Алиби для дракона

Ева Ланская

Алиби для дракона

Алиби для дракона

Ева Ланская

«Каждая вещь помнит последнее, что с ней случилось. Я умею это прочитать. Только за каждую историю плачу одним своим воспоминанием и уже не помню лица мамы».

Ильса Варн поступила в Академию Стражей Предела ради диплома следователя: без него отцу не выйти из долговой тюрьмы. В первый же день она при всех назвала драконьего наследника Тэйрона Эрсхольма «ящерицей с гербом». Он её дар — «гаданием на ложках». А ночью со Сломанной башни упало тело, и все улики указали на Тэйрона.

Теперь они следственная пара. У них тридцать дней. Если убийца не найдётся, Тэйрона ждёт трибунал, а Ильсу — отчисление. Мирный договор трещит, все вокруг лгут, а убийца, похоже, знает о её даре больше, чем она сама.

Осталось понять, сколько ещё она готова забыть ради правды.

Глава 1. Гадание на ложках

Серебряная ложка помнила, как кто-то утром плакал в чай.

Я держала её двумя пальцами, за самый кончик черенка. Так держат дохлую мышь, которую принесла послушная кошка. Или слизня, что почти одно и то же.

— Не торопитесь, — сказал декан видения. — У нас впереди целый день.

«У меня впереди целый день, а в животе с вокзала ни крошки, да и в кармане ни гроша», — подумала я. Но кивнула.

Читала я эту ложку ещё в семь утра, в приёмной, при двух деканах и секретаре. Правило комиссии: видящий платит за историю до выхода на публику, а не на глазах у зала. Историей называют то, что предмет рассказывает о себе. Я заплатила. Чем-то мелким, не знаю чем, и уже никогда не узнаю, в том и подлость. Только язык сам лезет в пустое место, как в дырку от выбитого зуба.

Зал Присяги был огромный и холодный. Серый камень, высокие окна с мутными стёклами, под потолком чугунные люстры на цепях толщиной с мою руку. По стене тянулись гербы выпусков. Над кафедрой висел факультетский знак: глаз в круге. Пахло воском, мокрой шерстью и чьими-то дорогими духами с запахом фиалки.

Курс сидел амфитеатром. Двести с лишним человек. Все смотрели на меня.

Знаете, в каждой академии есть девица, которую зовут только переписать конспект. Так вот, я была девицей, которую зовут посмотреть, чья это вилка. На меня глядели, как на ручную крысу в цирке. С интересом. С брезгливостью. Ну давай, фокусница.

Ладно. Давай.

Я закрыла глаза. Ложка была ледяная, будто её только что вынули из колодца. Потом потеплела. Утреннее чтение всплыло само, как шарик воздуха со дна озера.

Кухня. Узкое окно. Женская рука с кольцом на большом пальце, чайник, кипяток. Слёзы, крупные, одна за другой, падают в чашку. Рука помешивает. Звяк. Звяк. Звяк.

Дальше ничего. Ложку положили на блюдце. Всё.

Я открыла глаза. На губах почему-то был металлический вкус. Сглотнула.

— Женщина. Кольцо на большом пальце, значит, вдова или замужем за моряком, у них так носят. Утро, раннее. Кухня. Плакала долго, а чай всё равно размешала. — Я помолчала и добавила: — Не сахарила. Просто мешала.

Кто-то в зале хмыкнул. Декан поджал губы и сверился с бумагой.

— Верно. Служанка ректора. Муж ушёл в рейс на Холодные острова. — Он поднял брови. — Про сахар в протоколе нет.

— Ложка сухая. Если бы клала, остались бы крупинки.

— Допустим.

Допустим. Хорошее слово. Так говорят, когда не хотят признавать, что ты права.

Я вытерла ложку о рукав. Привычка с баржи. Отец возил чужие грузы и, прежде чем сдать тюк хозяину, всегда вытирал руки о штаны. И мне повторял: «Чужое трогай чистыми руками, запомни, Ильска». Теперь я так вытираю чужие вещи после чтения. Чтобы на них не осталось меня.

