Шейх в Кочках

Я не поняла. Я записала: уточнить, кто такой Толя.

Любовь Андреевна сидела за прилавком. Рядом с ней на кассовом аппарате лежал кот размером с небольшую овцу. Кот посмотрел на дедушку. Дедушка посмотрел на кота и поклонился. У нас в Эмиратах очень уважают кошек. Кошка может войти даже в мечеть, потому что пророк, мир ему, любил кошек и однажды, как рассказывают, отрезал рукав своей одежды, чтобы не будить спящую на нём кошку.

Я перевела это Любови Андреевне.

Любовь Андреевна посмотрела на кота. Потом на дедушку.

— Скажи ему, — сказала она, — что этот — не проснётся, даже если я весь рукав отрежу. Вместе с рукой.

В магазине было четырнадцать человек, и все они покупали спички. На дедушку смотрели все. Никто не смотрел прямо: смотрели на полки, но в сторону дедушки. Один мужчина держал коробок спичек вверх ногами и изучал его.

Тут дверь открылась, и вошёл Митрич. Я спросила, как его полное имя. Никто не знает. Я заранее подготовила о нём отдельную страницу, потому что Галина Петровна сказала: «Мирочка, это золотая жила. Только не стой близко».

Он подошёл к дедушке. От него пахло трактором и чем-то сладким. Он взял дедушку за плечи и сказал:

— Хамадыч! Ну! С приездом! Это ж надо отметить!

И достал из внутреннего кармана бутылку.

Бутылка была без этикетки. Жидкость в ней была слегка мутная. Все четырнадцать человек перестали изучать спички.

Я быстро сказала: «Простите, дедушка не употребляет алкоголь, это запрещено нашей верой».

Митрич посмотрел на меня. Он смотрел с очень большим состраданием.

— Совсем? — сказал он.

— Совсем.

— С рождения?

— С рождения.

— И ни разу?

— Ни разу.

Митрич повернулся и посмотрел на дедушку. Он смотрел на него так, как смотрят на человека, потерявшего обе ноги на войне. Потом снял шапку. Я не преувеличиваю. Он снял шапку и постоял немного.

— Семьдесят три года, — сказал Митрич тихо. — Ну как же ж ты, отец, живёшь-то.

Я перевела дедушке. Он внимательно выслушал. Потом он положил свою руку на руку Митрича и сказал несколько слов.

— Дедушка говорит, — перевела я, — что он живёт хорошо, но ему очень приятна ваша забота. Он говорит: у вас доброе сердце. И ещё он спрашивает: у вас что-то с печенью? Он видит по глазам. Такие глаза были у одного его друга, капитана из Басры.

В магазине стало очень тихо.

Любовь Андреевна положила на прилавок калькулятор.

— Ну всё, — сказала она. — Шейх. Точно шейх. Двадцать лет Галка ему про печень говорит, а этот приехал и за один день увидел.

Митрич надел шапку. Убрал бутылку. Купил кефир.

Я считаю необходимым отметить: я никогда не видела, чтобы Митрич покупал кефир. Но никто в магазине этого тоже не видел. Об этом сказала Любовь Андреевна, причём сразу в свой телефон, держа его у рта как бутерброд.

* * *

*Запись 6. 30 декабря, 16:30. Как называть дедушку.*

К вечеру я составила таблицу. Его теперь называют:

— «Абу Хамад» — Галина Петровна, Николай Иванович (но Николай Иванович никак его не называет, он говорит «ну»);

— «Хамадыч» — Митрич;

— «отец» — Митрич же, когда растроган;

— «шейх» — все остальные, включая детей;

— «шейх наш» — Любовь Андреевна, с иронией;

— «Хамид Абдулович» — глава района, по телефону, он пытался узнать отчество;

— «ваше сиятельство» — один дачник из Москвы;

— «дед» — бабушка Нюра. Она сказала: «Какой он шейх. Дед и дед. Я его на двадцать лет старше».

Я сообщила дедушке, что слово «шейх» здесь применяют ошибочно. Я сказала: они думают, что у тебя есть нефть и миллиарды. Мне очень неудобно. Галина Петровна всем объясняла, но ей не верят.

Дедушка сидел на лавке у окна и смотрел на сарай, из которого доносилось строгание.

— Шейх, — сказал он, — это по-нашему просто «старик». Уважаемый старик. Я старик?

— Старик, дедушка.

— Я уважаемый?

Я подумала о том, как сегодня утром с ним здоровались. Дети сняли шапки и кричали «ассаляму алейкум» с ударением на все слоги. Батюшка здоровался у колодца. Женщина, которую я не знаю, принесла банку солёных грибов, поставила на крыльцо и убежала.

— Да, — сказала я.

— Тогда зачем ты их поправляешь? — сказал дедушка. — Они говорят правду. А нефть пусть думают что хотят. Нефть меня никогда не любила.

Он вернулся к окну.

Мой дедушка не очень много разговаривал. После смерти бабушки, пять лет назад, я слышала от него иногда не больше десяти слов за день. Дома, в Дейре, он приходил с причала, ел, молился и садился в маджлисе, глядя в стену. Мой отец и мои дядья говорили между собой: дед ушёл вслед за ней, только тело задержалось.

Сегодня я насчитала двести четырнадцать слов. Я считала. Я лингвист.

* * *

*Запись 7. 30 декабря, 21:15. О том, зачем я здесь на самом деле.*

Этого я не покажу профессору.

Семестр начинается в феврале. Мы приехали в декабре. Дедушка настоял. Он сказал: я должен увидеть их Новый год. Но дело в другом, и я это знаю, хотя вслух мы об этом не говорим.

Весной прошлого года дедушка упал на причале. Несильно. Врач в Дубае сказал: сердце немного устало. Мои дядья собрались в маджлисе и сказали: отец, хватит ходить на причал. Переезжай к нам в Абу-Даби, у нас большая вилла, бассейн, медсестра, специальная кровать, которая поднимается кнопкой. Там очень хорошо. Там никогда не бывает пыли и сквозняков.

Дедушка молчал. Он слушал их три вечера подряд.

На четвёртый вечер, когда я мазала ему руки мазью Галины Петровны, он спросил: «Мира, какая там у них погода, в России, зимой?»

И когда мне дали грант, а профессор спросил, куда я поеду, я выбрала место, потому что знала: девушка не может поехать одна. Значит, кто-то должен её сопровождать. И дедушка встанет в маджлисе, стукнет палкой и скажет: сын мой, я не могу отпустить внучку одну в чужую страну, это вопрос чести. Вилла подождёт.