Алиби для дракона

«Я, Дамиан Росс, магистр алхимии, обязуюсь вернуть Ленару Дейсу шестьдесят крон до первого числа. В случае неуплаты — отдать то, что он спросит. Подпись. Число».

Число — двадцать пятое. За неделю до убийства.

Мы молчали.

— «То, что он спросит», — сказала я наконец. — Любопытная формулировка для расписки.

— Нравится?

— Не нравится. Расписка либо про деньги, либо про услугу. А тут и то, и другое.

— Это мотив, Варн.

— Это бумага.

— Бумага, на которой он обещает отдать что угодно человеку, которого через неделю находят мёртвым.

— Ага. И которую хранил убитый, а не убийца. Если бы Росс его убил, он первым делом забрал бы расписку. А она тут. В книге. На полке. Лежит себе, как дохлая мышь, которую принесла послушная кошка, и ждёт, когда её найдут.

Тэйрон сложил листок и сунул себе под камзол.

— Я пойду к нему сам.

— Нет.

— Я его поприжму.

— Нет, Эрсхольм. Мы пойдём вместе, и говорить буду я.

— Ты скажешь ему про ложки.

— Я скажу ему про цепочку. Мы запишем расписку в протокол изъятия, и пусть он объяснит, как она оказалась у Ленара. Если ты схватишь его за грудки, он замолчит, и всё. А если я задам вопрос в правильном порядке — он проговорится.

— Люди проговариваются, когда боятся.

— Люди проговариваются, когда им кажется, что их не слушают.

Он помолчал. На скулах дёрнулась жилка.

— Ладно, — сказал он. — Но если он начнёт хамить, я…

— Он начнёт хамить. Держись.

Лаборатория Росса пахла серой и пережжённым сахаром.

Запах бил с порога, сладкий и вонючий, как в кондитерской, где что-то подгорело, а потом упало на спички. Окон не было, только узкие щели под потолком. Столы — каменные, исцарапанные, в пятнах. На полках стояли склянки: жёлтые, зелёные, одна чёрная, с трещиной. В углу тихо булькал перегонный куб. Сам Росс сидел на табурете и ковырял ножом что-то в тигле.

Он не повернулся.

— Дверь, — сказал он. — Закройте. А то выветрится.

— Что? — спросила я.

— Всё.

Я закрыла. Тэйрон встал у стены, сложив руки на груди. Росс скосил на него один глаз.

— Ящерицу на цепь посадите, если собираетесь тут стоять. Она мне колбы греет.

— Я не греюсь, — сказал Тэйрон ровно.

— А стекло потеет.

Я шагнула вперёд и положила на каменный стол листок. Не расписку. Бумагу из тетради, ту, с серым налётом. Развернула.

Росс глянул. Тигель в его руке замер.

— Это, — сказала я, — вы мне объясните.

— Что объясню?

— Налёт. Из тайника Ленара Дейса. Пахнет вашими пальцами. — Я подняла взгляд. — И вашим фартуком.

— Мои пальцы пахнут всем. Я алхимик.

— Серой. Именно этой.

— Серой пахнут спички. Спички есть у всех.

— У всех, — согласилась я. — Только у вас на ногте тот же серый след. Вон, под левым.

Он спрятал руку. Слишком быстро.

— К делу, юная гадалка. Вы пришли с обвинением?

— С протоколом. — Я достала вторую бумагу. Расписку. — Вам знакома эта вещь?

Он взял листок. Прочёл. Лицо не изменилось. Только в уголке рта собралось что-то, будто он прикусил горькое.

— Знакома, — сказал Росс. — Моя. Шестьдесят крон. Я проиграл их Дейсу в «Селёдках» за две недели до его смерти. Проиграл — отдам. Первого числа.

— А отдали?

— Не успел.

— А «отдать то, что он спросит»?

Росс бросил расписку на стол. Подпер кулаком подбородок. Глаза у него были красные, запавшие, в них отражались свечи.

— Это значит, юная гадалка, что шестьдесят крон я должен был принести, а если нет — достать для него одну вещицу. Какую — он не сказал.