Тут и раздалось с задних рядов:

— Гадание на ложках.

Негромко. Но зал был каменный, и голос прокатился по нему, как шар по желобу. Низкий, сухой. Даже без насмешки. Просто констатация.

— Ещё чашку с гущей принесите, — продолжил он. — Пусть погадает на женихов.

Теперь хмыкнули многие.

Я нашла его глазами сразу. Задний ряд, у колонны. Развалился на скамье, вытянув ноги в проход, будто в трактире. Высокий, это видно даже сидя. Широкие плечи, чёрный камзол без единой вышивки. Плащ держится на простой железной скрепке, какими прихватывают мешковину. Кожа бронзовая, волосы тёмные, с медью. Шрам через левую бровь, рассекает её надвое.

Красивый? Да. Не мой тип. Слишком много в нём было от хорошо отточенного ножа: смотреть приятно, трогать не хочется.

Золотые зрачки глядели на меня лениво. С той скукой, что бывает у людей, которых с детства никто не ругал.

Я знала, кто это. Знал каждый, кто видел газетные гравюры: драконий клан Эрсхольмов, двадцать лет мира, подписание договора. Младший сын. Тэйрон. Странно только, что гербового дракона на плаще нет.

— Прошу прощения? — сказал декан.

— Уточняю методологию, — ответил дракон. Не вставая. — Следствие — наука. Ложка — предмет сервировки. Пусть мне объяснят разницу.

— Магистр, — сказала я, — можно мне ответить?

Декан открыл рот. Закрыл. Махнул рукой: валяйте.

Я сошла с кафедры. Спускалась по ступеням медленно, чтобы не слышно было, как дрожат колени. Ботинки стучали по камню, стоптанные, одна подошва подбита отцовским ремнём. Стук. Стук. Стук.

— Методологию, — повторила я. — Хорошо. Предмет — свидетель, который не умеет врать, но умеет молчать. Вы понимаете разницу между показанием и догадкой?

— Я понимаю разницу между наукой и фокусом, — сказал он. — Ты, судя по всему, нет.

«Ты». Бросил небрежно, как собаке кость.

— Тогда ты одинок в этом зале, — сказала я. — Остальные, думаю, её видят.

Тишина. Кто-то кашлянул.

— Ты здесь недавно, — сказал он ровно. — Заметно.

— Заметно, — согласилась я. — Я вошла через главные ворота. А ты въехал через боковые, чтобы не встречаться с толпой. На сапогах южная глина, у главных мостовая. Папа распорядился?

Его бровь, та, что со шрамом, чуть дёрнулась.

— Не понимаю.

— Всё ты понимаешь. — Я остановилась в проходе, в трёх шагах от него. От него шло тепло, как от печки. И пахло дымом и кедром, неожиданно приятно. Я разозлилась и на это тоже. — Ты младший. Запасной. Тебя прислали сюда, чтобы дома не мешал, пока старший брат учится наследовать. Хорошая должность, ящерица с гербом. Сидишь в заднем ряду, пинаешь чужие дары и ждёшь, пока про тебя вспомнят.

Зал замер.

Не затих. Именно замер. Так замирают мыши, когда в кладовой скрипнула дверь.

Где-то капала вода. Скрипнула чья-то скамья. В ушах у меня стучало.

— Дура, — сказал один голос. — Ты же только что приехала.

— Зато правда, — ответил другой.

Он не вскочил. Не зарычал. Это было хуже. Он медленно подобрал ноги, выпрямился, и у самого виска на скулах проступило что-то тёмное, мелкое, будто россыпь бронзовых зёрнышек. Чешуя. Тут же исчезла.

Смотрел он теперь иначе. Не лениво. Внимательно, как смотрят на карту перед боем.

— Имя, — сказал он.

— Варн. Ильса Варн.

— Варн, — повторил он. Словно пробовал на зуб. — Тэйрон.

— Знаю. Газеты читаю.

— Господа! Господа, господа! — Голос прозвучал мягко, как тёплое одеяло. — Какая живость! Вот что значит новый учебный год.

