

Пункт седьмой. Подписание соглашения о намерениях.

Елена Викторовна закончила.

Сорокин посмотрел на меня.

Игорь посмотрел на меня.

Елена Викторовна посмотрела на меня.

Коля посмотрел на компас.

— Пётр Ильич, — сказала я. — Можно — вопрос?

— Конечно, Галина Петровна!

— Какое соглашение?

— О намерениях, — сказал Сорокин. — Это — формальность. Он подпишет, что намерен рассмотреть возможность инвестиционного участия в развитии…

— Пётр Ильич, — сказала я. — Он — рыбак.

— Галина Петровна…

— Он подпишет, что намерен рассмотреть возможность поймать окуня. Вот всё, что он подпишет. И то — если Коля даст ему лунку.

— Дам, — сказал Коля. От печки.

Сорокин посмотрел на Колю. На меня. Вздохнул.

— Галина Петровна, — сказал он. Тихо. По-человечески. Без бодрости. — Вы поймите. Район — умирает. Школу в Кочках закрыли. ФАП — закрыли. Автобус — два раза в неделю. Дорогу — десять лет не чистили, только трактором. Молодёжь — вся в Кострому. В Москву. В Дубай — как ваша. — Он помолчал. — Я шесть лет ищу хоть кого-нибудь. Хоть одного. Кто вложит рубль. Хоть рубль. И вот — шейх. Из Эмиратов. Едет. Сам. К нам. Галина Петровна. Ну хоть — посмотреть. Хоть — показать. Вдруг.

Я смотрела на Сорокина.

На его пальто. Старое, если присмотреться. Локти — протёрты. На папку — облупленную. На шапку — кроличью.

Я этого мужика лечила, когда ему было двенадцать. От ангины. Он плакал, когда я ему горло смазывала. Мама его держала.

— Пётр Ильич, — сказала я. — Оркестра — не надо.

Сорокин сник.

— Кортежа — не надо. Растяжки — тем более. Он — не шейх. Он испугается. У него сердце. Ему семьдесят три.

Сорокин кивнул. Молча.

— А дорогу, — сказала я, — почистите.

Сорокин поднял голову.

— Дорогу?

— От трассы до Кочек. Восемь километров. Он — с поезда. Старый человек. Если по сугробам — растрясёт. А он нам ещё нужен. Живой.

Сорокин посмотрел на меня.

— Почищу, — сказал он.

— И фонари, — сказала я. — У клуба. Три штуки. Не горят — четыре года.

— Почищу. Починю.

— И — ещё.

— Что?

— Если он сам захочет — с телевидением поговорить, — сказала я, — пусть. Сам. Без программы. А не захочет — не трогайте.

Сорокин подумал.

Протянул руку.

Я пожала. Мукой. Он не заметил.

— Договорились, — сказал Сорокин.

* * *

Дорогу почистили в пятницу.

Грейдер пришёл. Жёлтый. Огромный. С мигалкой. Первый раз за десять лет. Вся деревня вышла смотреть. Шишкин снимал на телефон. Митрич шёл за грейдером метров сто и что-то кричал водителю — я думаю, предлагал налить.

Фонари у клуба починили в субботу. Все три. Загорелись — жёлтым, тёплым.

Бабка Нюра постояла под фонарём. Подняла голову. Сказала:

— Ох, Галка. Шейх ещё не приехал — а уже свет дали. Что ж будет, когда приедет?

Я не знала.

Я тогда ещё ничего не знала.

* * *

Светочка с Лёшей приехали двадцать седьмого.

Вечером. На Серёгиной «Ниве» — Серёга их встречал в Костроме. По чищеной дороге. Без сугробов.

Я стояла на крыльце. В платке. В шубе. Ждала. С пяти часов. Было семь.

Фары.

«Нива» остановилась у ворот.

Дверь открылась.

Лёша вылез первым. Высокий. В пуховике. С бородой — короткой, тёмной, с сединой. Обошёл машину. Открыл заднюю дверь. Подал руку.

Светочка вылезла.

Медленно. Осторожно. Держась за Лёшу. В пуховике — нараспашку, не сходится уже. В шапке. Живот — вперёд.

Встала. На снег. На наш снег. Кочкинский.

Подняла голову.

Посмотрела на дом. На крыльцо. На меня.

— Мам, — сказала Светочка.

Я сбежала с крыльца.

Не помню как. Без валенок — потом Лёша сказал. В тапках. По снегу.

