Алиби для дракона

Я слушала. Что-то царапнуло внутри, но я не поймала что.

— Кто знает, — спросил Фейл, — почему над моей дверью написано то, что написано?

— Потому что ил помнит всё, — отозвался кто-то с задней скамьи.

— Нет, голубчик. Потому что мы, следователи, обязаны помнить за него. Предмет хранит. Мы не имеем права потерять. Каждая улика в цепочке хранения — это жизнь человека. Чья-то. Иногда невиновного.

Он скользнул глазами по аудитории и остановился на нас. Не на мне. На Тэйроне.

— Иногда, — повторил он мягче, — и такого, которого очень хочется осудить заранее.

В зале стало тихо. Аурел обернулся.

— Магистр, — сказал он. — Но ведь застёжка…

— Застёжка, юноша Данн, лежит в сейфе, и пока я не позволю, никто не будет делать выводы. Господин Эрсхольм находится под следствием, а не под приговором. Кто из вас не согласен, может зайти ко мне в кабинет и повторить это мне в лицо.

Тишина. Аурел побледнел и сел.

— Благодарю, — сказал Фейл. — А теперь о вещах приятных. Сегодня у нас практика по описи вещественных доказательств. Берём тетради.

Зашуршали листы. Фейл прошёл вдоль кафедры, остановился рядом со мной.

— Голубушка, — сказал он вполголоса. — Ты выспалась?

— Да, магистр.

— Пальцы ломит?

— Немного.

— Вот. — Он вынул из кармана маленькую склянку с мутной мазью, поставил передо мной. — Втирай на ночь. Мне жена так делала. И поешь нормально, мне Веста сказала, что ты вчера весь день проспала.

Он хлопнул меня по плечу, коротко, по-отечески, и пошёл дальше.

Склянка пахла воском и мятой. Я сжала её в кулаке, и стало тепло.

— Любимица, — процедил кто-то сзади.

— Заткнись, — тихо сказал Тэйрон, не оборачиваясь.

Тишина. Голос больше не подавал.

Я посмотрела на него. Он глядел прямо перед собой. Но уголок рта дёрнулся. Не улыбка. Что-то сухое, как у сторожевой собаки, которой дали кость.

После лекции Фейл задержал нас у кафедры.

— Господин Эрсхольм, — сказал он. — Я вас, юноша, не защищал. Я просто соблюдал процедуру. Прошу не путать.

— Не путаю.

— Вот и хорошо. Не спеши, голубушка, — это уже мне, — правда не сбежит. Но есть одна вещь. Брандт говорил, что застёжку вы потеряли. Когда, господин Эрсхольм?

— За два дня до, — ответил Тэйрон. — В фехтовальном зале.

— Это записано?

— Нет.

— Тогда нужно проверить журнал зала. Там отмечают, кто пришёл, кто ушёл, что сдавал в хранение. Идите, посмотрите. Только аккуратно, юные друзья, там сидит наш сержант Орт, он ужасно любит свой журнал и не любит, когда его трогают. Ему нужно скормить леденец.

Он снова протянул коробочку. Я взяла. Тэйрон снова отказался.

— Вам вредно? — спросил Фейл.

— Не люблю кислое.

— Жаль. Я вот только им и живу.

Мы вышли. Коридор был пуст.

— Он за тебя заступился, — сказала я.

— Я заметил.

— И ты ему не веришь.

— Я никому не верю, видящая. Привычка.

— Привычка с детства?

Тэйрон бросил на меня короткий взгляд.

— С двенадцати лет. Когда понял, что если я упаду, меня подберёт не отец, а ближайший нянька.

— Грустно.

— Не грусти. У тебя своя привычка.

— Какая?

— Вытирать всё о рукав.

Я опустила глаза. Правда. Я только что дотронулась до склянки Фейла, хотела протереть и не заметила, как потянулась к рукаву.

— Это от отца, — буркнула я. — «Чужое трогай чистыми руками, Ильска».

— Разумно, — сказал он. — Он, видно, был неглупый человек.

— Он в долговой тюрьме.

Мы шли дальше молча.