По проходу к нам спешил человек среднего роста, мягко полноватый, с аккуратной седой бородкой. Серые замшевые перчатки, поношенный сюртук с заплаткой на локте. Пахло от него лимонными леденцами и воском. Знакомый запах. Такой стоял в лавке в Мерне, где мне в детстве покупали сладкое за хорошие отметки.

— Магистр Фейл, куратор следственного факультета, — представился он и чуть поклонился. — Для тебя, голубушка, просто Фейл. Тут разберёмся.

Он повернулся к залу и развёл руками.

— Коллеги! Юные друзья! Предлагаю считать это первой практической работой. Мы только что наблюдали допрос с пристрастием. Свидетель — видящая, подозреваемый — господин Эрсхольм. Результат — ничья. Кто возражает?

Смех. Нервный, но смех. Напряжение вышло из зала, как воздух из мехов.

Фейл протянул мне руку в перчатке. Я пожала. Сквозь мягкую замшу ладонь была тёплая, как кошачье ухо.

— Хорошо отвечаешь, — шепнул он. — Но на будущее: с драконами лучше не спорить на их территории. Особенно на публике.

— Это не его территория, — буркнула я.

— Голубушка, в этом зале все территории чьи-то. — Он подмигнул. — Леденец хочешь? Для нервных.

Из кармана появилась жестяная коробочка. Я взяла жёлтый кругляш. Сунула в рот. Кислота ударила в щёки, глаза защипало.

— Вот-вот, — сказал он. — Лучшее лекарство.

Эрсхольм встал. Выше меня почти на голову, пришлось задрать подбородок.

— Магистр, — сказал он Фейлу, не отрывая от меня глаз. — Разрешите откланяться.

— Разумеется, юноша. Разумеется.

Он прошёл мимо. Плащ задел мой рукав. Дым и кедр. Я задержала дыхание, как перед нырком.

— Ящерица умеет считать только до трёх, — тихо сказала я ему в спину. — Раз, два — много.

Он не обернулся. Но на секунду замедлил шаг.

Вечером я сидела на койке с ногами и жевала хлеб с сыром, который принесла Веста.

— Ну ты даёшь, — сказала она в пятый раз. — Ты вообще понимаешь, кому ты сказала?

— Ящерице.

— Эрсхольму! Младшему сыну клана! — Веста всплеснула руками, и десяток шпилек в её рыжих кудрях тревожно звякнул. — Солнышко, да за такое в прошлом веке языки резали.

— В прошлом веке у них и договора не было.

— Не умничай. Съешь ещё.

Она пихнула мне под нос пузатый фаянсовый чайник с отбитым носиком. Бабкин, сказала она, в дорогу дала, «чтобы к чужим не ходила за кипятком». Из носика шёл пар, пахло мятой.

Комната у нас была тесная. У двери два крюка для плащей. У окна стол, заваленный Вестиными пёстрыми лентами и моими бумагами. Над моей койкой полка: три книги, свеча, жестяная кружка. Отцовский шерстяной шарф лежал в ногах. Серый, колючий, с дыркой на конце. Он пах дымом от баржевой печки и немного рекой.

— Он тебя запомнил, — сказала Веста. — Точно запомнил.

— Пусть.

— Он красивый, между прочим.

— Он ходячая стена.

— Стена с кедровым запахом, — хихикнула Веста. — Я у двери стояла, нюхала.

— Вестка!

— Молчу, молчу.

Она сунула мне ещё ломоть. Я почти не чувствовала вкуса. Пальцы всё ещё помнили холодную ложку.

Только когда она заснула, уткнувшись носом в подушку, я достала из-за отошедшей стенной панели тетрадь. Клеёнчатая обложка, бечёвка. Огрызок карандаша за ухом нащупала сразу.

Писала недолго. Строчки четыре. Про дракона, про ложку и про то, что не надо было говорить про брата. Отдельной строкой поставила сегодняшнюю дату. Без слов: утром я заплатила, а чем, не знала.