— И вы не спросили?

— Я человек гордый. Не спрашиваю у мальчишек.

— Мальчишек, которым проигрываете.

Он посмотрел на меня долго. Я не отвела глаз.

— Бьёте по больному, — сказал он тихо. — Вы, оказывается, не такая уж мышка.

— А вы не такой уж злой кот. Вы просто голодный.

В лаборатории стало очень тихо. Куб булькнул один раз.

Тэйрон шевельнулся у стены. Я не оглянулась, но чувствовала, как он напряжён: от камзола шёл жар, как от тарелки с кипятком.

— Ваши ложки, — сказал Росс медленно, — и его когти. Прекрасная пара. Вы читаете, он рычит. И кто-то из вас сейчас скажет, что я убил парня из-за шестидесяти крон.

— Не скажу.

— Скажет он.

— Я скажу другое, — произнёс Тэйрон. Голос у него был ровный, сухой, как песок. — Вы были вчера ночью на шестом пролёте.

— И что?

— Вы знали, где тайник.

— Я знал, где тайник, потому что видел налёт на камне. Я его, к вашему сведению, и оставил.

— То есть вы его вскрыли.

— Я его нашёл вскрытым. — Росс поднялся. Он был выше Тэйрона на полголовы, но сутулый, как вешалка. — Вскрытым, понимаете? Кто-то уже побывал там до меня. Я пришёл проверить, что осталось.

— И что осталось?

— Ничего. То же, что и вы увидели.

— Значит, вы искали свёрток.

Росс замолчал.

Я поймала это молчание так, как ловят рыбу, когда клюнуло: тихо, не дёргая.

— Магистр, — сказала я мягко. — Вы не хотите говорить, что в нём было?

— Я не знаю, что в нём было.

— А зачем искали?

— Затем, что Дейс сказал мне перед смертью: «Если со мной что случится — загляните к подсвечнику». Больше ничего.

— Когда сказал?

— За день до.

Я не успела спросить дальше. Тэйрон оттолкнулся от стены.

— Значит, вы знали, что он ждёт беды. И промолчали.

— Я ждал, что он блефует.

— Вы ждали, что он мёртв, чтобы расписку никто не предъявил.

— Не смейте, — сказал Росс очень тихо.

Золотые зрачки Тэйрона сузились. По левой скуле, у самого шрама, проступила тонкая темнеющая полоска. Чешуя. Жар в комнате шагнул вперёд, как в кузнице, когда открывают заслонку. Булькнул куб. Звякнули склянки на полке.

— Эрсхольм, — сказала я.

Он не услышал.

— Эрсхольм. Назад.

— Он лжёт.

— Он не лжёт. Он недоговаривает. Это разное.

— Для меня — одно.

— Для протокола — разное. Назад.

Он выдохнул. Через нос, длинно, будто выпускал пар. Чешуя сошла. Он отступил на шаг и уставился в пол, и я видела, как пальцы сжимаются и разжимаются.

Росс наблюдал за ним с острым, жадным интересом, как за редкой реакцией в колбе.

— Так, — сказал он. — Интересно. А вы, юная, его держите. Как собаку на поводке, а?

— Как напарника, — ответила я. — Если вы закончили, магистр, я запишу ваши показания.

— Записывайте.

— «Расписку признал. Тайник нашёл вскрытым. О содержимом свёртка не осведомлён. Был предупреждён Ленаром Дейсом за день до смерти, но не придал значения». Верно?

— Верно.

— Подпишете?

— К рыбьей матери, — буркнул он. — Дайте перо.

Я вздрогнула. Он повторил мою присказку? Или совпало? Я не стала спрашивать.

Он подписал. Росчерк у него был резкий, нервный, как удар кнутом. Я сдула чернила и сунула лист в тетрадь. Чернильная клякса на запястье была свежая, а я даже не заметила, когда посадила.

Мы вышли в коридор. Дверь за нами захлопнулась с глухим стуком, как крышка кастрюли.

— Ты чуть не взорвала всё, — сказал Тэйрон негромко.