Фехтовальный зал стоял во внутреннем дворе, длинный, как амбар, с высокими окнами под самой крышей. Пахло потом, деревом и маслом для клинков. На стенах висели деревянные мечи, учебные щиты и маски с сетчатыми забралами. Пол был затёрт сотнями подошв до матового блеска.

У входа, за столиком, сидел сержант Орт. Огромный, лысый, с руками как у кузнеца. Перед ним лежал журнал в чёрном переплёте, толстый, с бечёвкой вместо закладки.

— Чего? — спросил он вместо приветствия.

— Нам нужен журнал за последнюю неделю, — сказала я. — Следствие.

— Следствие, — повторил он, лениво. — А у меня приказ: чужим не давать.

— Приказ чей?

— Мой.

Я достала леденец.

— Кислый, — сказала я. — От магистра Фейла. С поклоном.

Орт посмотрел на леденец, на меня, на Тэйрона. Усмехнулся одним краем рта.

— С поклоном, значит. — Он взял, закинул в рот, скривился. — Бери. Только не лапай мокрыми. И не вырывай страниц.

— Не будем.

Он подвинул журнал. Я села на табурет, открыла.

Страницы были разлинованы грубо, в клетку. Число, имя, время прихода, время ухода, «сдал в хранение», «получил из хранения». Почерк у Орта был крупный, размашистый, как у человека, который держит перо кулаком.

Я пошла по строчкам пальцем. Тэйрон встал за плечом. От него шёл жар, и мне на затылок падало тёплое дыхание.

— Два дня до убийства, — сказала я. — Двадцать восьмое. Вот ты. «Эрсхольм Т., пришёл 15:10, ушёл 17:40». В хранение ничего не сдавал, ничего не получал.

— Потому что плащ висел на крюке у стены.

— Ага. Значит, записи на плащ нет. — Я перевернула страницу. — Двадцать девятое. Пусто. Тренировок не было?

— Было.

— Тогда где?

Я вернулась. Двадцать восьмое. Двадцать девятое. Между ними был узкий белый зубчик бумаги у корешка. Тонкий, как ноготь. Я провела по нему подушечкой пальца. Острый край, неровный.

Вырвали.

— Сержант, — сказала я ровным голосом. — А журнал вы вчера открывали?

— Каждый день открываю.

— И страница за двадцать восьмое на месте была?

— Была.

— А за двадцать девятое?

Орт нахмурился. Встал, перегнулся через стол. Посмотрел на разворот. Лицо у него медленно налилось тёмной краской.

— Какой… — он выругался вполголоса, смачно, так, что у меня на затылке зашевелились волосы. — Я что, слепой? Я же вчера сюда писал. Своей рукой.

— Что писали?

— Что приходили с Тэйроном… с господином Эрсхольмом. Помощник декана. Он здесь спрашивал про застёжку, когда её нашли. Я хотел сказать… — Он осёкся.

— Что хотели сказать?

— Что видел её. Застёжку. На крюке. На двадцать девятое, вечером. Когда плащ висел.

Тэйрон рядом не пошевелился. Но я почувствовала, как жар от него вдруг стал сильнее, как у печи, у которой открыли заслонку.

— Значит, застёжка была на плаще ещё двадцать девятого, — сказала я.

— На крюке, — уточнил Орт. — А потом…

— Потом страницу вырвали.

Мы все трое посмотрели на белый зубчик.

— Кто здесь мог быть вчера? — спросила я.

— Да все. — Орт развёл руками. — Зал открыт. Журнал на виду. Мы ж не воры.

Ветер ударил в окно под крышей. Стеклянная створка дрогнула и звякнула.

Я достала карандаш из-за уха и записала на полях своей тетради: «Журнал фехтзала. Страница за 29-е вырвана. Время — не позднее вчерашнего вечера. Свидетель — Орт».

Тэйрон прочёл через плечо.

— Вырвал тот, — сказал он тихо, — кто знал, что мы придём.

— Или кто знал, что мы будем искать.

— Это одно и то же.

— Нет, — ответила я. — Это разные люди.

Он промолчал. А я стояла, смотрела на рваный край и всё думала: страницу забрали после того, как нас назначили парой. Не до. Значит, о нашем расследовании кто-то знал с самого начала. С самого первого утра.