Обняла.

Осторожно. Сбоку. Чтобы живот не задеть.

Живот — толкнулся.

Я — почувствовала. Через пуховик. Через шубу. Через всё.

Толкнулся. Маленький. Николай.

— Он тебя узнал, — сказала Светочка. В плечо мне. — Мам. Он тебя узнал.

Я ничего не сказала.

Я не могла.

* * *

Лёша подошёл.

Обнял нас — обеих. Сверху. Как медведь. Он у нас — бывший подводник. Двенадцать лет на лодке. Он обнимает так, будто сейчас будет погружение.

— Здравствуй, мама, — сказал Лёша.

— Здравствуй, Лёшенька.

— А батя где?

Я обернулась.

Коля стоял — у сарая. У трактора. В тулупе. Смотрел.

Не подходил.

Коля никогда не подходит первым. Он ждёт. Пока все наобнимаются. Пока все наплачутся. Пока все скажут всё, что хотели. А потом подходит — и говорит одно слово.

Лёша отпустил нас.

Пошёл к Коле.

Через двор. По снегу.

Остановился перед ним.

Они постояли.

Два мужика. Один — метр девяносто, с усами. Другой — метр девяносто два, с бородой. В тулупе и в пуховике. У синего трактора. Под фонарём.

— Батя, — сказал Лёша.

— Ну, — сказал Коля.

И — протянул руку.

Лёша — пожал.

Потом — Коля дёрнул его за руку. К себе. И обнял. Одной рукой. Коротко. Хлопнул по спине. Два раза.

Отпустил.

— Баню, — сказал Коля. — Протопил.

— Ну, — сказал Лёша.

И они пошли — в баню.

Вдвоём. Не оглядываясь.

А мы со Светочкой стояли посреди двора. В снегу. Я — в тапках.

— Мам, — сказала Светочка. — Они что, даже чемоданы не взяли?

— Не взяли.

— А ужин?

— После бани.

Светочка посмотрела на баню. На дым из трубы. На свет в окошке.

Засмеялась.

— Мам. Это — мой муж. Мой. Я его три месяца назад замуж взяла. А он — с папой в баню. Сразу.

— Это значит — свой, — сказала я.

Светочка перестала смеяться.

Посмотрела на меня.

— Да, — сказала она. — Свой.

* * *

А ночью я не спала.

Лежала. На кровати. Последнюю ночь — на кровати. Послезавтра — на печь. С Колей. С его ногами наружу.

Коля спал. Рядом. Тихо. Он всегда спит тихо. Как трактор на холостом ходу.

За стенкой — Светочка с Лёшей. Шептались. Потом — затихли.

За другой стенкой, в хлеву, — Борька. Вздохнул. Тяжело. Как человек, которого скоро переведут к Шишкиным.

Я лежала и думала.

Послезавтра — Абу Хамад.

В Кочках.

В валенках.

Человек, который не видел снега. Который прыгал в море за жемчугом, когда ему было двенадцать. Который сорок лет ловил рыбу с причала. Который назвал меня «шейхой» — в шутку, а получилось — всерьёз. Который отдал мне последнюю отцовскую жемчужину.

Она у меня — здесь. В лифчике. В кармашке. Там у меня самое надёжное место. Туда даже фашист не полезет. Так ещё бабушка моя говорила. В войну.

Я потрогала. Через рубашку.

Жемчужина — на месте. Маленькая. Тёплая.

Я подумала — а вдруг ему у нас не понравится?

Вдруг — холодно. Вдруг — темно. Вдруг — туалет на улице, хоть и перенесённый. Вдруг — Митрич нальёт. Вдруг — Сорокин с телевидением. Вдруг — Борька вернётся.

Вдруг он посмотрит на наши Кочки — шестьдесят дворов, сорок восемь жилых, трубы, сугробы, Любин магазин с одной лампочкой — и подумает: так вот как живёт шейха.

Бедно.

Я лежала и смотрела в потолок.

Коля — повернулся. Во сне. Положил руку. На меня. Тяжёлую. Тёплую. В мазуте — даже во сне.

— Галь, — сказал Коля. Сквозь сон.

— М?

— Не бойся.

Я замерла.

— Я не боюсь.

— Боишься, — сказал Коля. — Я слышу.

Он не открыл глаза.

— Ему — понравится, — сказал Коля.

— Почему ты знаешь?

Коля помолчал.

— Мне — понравилось, — сказал Коля. — У него.