— Я? Это ты чуть не сжёг его вместе с кубом.

— Я держался.

— Ага. Скулами.

Он коротко хмыкнул. Не улыбнулся, нет. Только уголок рта дёрнулся.

— А ты бьёшь больно, — сказал он. — «Голодный». Он вздрогнул.

— Он действительно голодный. Видел тарелку у него на полке? С позавчера, с засохшей коркой.

— Не видел.

— Вот и учись.

— Учусь, — сказал он. И, кажется, не шутил.

Фейл ждал нас в конце коридора, под высоким окном, где на подоконнике сидел сизый голубь и ворчал, как старуха.

— Ну что, коллеги? — спросил он.

Я рассказала. Коротко. Он слушал, склонив голову, шаркая подошвой по плитам. Достал жестяную коробочку, открыл, протянул мне. Лимонные леденцы лежали ровно, как зубы. Я взяла один. Кислота ударила по языку, свела скулы, и на секунду я забыла, о чём говорила.

— Господин Эрсхольм?

— Не люблю кислое, — сказал Тэйрон.

— Жаль. Помогает думать. — Фейл спрятал коробочку и посмотрел на нас по-отечески, с морщинками-лучиками у глаз. — Позвольте один совет, юные друзья. Не спешите. Бумага, расписка, налёт — это всё очень красиво, но человек не равен улике. Росс — человек желчный, но честный. Я двадцать лет его знаю.

— Честный? — спросил Тэйрон. — Он проигрывает жалованье.

— Игрок и убийца — разные профессии. Первый рискует своим, второй чужим. — Он тихо вздохнул. — Не спеши, правда не сбежит. Она, знаете ли, ленивая. Лежит себе и ждёт.

Он похлопал меня по руке — тёплой ладонью через серую замшу — и пошёл дальше. Шарк, шарк. Голубь на подоконнике вспорхнул. Запахло воском.

Тэйрон смотрел ему вслед.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Он слишком мягкий.

— Он старый и больные колени.

— Колени, — повторил Тэйрон. Но развивать не стал.

Мы вышли во двор, и тут я увидела Росса.

Он шёл через плац быстро, пригнувшись, засунув руки в карманы фартука. Как человек, который боится, что передумает. Шёл к канцелярии. Мы свернули за колонну и пошли следом, не сговариваясь, на расстоянии, как два кота за мышью.

Он вошёл. Через стекло двери было видно: стол писаря, чернильница, очередь из одной души. Росс достал из-за пазухи сложенный лист и положил перед писарем. Тот взял, прочёл, поднял брови.

Я прижалась к стеклу. Тэйрон встал за мной, и его плечо закрыло половину обзора. Он видит лучше. Он прочёл первым.

— Что там? — шепнула я.

— «Рапорт, — сказал он тихо. — О продлении допуска в закрытый склад реактивов».

— И?

— И дата. Он просит продлить допуск задним числом. С ночи на первое.

Я повернулась.

— С ночи убийства?

— Да.

— Он сам признаёт, что был на складе.

— Или что у него был ключ.

Мы переглянулись. У него в зрачках плавали золотые искры, у меня, наверное, ничего, кроме страха и каши.

— Дурак, — сказала я. — Или он хочет, чтобы мы это увидели.

— Что хуже?

— Не знаю.

В канцелярии писарь макнул перо и поставил на листе размашистую печать. Красную, как свежая царапина.

Росс обернулся, будто почувствовал нас, и посмотрел прямо на меня сквозь стекло. Не зло. Устало. И чуть-чуть, почти незаметно, кивнул.

Как человек, который что-то отдал и ждёт, поймут ли.

Глава 7. Лицо матери

Прачка пришла сама. Поставила корзину на стол допроса, будто это вещественное доказательство, и села на лавку, не снимая мокрого платка.

За окном караулки шёл дождь. Мелкий, нудный, он шуршал по крыше, как пшено, которое сыплют на жесть. Двое конвойных Тэйрона торчали за дверью, зелёные с лица и злые. Сам он стоял у стены, скрестив руки. Молчал.