А знали немногие.

Я захлопнула журнал. Руки были липкими, во рту всё ещё держался вкус кислого лимона.

На обложке остался мой отпечаток: влажный, с кляксой чернил.

Я вытерла его о рукав. И только потом поняла, что вытерла, наверное, зря.

Глава 5. Сломанная башня

Ночью Сломанная башня гудела, как пустая бутыль, в которую дует кто-то огромный и невоспитанный.

Я стояла у подножия и задирала голову. Камень почернел от сырости. Наверху зубцы обломаны, будто кто-то откусил их и сплюнул в море.

— Передумала? — спросил Тэйрон.

— Я? К рыбьей матери, нет. Это ты стоишь и ступеньки считаешь.

— Стражников считаю.

— И сколько?

— Двое у ворот. Один на плацу. Смотрят все в другую сторону.

Решили мы это днём, ещё на крыльце фехтовального зала. Я стояла с липкими от леденца пальцами, а он смотрел на рваный зубчик страницы так, словно собирался прожечь в нём дыру.

— Журнал мы уже потеряли, — сказала я тогда. — Башню тоже закроют, как только кто-нибудь догадается, что мы туда полезем.

— Кто-то уже догадался.

— Вот поэтому лезть надо сегодня.

— Опечатано.

— Воск.

Он посмотрел на меня долго. Шрам над левой бровью чуть дрогнул.

— Ночью, — сказал он. — После отбоя. Я займусь конвоем.

Занялся. Двух своих стражников он оставил в караулке над кружками с чаем, куда подлил сонной травы из запасов поварихи Груни. Сказал об этом одним словом, без всякого раскаяния: «Выживут». Я решила не спрашивать, откуда он знает, сколько класть. Дракон, что с него взять. Наверное, у них и на это есть семейный рецепт.

Ветер лез под сюртук. Отцовский шарф я намотала до самого носа. Он пах дымом баржевой печки и рекой, и от этого запаха стало чуть теплее. Хоть что-то в этой академии мне выдали бесплатно, и то это был не шарф, а привычка.

Дверь в башню оказалась опечатана красным воском. Тэйрон надавил плечом, и печать хрустнула, как сухарь.

— Это же улика, — прошипела я.

— Это воск.

— Это протокол вскрытия.

— Протокол потерпит.

Внутри пахло мокрым камнем и птичьим помётом. Темнота стояла плотная, как кисель. Я вытянула руку и не увидела собственных пальцев.

— Держись за стену.

— Сама знаю.

Шагнула. Нога ушла в пустоту. Я дёрнулась назад, и чья-то горячая рука поймала меня за локоть. Крепко, до боли. Отпустила сразу, как только я нашла опору.

— Ступеньки нет, — сказал Тэйрон. Голос раздался совсем рядом. — Провал. Обходи справа.

— Ты видишь?

— Вижу.

Я обернулась. В темноте на меня смотрели два золотых пятна. Зрачки у него сузились в нитки, как у кота на подоконнике, когда тот нацелился на воробья. Ничего человеческого. Я почему-то разозлилась.

— Не свети на меня. Неудобно.

— Я не свечу. Я смотрю.

— Вот и смотри под ноги.

Мы пошли вверх. Лестница шла винтом вдоль стены, и половины ступеней не хватало. Те, что остались, были скользкими. Вода сочилась из щелей и стекала по камню тонкими струйками. Моя подошва, подбитая отцовским ремнём, скользила, как корова по льду. Корова, правда, ни за что не полезла бы на такую верхотуру без хозяйского пинка.

— Что ты искала в журнале? — спросил он снизу, когда я в третий раз промахнулась мимо выступа.

— Не что. Кого. Кто мог знать про застёжку.

— И?

— Если считать только тех, кто знал, что мы пойдём к Орту, — человек пять. Если тех, кто мог догадаться, — полакадемии.

— Пять — это много?

— Пять — это когда один из них точно врёт, а ты не знаешь кто.

— Приятно слышать, — сказал он. — А я думал, у меня только один враг.