Хотела написать ещё. Не стала. Спрятала обратно.

Ночное испытание начали в два часа.

Нас подняли звонком, выстроили во дворе, как овец. Первокурсников человек шестьдесят. Мокрый камень под ногами, ветер с моря, с солью и водорослями, лязг цепей где-то у ворот. Я натянула шарф до самого носа. Пальцы всё равно закоченели.

Вели нас старшекурсники с фонарями. Красные огоньки шли по тропе вдоль скалы, как бусины на нитке. Слева обрыв, внизу море било в камни: удар, пауза, удар. Справа стена, и над ней, на фоне чуть светлого неба, чёрный обломок.

Сломанная башня.

Её было видно с любой точки двора, и каждый, кто приезжал, спрашивал: «А что с ней?» Никто не отвечал. Вход студентам запрещён. Мы стояли в её тени, и от камня несло сыростью, как от погреба.

— Подножие, — сказал старшекурсник с фонарём. — Дальше не ходить. Задача: найти метку и вернуться. Кто потеряется — сам виноват.

— А метка где? — спросил кто-то.

— Сам найдёшь.

Смех. Я не смеялась. Ботинок подвернулся на скользкой плите, я выругалась сквозь зубы: «Ил тебе в сапог». Рядом чей-то голос хмыкнул. Я не разглядела чей.

Потом фонари погасли один за другим. Старшекурсники растворились в темноте. Остался только ветер.

Я шла вдоль кладки, держась ладонью за камень. Холодный, шершавый, в мокрых пятнах мха. Шаг. Ещё шаг. Дыхание облачком.

И тут сверху послышался звук. Не крик. Свист. Тонкий, как у стрелы.

Я успела поднять голову.

Удар.

Что-то тяжёлое грохнулось на камни в десяти шагах от меня. Мокрый, глухой хруст. Я отскочила, наступила на собственный шарф, чуть не упала.

Кто-то завизжал. Потом закричали все сразу. Вспыхнули фонари, их было много, они метались, и в этой качающейся красной мути я увидела тело.

Лицом вверх. Светлые волосы, аккуратный пробор, теперь слипшийся. Голубые глаза открыты. На подбородке родинка.

Парень. Старшекурсник. Днём я видела его в галерее: он нёс стопку папок и улыбался кому-то.

Ноги стали чужими. Во рту пересохло. Ладони взмокли.

— Всем стоять! — рявкнул кто-то. — Назад! Назад, я сказал!

Люди шарахнулись. Я не шарахнулась. Я смотрела.

— Профессионал, — сказал строгий голос. — Смотри. Положение тела. Руки. Одежда.

— Я не хочу, — сказал другой.

— Смотри.

Правая рука вывернута под себя. Левая раскинута. На шее ничего. Сюртук расстёгнут на две пуговицы. Серебряное перо торчало из нагрудного кармана и блестело в свете фонарей.

А потом я увидела его.

Он стоял в трёх шагах от тела. Высокий, чёрный на чёрном. Плащ трепало ветром. Золотые зрачки в темноте светились, как у кошки.

Эрсхольм.

Он смотрел на мёртвого. Лицо у него было такое, будто его ударили под дых, а он не собирался этого показывать.

— Не двигаться, — сказал кто-то сзади. Голос Фейла, но напряжённый. — Господин Эрсхольм. Не двигайтесь.

Он не двигался. Только опустил глаза. Куда-то вниз, в камни.

Я проследила взгляд.

На мокрой плите, у самой руки мертвеца, лежала бронзовая застёжка. Дракон, обвивший скалу. Я видела его на гербах в зале выпусков и на газетных гравюрах. Родовой знак Эрсхольмов.

А днём на плаще у этого дракона была железная скрепка.

Я подняла глаза. Он поднял свои. Мы смотрели друг на друга через труп, и ни один не произнёс ни слова.

Пахло дымом и кедром. Ветер гнал по камням оборванную ленту тумана. Перо Ленара блестело в свете фонарей — точно как та ложка утром.

Оно тоже что-то помнило. И я, к рыбьей матери, уже знала, что спрошу.