Пахло от прачки мокрым бельём, щёлоком и луковой шелухой. Тёплый, сырой, домашний запах. Он лез в нос и мешал думать.

— Назовитесь для протокола, — сказала я.

— Дорла Квик. Прачка. С Нижней пристани я, сударыня.

— Возраст?

— Шестьдесят восемь. Ась? Шестьдесят восемь, говорю.

Я записала. Перо царапало бумагу, чернила были жидкие, казённые. Перчатки Фейла лежали у меня на колене. Шарф отца тоже. Пальцы с утра ныли.

— Вы просили, чтобы вас выслушали. Что вы видели в ночь на первое число?

— Ничего не видела, — сказала Дорла и тут же обиженно поджала губы. — То есть как «ничего». Я ж в подвале стираю, дитятко. Окошко у меня вровень со двором. Сорок лет вижу одни ноги.

За стеной Тэйрона что-то хмыкнуло. Я не обернулась.

— Ноги — это уже много. Рассказывайте.

Она рассказала. Долго, с отступлениями про котёл, про дрова по цене в этом году и про дочкиного мужа, который пьёт. Я вылавливала нужное, как косточки из ухи. Записывала сухо, по форме: время, место, наблюдаемые лица. Лиц не было.

Но ноги были.

В ту ночь Дорла стирала простыни для Присяги. Пробило час. Она помнит, потому что колокол на плацу ударил один раз и у неё закипела вода. Во дворе прошли двое. К башне. Не прямо, а в обход, мимо колодца, под стеной.

— Какие ноги? — спросила я.

— Одни в сапогах. Добротные, с железом на каблуке. Идёт ровно, цок, цок, как по своей горнице. Вторые в мягком. В туфлях, что ли. Или в чулках поверх сапог, не разглядела.

— А между ними? Что-нибудь несли?

Она задумалась. Платок съехал, открыв седые жидкие волосы, прилипшие ко лбу.

— Несли, — сказала она. — Или волокли. Длинное такое. Тряпка книзу свисала. Я ещё подумала: ковёр. А потом подумала — какие ковры в час ночи, дура старая.

Я перестала писать. Перо повисло над бумагой, капля чернил набухла на кончике.

— Куда свисала тряпка? Подол? Рукав?

— Не скажу. Темно было.

— Фонарь у них был?

— Был. Платком прикрыт. Свет только вниз, на землю. Как у воров.

Я записала: «Двое. Сапоги с железом, мягкая обувь. Ноша длиной с человека». Подчеркнула «с человека». Тэйрон шагнул ближе и прочёл через моё плечо. Дым и кедр. Я знала этот запах уже четвёртый день и почему-то его не возненавидела.

— Сапоги с железом, — сказал он. — У половины боевого факультета такие.

— У тебя какие?

— С железом.

— Вот и отлично, — буркнула я. — Ещё одна причина, по которой ты не любишь прачек.

— Я не любитель прачек, — сказал он ровно. — Я любитель точности. Были они выше меня или ниже, госпожа Квик?

Дорла посмотрела на него снизу вверх. Долго. Потом на его сапоги. На плечи.

— Вашей милости не скажу. Мне показалось, один был высокий. И в плечах широкий. Но мне после котла всё широким кажется.

Тэйрон кивнул. Лицо у него не изменилось, только пальцы на предплечье сжались, побелев. Я это видела. Увидела бы и без глаз, по запаху: от него шёл ровный жар, как от печной заслонки.

— Ага, — подумала я. — Вот поэтому ты молчишь про два часа. Дурак.

Я отогнала мысль и вернулась к бумаге.

— Госпожа Квик, нужно записать ваши приметы для протокола. Формальность. Вы свидетельница, и если дело дойдёт до трибунала…

— Ой, до трибунала, — всполошилась она. — Мне б только внучку из пристани забрать…

— Не дойдёт, — сказала я. — Для вас не дойдёт. Сидите, как сидели.

Я подняла голову. Начала диктовать себе под нос, как привыкла в Мерне, когда ростовщик ждал бумагу у стола, а время шло по кронам.