На третьем пролёте он остановился. Впереди зиял провал шириной в мой шаг. Внизу чернота, и из неё тянуло сквозняком, будто изо рта.

Тэйрон протянул ладонь. Раскрытую, тёплую.

Я посмотрела на неё. Потом на него.

— Сама.

— Варн.

— Сама, говорю.

Я прижалась спиной к стене, взяла разбег в полтора шага и прыгнула. Каблук проехал по краю. Левая ладонь, с белым рубцом от троса, вцепилась в выступ кладки. Камень был ледяной, мокрый, шершавый. Подтянулась. Выдохнула.

Колени тряслись, как у новорождённого телёнка.

Тэйрон перешагнул провал, не глядя. Просто шагнул, как через лужу у крыльца.

— Ящерицам хорошо, — буркнула я.

— Ящерицам хорошо, — согласился он без выражения.

Ладонь он убрал в карман. Не обиделся. Или сделал вид.

На шестом пролёте лестница кончилась. Дальше был этаж: круглая комната с выбитыми окнами, и ветер гулял по ней свободно, швыряя в лицо морось. Пол в рытвинах, будто его грызли. У дальней стены, у оконного проёма, стоял железный подсвечник на три рожка. Один рожок обломан. На других оплыл воск, жёлтый, как старое сало.

Я подошла и присела на корточки. Достала из кармана серые перчатки Фейловой жены. Лаванда, воск, тонкая кожа, мягкая, как мышиное ухо. Натянула, шевельнула пальцами.

— Свет, — сказала я.

— Зачем?

— Чтобы потом было, что записать в протокол. Видела, а не гадала.

— Мне показалось, ты не любишь это слово.

— Какое?

— «Гадала».

— Не твоё дело, что я люблю.

Он достал из кармана огарок, чиркнул кресалом. Язычок лёг набок от ветра. Тэйрон закрыл его ладонью, и огонь просветил сквозь пальцы красным, как сквозь зажатое в кулаке ухо.

Шарф я стянула с шеи. Свернула и положила на левое колено, как всегда перед чтением. Если держать чужую память одной рукой, то второй надо держаться за своё. Отец так учил. Хотя он, конечно, говорил про канат, а не про память.

Закрыла глаза.

Положила пальцы на железо.

Холод. Потом толчок, как в лодке, когда её дёрнет течением.

Темнота сменилась тусклым светом. Я смотрела глазами подсвечника: низко, снизу вверх. Окно рядом, ночь, лунная и слепая. Передо мной стоял Ленар Дейс. Живой. Светловолосый, с аккуратным пробором, с родинкой на подбородке. Он озирался, как человек, который делает что-то, чего делать нельзя, и очень хочет, чтобы это было красиво.

Он держал в руке свёрток. Небольшой, плоский, в промасленной бумаге. Подошёл к стене у окна, пошарил пальцами по кладке. Нашёл щель между камнями. Сунул свёрток внутрь. Придавил сверху обломком, отряхнул ладони о сюртук, брезгливо, по одной.

Потом поднял подсвечник и переставил, чтобы загородить место. Свет упал на щель. Ленар посмотрел на неё с довольной улыбкой. Так смотрят на пирог, который убрали подальше от соседских детей.

Подсвечник качнулся. Я вынырнула.

Открыла глаза. На губах был вкус железа, как после выбитого зуба. Сглотнула.

— Ну? — спросил Тэйрон.

— Подожди.

Я вытерла подсвечник рукавом. Медленно, дважды. Пальцы ломило до самого локтя, будто их прищемили дверью. Я стянула перчатки, сунула в карман. Шарф снова намотала на шею, узлом, туго.

— Тайник, — сказала я потом. — Вон там. Вторая щель от окна, на уровне колена. Он спрятал свёрток. Плоский, в промасленной бумаге. И прикрыл подсвечником.

— Зачем прятать здесь, если можно в комнате?

— Комнату обыскивают. А сюда студентам вход закрыт. Лучший сейф в академии, сам себя охраняет.

Щель нашлась сразу. Камень, который Ленар придавил, лежал на месте. Я сдвинула его голыми пальцами и запустила руку в темноту.

Пусто.