Глава 2. Месяц до трибунала

Дверь ректорского кабинета хлопнула так, что с рамы портрета осыпалась пыль.

— Мы требуем немедленного освобождения! — гремело из приёмной. — Это не просьба!

Голос был низкий, с хрипотцой, как у котла перед кипением. Драконья делегация. Приехали к рассвету, значит, сорвались с места ещё до того, как тело остыло.

Я стояла посреди кабинета и грызла заусенец. Утро только занималось. За окном серело, море лупило в скалу, а у меня в ботинках хлюпало. Подошва, подбитая отцовским ремнём, промокла насквозь.

Комната была не для таких, как я. У стены напротив двери висели семь портретов в тёмных рамах, подписанты договора. Люди и драконы, рядом, в одинаковых мантиях, со строгими лицами. Под каждым табличка с гербом. Между вторым и третьим пятно от сырости, похожее на кляксу.

У окна стояли часы с маятником. Точь-в-точь такие тикали на барже у дядьки Карла, пока тот их не пропил вместе с баржой. Сейчас они тикали ровно и деловито, отмеряя чужое время.

По той же стене стол, широкий, как галеон. На нём чернильный прибор, стопка бумаг, а рядом с креслом стояла хозяйка.

Морвен Альд. Высокая, сухая, седой узел на затылке стянут так, что глаза казались прищуренными. Серебряная цепь ректора лежала на чёрной мантии, как цепь на колодезном вороте. Она опиралась на трость с набалдашником-маяком и смотрела на нас так, как кухарка смотрит на крысу в мешке с мукой. Не злобно. Просто прикидывает убытки.

Нас было пятеро. Ректор, Фейл у камина, два стражника у двери. И он.

Тэйрон Эрсхольм стоял в трёх шагах от меня. Руки за спиной, не связанные, а сцепленные самим. Плащ сидел криво. Железная скрепка для мешковины так и торчала на нём. Я скосила глаза. Да. Та самая.

Он смотрел в стену поверх голов. От него шёл жар, как от остывающей печи, и пахло дымом и кедром.

— Госпожа Варн, — сказала ректор. — Вы видели тело первой.

— Одной из первых, — ответила я. — Лицом вверх, правая рука под себя, левая в сторону. На шее следов нет. Сюртук расстёгнут на две пуговицы, перо в нагрудном кармане. Перо я хочу прочитать, пока не затёрли.

— Кто вам дал право хотеть?

— Дар. И протокол изъятия. Цепочка хранения. Если перо ходило по рукам, читать нечего: каждый, кто его трогал, затёр последнее.

Тишина. Часы. Тик. Тик.

— Остра, — сказала ректор Фейлу, не оборачиваясь.

— Остра, — подтвердил он мягко. — Я её днём видел, Морвен. Уже тогда было понятно.

Его голос отозвался во мне, как ложка тёплого супа. Я не хотела это признавать, но стало легче.

— Перо в сейфе следственного факультета, — продолжила ректор. — Опечатано лично магистром Фейлом. Читать будете здесь. Сегодня. А теперь слушайте внимательно, обоих касается. Господин Эрсхольм остаётся на территории академии под домашним арестом. Следствие ведёт пара: видящая и подозреваемый. Куратор — магистр Фейл. Срок — тридцать дней.

Она сказала это, как стукнула молотком.

— Не найдёте убийцу, господина Эрсхольма передают трибуналу Предела. Вас, госпожа Варн, отчисляют как неспособную.

— Пара? — переспросила я. — Подозреваемый и следователь? Это же…

— Это единственное решение, которое устроит драконью делегацию и не разозлит людей. Ему покажут, что мы его не прячем. Людям покажут, что мы его не отпускаем. Вы нужны обоим лагерям одновременно. Радуйтесь.

— Я прыгаю от счастья, — сказал Тэйрон.

Первый звук, который он издал за всё время. Сухой, как скрип петель старой амбарной двери.

— А если мы справимся раньше? — спросила я.

— Тогда вас похвалят. Если справитесь вообще.