— Рост средний. Волосы седые, редкие. Лицо круглое, морщинистое, щёки в красных жилках. Руки — красные, опухшие, пальцы кривые от щёлока. Совсем как у мамы, когда она стирала на барже, сгибала спину над корытом и…

Я осеклась.

— …а глаза, глаза у неё были…

Тишина.

Я смотрела на прачку. Она смотрела на меня. Глаза у неё были блёклые, водянистые, цвета разбавленного молока, и я это видела, это можно было писать. А дальше шла дыра. Я знала, что у мамы были глаза. Знала, что я их видела тысячу раз. Знала, как человек знает, что в комнате стоит шкаф, но не может вспомнить, что внутри.

Воздух не лез в горло. Он застревал где-то на уровне ключиц, как кость. Ладони стали мокрыми и липкими, перо выскользнуло, упало на лист, и клякса поползла по протоколу, пожирая приметы.

— Дитятко, — сказала Дорла. — Ты чего?

— Ничего. — Я сглотнула. — Всё в порядке.

— Белая вся. Как простыня после отбеливателя.

— Госпожа Квик, — сказал Тэйрон.

Он не повысил голос. Он вообще его почти не менял. Просто оказался рядом, взял её корзину одной рукой, как перо, и протянул ей ладонь.

— Благодарю. Этого достаточно. Вы очень помогли следствию.

— Так я ж не договорила…

— Договорите на кухне. Там Груня. Она знает, что вы любите. — Он скользнул глазами по её мокрым рукавам. — И чего вам не жалко на горячее.

— Груня? — переспросила Дорла и вдруг просветлела, как печь, когда подкинули полено. — Груня знает, ага. Овсянку с маслом.

— Овсянку, — подтвердил он. — Стражник вас проводит.

Дорла встала, охая, поправила платок, ещё раз глянула на меня — тревожно, по-бабьи, — и пошла. Одна из зелёных рож в дверях подхватила корзину. Дверь закрылась.

Я сидела и смотрела на кляксу. Она растеклась на «руках красных» и «лице круглом». Чернила блестели, чёрные, как смола.

Тэйрон не двигался. Дождь шуршал по крыше. Где-то на плацу сержант орал на кого-то про строй.

— Какого цвета были у неё глаза? — спросил он.

Один вопрос. Тихо. Без нажима.

— У кого? — Я сделала вид, что не поняла.

— У твоей матери.

— Серые, — сказала я быстро. — Нет. Зелёные. Как у отца. Серо-зелёные.

— У отца серо-зелёные, — согласился он. — Я видел его письмо на столе.

— Ты читал мои письма?

— Читал то, что лежало на подоконнике, пока ты спала. Не про это. — Он помолчал. — Какого цвета были глаза у твоей матери?

Я открыла рот. Закрыла.

Мама пекла пирог по воскресеньям. Я не помнила вкуса, но это знала. Мама пела отцу, когда он возвращался с реки. Нет, это отец пел мне, а я забыла как. Мама была высокая. Или низкая? Мама…

Мама стояла на корме с мокрыми руками. Лица не было. Не расплывчатого, не мутного. Просто гладко, как яйцо.

— Не помню, — сказала я.

Слова вышли хриплые, чужие. Горло пересохло, как будто я наглоталась пыли с лестницы Сломанной башни.

— Давно?

— Не знаю. — Я сжала кулак. Рубец на левой ладони побелел. — Не знаю, понял? Может, давно. Может, с лодок. Я читала чужие вещи с пятнадцати лет, по три в неделю, за пару медяков, и вот тебе результат. Сто́ит копейки, а берёт лицо. Хорошая сделка, правда? Ил тебе в сапог, а не сделка.

— Ильса.

— Не смей меня жалеть.

— Не жалею.

— Тогда чего ты стоишь?

— Жду, пока ты закончишь.

Я встала. Лавка скрипнула. Нужно было ударить, пока внутри ещё был воздух, потому что дальше начиналась вода. Я знала, куда бить. Я всегда знала, куда.