Только шершавый край и что-то липкое. Я вытянула ладонь к огарку. На подушечках остался серый налёт, влажный, с запахом. Резким. Сернистым, как от спички, зажжённой не с того конца.

— Пусто, — сказала я. — Но было. Понюхай.

Тэйрон взял мою руку за запястье и поднёс к лицу. Дыхание обожгло кожу. Он повёл носом, поморщился. Шрам над бровью перекосился.

— Не люблю кислое.

— Это не кислое.

— Знаю. — Он помолчал. — Так пахло в подвале у нашего лекаря, когда он варил от лихорадки. Все дети держались от двери подальше.

— Осадок. Реактив. — Я достала из тетради чистый лист и аккуратно стёрла налёт с пальцев. — Это улика. Протокол изъятия требует…

— Варн.

— Что?

— Ты только что сказала «реактив» тем голосом, каким люди говорят: «я знаю, кто».

— Я не знаю. Я предполагаю.

— В суде разницы не будет.

— В суде будет протокол, — отрезала я. — А в нём «предположил» — слово для трусов, а «установил» — для тех, у кого есть доказательства. У меня пока есть липкие пальцы.

Он коротко хмыкнул. Не улыбнулся, но уголок рта дёрнулся.

Я сложила лист вчетверо. Спрятала в карман.

И тут поняла: что-то не так.

Не в башне. Во мне.

Я стояла и думала про пирог. Почему-то именно про него. Пирог с рыбой, мамин, на воскресенье. Мамины руки в муке по локоть, кухонное полотенце через плечо, жар из печи на барже. Я хотела вспомнить, как он пах. Корка. Лук. Что ещё?

Корка. Лук. Рыба.

Нет. Я знала, что это был пирог. Знала, что мама пекла его по воскресеньям. Знала, что я таскала с противня горячие уголки и обжигала язык.

А вкуса не было. Совсем.

Я попробовала зайти с другого конца. Вспомнить тесто. Вспомнился пирог тётки с Нижней пристани, сладкий, с изюмом, и перца в него она клала столько, что чихал весь причал. Мамин рецепт, подумала я. Нет. Это не мамин. Мамин был другой.

Какой?

Во рту стало пусто и тоскливо. Как после обеда, которого не было. Да и в кармане ни гроша, чтобы хоть купить чужой пирог и убедить себя, что он мамин.

— Пирог, — сказал во мне злой голос. — Подумаешь. Пирог.

— Это мамин пирог, — ответил другой, тише. — Он у тебя был, пока не кончился.

— Ты ела его сто раз. Что тебе, жалко одного?

— Жалко.

Я стояла и грызла ноготь. Ногтя там давно не было, но привычка осталась.

— Варн.

— А?

— Ты стоишь минуту. И молчишь.

— Думаю.

— О чём?

— О пироге.

Он посмотрел на меня тем золотым, змеиным взглядом, от которого хочется отвернуться. Я не отвернулась. Даже подбородок задрала.

— Что? — спросила я.

— Ничего. — Он помолчал. — У тебя лицо было такое… будто ты ключ потеряла.

— После чтения всегда так. Пальцы ломит. Не обращай внимания.

— Не пальцы.

— Пальцы, — сказала я. — Не лезь, Эрсхольм.

Он не полез. Только отвёл глаза к окну и стал смотреть на море, где чёрная вода билась о чёрные камни. Но я заметила: плечи у него остались напряжёнными, будто он нёс что-то тяжёлое и пытался делать вид, что это воздух.

Внизу стукнула дверь.

Мы замерли. Я, как заяц, на которого в поле упал свет фонаря. Тэйрон мгновенно загасил огарок двумя пальцами. Запахло горелым фитилём.

Тьма.

Шаги. Тяжёлые, неровные, и в такт им что-то звякало: склянки в кармане, не иначе. Кто-то поднимался один и бубнил себе под нос. Слов было не разобрать, только сердитое ворчание, как у кастрюли, которую забыли на плите.

— Туда, — шепнул Тэйрон.

Он взял меня за плечо и потянул. В стене рядом с окном была ниша, неглубокая, под бывшую статую. Он втолкнул меня туда и встал следом. Ниша оказалась тесная, как шкаф для вёдер. Я упёрлась лопатками в камень, а грудью в него.