Ставки она выложила на стол, как счёт в трактире. Трибунал. Отчисление. Мысль об отчислении прошла по мне, как ледяная вода по рукаву. Потеряю стипендию, потеряю диплом, и отец так и сгниёт в Мерне на тюремной койке со вшами. Ни денег, ни надежды, да и сама я завтра же окажусь в портовом кабаке с тряпкой в руках.

Я сжала левую ладонь. Белый рубец от лодочного троса зазудел.

— Господин Эрсхольм, — сказала ректор. — Где вы были в два часа ночи?

Он помолчал.

— У башни.

— Вы знаете, что это запрещено.

— Знаю.

— И что вы там делали?

— Стоял.

— Господин Эрсхольм.

— Это всё, что я могу сказать.

— Не «могу», — сказала ректор. — «Хочу». «Могу» прощают.

Он перевёл на неё золотые глаза. Ни один мускул не дрогнул, только шрам, рассекающий левую бровь надвое, стал в красном утреннем свете бордовой ниткой, которой опоясывают подарки на День новой эры.

На барже эту нитку берегли весь год. Праздник у нас в Пределе молодой, почти мне ровесник: в первый день зимы люди и драконы подписали договор, и с тех пор в этот день все дарят друг другу какую-нибудь мелочь, перевязанную бордовым. Кровь между нами теперь только на подарках, так говорят. Мама покупала на мернском рынке один моток на всю семью и вечером, когда отец засыпал, вязала узлы при лампе. На каждый шептала: чтоб не рвалось. Отцу доставался кисет, мне сушёная груша или рыбка, вырезанная из коры. Я подглядывала из-под одеяла и делала вид, что сплю.

Мамы не стало, когда мне было девять. Моток кончился через две зимы. Отец перевязал мою грушу простой бечёвкой, долго смотрел на узел и сказал, что так даже крепче. Больше мы этот праздник не справляли. Отец говорил, что на барже некогда.

— Я не стану отвечать. Ни вам, ни трибуналу.

— Тогда вы сами выбрали, на чьей вы стороне.

— На своей. Ящерицы умеют считать, ректор. Я посчитал.

«Ящерица умеет считать только до трёх», — вспомнила я свои слова в Зале, и стало смешно. Нехорошо смешно, как перед тем, как стошнит.

Фейл кашлянул.

— Морвен, позволь, я возьму их под крыло. Дети перепуганы, один молчит, другая хамит. Это нормально. Это возраст.

— Я не хамлю, — сказала я.

— Хамишь, голубушка, — сказал он ласково и снова кашлянул. — Но по делу. Я это люблю.

Он подошёл к столу, взял перо ректора, обмакнул и поставил внизу листа размашистую подпись, закорючку, как у нотариуса. Протянул бумагу мне.

— Расписывайся. Вот тут, где галочка.

Я прочла каждую строчку, до последней запятой. Всё как всегда: двое названы парой, он под подозрением, я на испытании, срок тридцать суток, а в конце про трибунал и отчисление. Я поставила подпись. Клякса с запястья мазнула по бумаге, пришлось слюнявить и тереть пальцем. Палец в мгновение стал иссиня-чёрным.

— Эрсхольм.

Он расписался. Размашисто, не глядя.

— Вот и славно, — сказал Фейл. — Теперь вы связаны. Не бойтесь, это не навсегда.

Улыбнулся мне. Морщинки-лучики разбежались вокруг глаз, как трещинки на тёплой булке. Потом залез в карман и достал пару перчаток из тонкой серой кожи. Старые, чистые, пахнущие воском и лавандой.

— Держи. Покойной жены. Она была видящей. Старалась лишний раз не трогать чужое голыми руками. Подумал: тебе пригодятся.

— Я привыкла без, — сказала я.

— Привыкла, — согласился он. — А я бы не хотел, чтобы такая умница стёрла руки до костей. Ты же не железная.

Взяла. Они были мягкие, как заячьи уши. Я сунула их в карман сюртука и не нашла, что сказать. Горло стало тесным.