— У тебя-то мать есть, — сказала я. — В замке, на скале. Ирьяна, да? Тебе ж, поди, ни разу не пришлось гадать, какого цвета у неё глаза. Она, небось, и письма тебе не пишет, потому что младший сын — он запасной, зачем тратить чернила. Или тоже есть? Не ответишь? Конечно, не ответишь. Ты вообще на вопросы не отвечаешь, ящерица.

Он не ответил.

Он стоял прямо, и у него на скуле, под самым глазом, дрогнула одна золотистая чешуйка. Дрогнула и погасла. Как огонёк на сквозняке.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тогда слушай.

Он достал из кармана мою тетрадь. Я не заметила, когда он её взял. Чёрные пальцы, на костяшках шрамы от фехтовального зала. Открыл на последней странице, где было пятно, посмотрел и повернул ко мне.

— Ты теряешь, — сказал он. — Это уже понятно. Остальное по пунктам. Первое: все, что можно записать, записывай в тот же день. Не вечером, не завтра. Сегодня. Второе: поешь. Ты со вчерашнего обеда держишься на каше и злости. Третье: пошли.

— Куда?

— На кухню. Груня обещала овсянку той женщине, и я не вру в мелочах. Хватит на двоих.

— Я не голодная.

— Ты не голодная с утра четвёртого дня. А руки трясутся.

Я посмотрела на свои руки. Они действительно тряслись. Я спрятала их под мышки и почувствовала себя так глупо, что захотелось залезть в корзину, из которой пахло бельём.

— К рыбьей матери твою овсянку, — сказала я.

— Хорошо, — сказал он. — Пойду один.

Он положил тетрадь на стол, открытой, и вышел. Дверь не хлопнула. Закрылась тихо, как у человека, который не хочет будить спящего.

Я осталась. Дождь лил. Чернила на протоколе ещё не высохли.

Овсянку я всё-таки съела. Не потому что он сказал. Потому что Груня поставила миску перед моим носом, огромная, красная, в фартуке, мокром до пояса, и сказала: «Ешь, а то сама на тебя сяду». Груня села бы. Каша была густая, с жёлтым озером масла посередине, и я ела, глядя в стол и ничего не чувствуя на языке.

Тэйрон сидел через два стола, спиной ко мне. Ел молча. Дорла Квик болтала с Груней про дочкиного мужа. Никто на меня не смотрел. Это было хуже, чем если бы смотрели.

В кармане у меня не было ни гроша, кроме медяка на хлеб, и за эту кашу я не заплатила ни копейки. Повезло. Нищим обычно везёт именно так, чтобы стыд был за чужой счёт.

К вечеру дождь сменился ветром. Он выл в щелях рамы, и я закрыла ставни, хотя дуло не от окна, а откуда-то из стены. Веста не пришла. Её кровать стояла нетронутая, с накинутым пёстрым покрывалом, а на подушке лежала одна вишнёвая ленточка. Новая, хрустящая.

Я не стала её трогать.

Села на свою койку под лампой. Латунная «Щука» с вмятиной на боку горела ровно, пахла керосином и нагретым металлом. Отец подарил её, когда я уезжала. «Чтоб дорога была светлая, Ильска». На стене над изголовьем — мамина вышивка. Рыбки, кривой кораблик, нитки уже выцвели. Я помнила, что вышивка мамина, потому что так было написано в дневнике. Не помнила, как она шила.

Знаете, что хуже всего? Я не заметила, когда это случилось.

Не было дня, чтобы проснуться и ахнуть. Было как в мешке с мукой: вычерпываешь по горсти, и однажды дно просвечивает.

Я отодвинула стенную панель. Она отошла с сухим щелчком, из щели потянуло пылью и клеёнкой. Достала дневник. Обложка из лоции, под клеёнкой кусок карты: «Мерн, устье, глубины». Отец клеил, высунув кончик языка.

Бечёвка. Узел. Ногти у меня обкусаны, развязывать пришлось зубами.

Я открыла чистую страницу. Не начало. Начало было толстое, как корка на старой ране, там лежала половина детства, исписанная торопливым почерком. Одна мысль о том, чтобы пролистать назад и найти там маму, сводила живот. Прочту — а там написано: «глаза у неё были такие-то». И что? Я прочту это, как чужую страницу. Как газету.

— Лучше не знать, чем знать вот так, — подумала я.

— Трусишь, — ответил другой голос.

— Трушу.

— Ну и сиди.

Я взяла огрызок карандаша из-за уха. Написала: «Четвёртый день. Прачка Дорла. Руки красные, как у мамы». Остановилась. Покрутила карандаш. Дописала: «Хотела сказать про глаза. Не смогла. Лица нет. Давно».

Слово «давно» вышло кривое. Я зачеркнула, потом написала снова.

Потом достала тетрадь протоколов, чтобы вырвать нужный лист для отчёта. Она раскрылась на последней странице. Там, где чернильное пятно сожрало приметы прачки, на полях было что-то ещё.

Почерк острый, угловатый, чужой. Буквы с нажимом, будто их не писали, а вбивали.

«Спросить отца про глаза матери. В пятницу. Не забыть».

Ни подписи. Ни «Э.». Ничего. Он ведь не знает, что отец отвечает мне раз в неделю, по пятницам. Или знает. Читал же письмо на подоконнике.

Я сидела и смотрела на эту строчку. Долго. Лампа гудела. Ветер шарил за ставнями.

Потом осторожно, чтобы не порвать, выдрала уголок листа. Сложила вдвое и вложила в дневник, между страницами, где только что писала про прачку. Закрыла. Перевязала бечёвкой. Пальцы дрожали уже меньше.

Утром выяснилось, что я так и не вытерла кляксу с запястья. Ночью, впрочем, это было неважно.

Я погасила лампу. В темноте остался запах керосина, остывающей латуни и почему-то дыма с кедром. Он, конечно, остался только у меня в голове. Он ведь ушёл ещё в обед.

Почти.

Глава 8. Чужие руки в архиве

Утро пятого дня началось со звона. На плацу били в колокол, и дребезжало не только в ушах, но и в чашке на подоконнике, где я оставила вчерашний холодный чай.

Выпила. Он пах веником и был как вода из лужи, в которую уронили заварку.

Тэйрон ждал у лестницы. Конвойные за его спиной казались зеленее, чем вчера. Один сглатывал так, будто проглатывал камень.

— Архив, — сказал Тэйрон вместо «доброе утро».

— И тебе не хворать.

— Фейл дал допуск до полудня. Потом бумага превратится в тыкву.

— Бумага не превращается в тыкву.

— Для тебя вообще нет ничего, что превращается, — буркнул он. — Идём.

Я хотела ответить. Не нашлась. Пошла рядом, считая его шаги: железо на каблуках, ровно, чётко. «Ровный шаг. Высокий, широкоплечий», — подумала я про слова прачки и тут же запретила себе думать дальше.

Закрытый архив сидел под северным крылом, как жаба под крыльцом. Лестница вниз, потом коридор, потом ещё лестница. Стены потели. Лампы горели жёлто, вполсилы, и пахло здесь клеем, лавандой и старой пылью, которая забивается в нос и остаётся там до обеда.

Дверь была железная, с окошком на уровне глаз. Окошко открылось раньше, чем я постучала.

— Допуск, — сказали из него.

Я сунула бумагу. Из окошка высунулась рука с бумажной пылью в складках пальцев, взяла лист и исчезла. Минуту, две. Потом лязгнул засов.

Мейра Тиль оказалась ростом мне по плечо. Сухонькая, как вобла на бечёвке. Седые волосы под чёрным кружевным чепцом, очки-половинки на шнурке, серое платье с нарукавниками. Связка ключей на поясе звенела при каждом вздохе.

— Варн, — прочитала она с бумаги. — Эрсхольм. Следственная пара. Какая прелесть. — Подняла глаза поверх очков. Посмотрела на Тэйрона, потом на его конвойных. — Эти останутся снаружи. Бумага не терпит суеты, а они дышат.