— Спасибо, — выдавила я.

— Не за что. Ил помнит всё, — сказал он тихо. — Но не обязан помнить, как ты мёрзла.

За спиной хмыкнул Тэйрон. Я не обернулась.

Перо принесли через двадцать минут. Стражник нёс его на подносе, под тряпицей. Серебряное, тонкое, с чернильным пятном на кончике. Ректор показала на кресло. Я села. Фейл вынул из ящика лист, вписал время изъятия и передал мне:

— Распишешься, что цепочка цела.

— Цела, — сказала я. — Пока я не трогала.

Потом размотала с шеи отцовский шарф. Серый, колючий, с дыркой на конце. Пах дымом баржевой печки и рекой. Положила на колено. Привычка. Когда читаешь чужое, держи своё рядом.

— Господин Эрсхольм, — сказала ректор. — Вам лучше отвернуться.

— Мне лучше смотреть, — ответил он. — Хочу знать, что она там увидит.

— Смотри, — сказала я. — Только если смотришь на то, чего не понимаешь, это и называется «гадание на ложках». Ты сам придумал. Помнишь?

— Помню. Давай. Погадай.

Я вытерла ладонь о рукав. Чужое трогай чистыми руками, Ильска. Так говорил отец. Сидел у печки, чинил сеть, а я, мелкая, тянула к нему руки с какой-нибудь грязной находкой. Он говорил: «Чужое трогай чистыми руками». И тут же начинал напевать, чтобы не слушать, как я канючу. Тихо-тихо:

Течёт река, не спит река,

Не спи и ты, моя…

Я мотнула головой. Рано. Слишком рано.

Взяла перо.

Холодное, как рыбья чешуя. Я сомкнула пальцы. История, то, что предмет рассказывает о себе, вошла в меня не сразу. Сначала шорох. Потом темнота, плотная, как мокрая шерсть. Потом шаги по камню, вниз, по винтовой лестнице. Эхо глухое, подвальное.

Я стояла в чьём-то теле. Тело было лёгким, нервным. Рука шарила по груди. Дыхание сбивалось, пахло сыростью и чем-то ещё. Кислым? Я не успела понять.

Он достал перо. Хотел записать. Кончик ткнулся в бумагу, которой в темноте было не видно.

И свет погас. Не фонарь, а будто кто-то закрыл его ладонью. На стене дрогнула тень: плечо, и пальцы с когтями, длинными, загнутыми. Шорох. Низкий рык, совсем рядом.

Перо выскользнуло. Звякнуло о камень.

Тишина.

Я открыла глаза. Перо лежало на ладони. Пальцы онемели. На губах был металлический вкус. Сглотнула.

— Ну? — резко спросила ректор.

— Темно, — сказала я. — Лестница, вниз. Он хотел писать. Свет погас, на стене тень с когтями. Рык. Перо упало. Лица не видно.

— Дракон, — сказал стражник у двери.

— Тихо, — оборвал Фейл.

Я подняла глаза. Тэйрон стоял бледный, ни капли румянца под бронзой. Золотые зрачки сузились в тонкие вертикальные нитки. Он не шевелился. Только на скулах, у самых висков, под кожей что-то блеснуло. Чешуя, но не вышедшая наружу.

— Это не я, — сказал он ровно.

— Я не говорила, что ты.

— Нет. Но подумала.

— Я подумала, что тень на стене — это ещё не имя, — сказала я. — И что коготь — это ещё не ты. Пока что это только коготь.

— Варн.

— Что?

— Не лезь в мои мысли, — сказал он сухо. — Ты в них не найдёшь ничего, кроме скуки.

Я хмыкнула. Он отвернулся к стене.

Мы вышли из кабинета вчетвером: я, Фейл, Тэйрон и стражник. Коридор был холодный, каменный, пахло воском и копотью. У окна стояла делегация в тёмных плащах, четверо, широкоплечие, как буфеты. Они не обернулись. Один рыкнул что-то в сторону Тэйрона. Тот ответил коротко, на языке, которого я не знала. Рык стих.