Он стоял вплотную. От камзола пахло дымом и кедром, к этому примешивался холодный запах мокрой ткани. Жар шёл волной, как от кузнечного горна, если встать слишком близко. Я чувствовала его дыхание над макушкой. Ровное. Слишком ровное для человека, у которого сердце, должно быть, колотится не меньше моего.

Хотя нет. Моё колотилось само по себе.

— Не дыши, — шепнул он.

— Сам не дыши.

— Я тихо.

— А я вообще не дышу.

— Слышу.

Я прикусила губу, чтобы не фыркнуть. Шарф сжимала на груди обеими руками. Подбородком упиралась ему в ключицу. Его рука лежала на стене у моей головы, и пальцы были горячие даже сквозь камень, я чувствовала это затылком.

Шаги поднялись на этаж. Остановились.

Свет. Жёлтый, дрожащий, он пополз по полу, цепляясь за рытвины. Луч дошёл до подсвечника. До камня у щели, который я не успела положить на место. Задержался.

— Так, — сказал голос. Хриплый, прокуренный. — Так-так.

Запахло табаком и серой. Тем самым резким, спичечным духом, что и на моих пальцах.

Я узнала голос. Он гремел на церемонии Присяги, в ряду преподавателей, и рявкнул на какого-то студента: «К делу!» Тэйрон узнал тоже. Рука на стене сжалась в кулак.

Шаги пошли к нише. Медленно. Луч фонаря скользнул по краю камня и остановился в полуметре от моего ботинка.

— Ну что, — сказал голос, и ворчание кончилось. — Выходите. Оба. Я слышу, как вы сопите.

Фонарь качнулся. В жёлтом круге, над мятым сюртуком и прожжённым фартуком, показалось небритое лицо с запавшими глазами и синяками бессонницы.

— Юная гадалка, — сказал магистр Дамиан Росс. — И ваша ящерица. Какая приятная компания для ночной прогулки.

Глава 6. Карты Росса

— Вон, — сказал Росс.

Фонарь качнулся. Тень от него метнулась по стене, как муха от газеты.

— Магистр, мы… — начала я.

— Вон. Оба. По лестнице вниз, на третьем пролёте не прыгать, там ступень гнилая. Печать вы сломали, это на вашей совести. А я здесь не был. Вы меня не видели.

— А склянки? — спросила я. — Они у вас звякают на всю башню.

— Склянки, — повторил он, — звякают на любую башню. Не трогать, взорвётся.

— Что именно?

— Всё. К делу, юная гадалка. Идите спать.

Он стоял и смотрел, как мы выходим из ниши. Не спросил, что мы нашли. Не спросил, зачем мы сюда лезли. Даже не покосился на подсвечник в руке.

Это я отметила сразу. Человек, которого застали врасплох, обычно задаёт вопросы.

Тэйрон прошёл мимо него боком. Не отводя глаз, не опуская руки. Так проходят мимо чужой собаки.

На лестнице он шепнул:

— Он знал про тайник.

— Знал.

— Давим?

— Утром, — сказала я. — Сначала бумаги.

— Бумаги подождут.

— Ага. А он их за ночь сожжёт. К рыбьей матери твоё «давим», Эрсхольм. Сперва нужно знать, на что давить.

Он промолчал. Ступень на третьем пролёте действительно была гнилая. Я перешагнула. Он тоже.

Следующее серое утро встретило меня кашей.

Не моей. Груниной. Повариха сидела на кухне у печи, огромная, красная, с половником, как с булавой, и кормила меня, бормоча себе под нос: милая, лица нет, одни глаза да косичка остались, не бережёшь себя. Каша была овсяная, с топлёным маслом и ломтём чёрного хлеба. Над кружкой поднимался пар, пахло молоком и дымом. Я грела о кружку ладони и ела, почти не жуя, как голодная собака. В кармане ни гроша, а тут хоть что-то в животе.

Конвой Тэйрона сидел у дверей кухни. Двое стражников, зелёных с лица, как после плохой воды. Они клевали носом и злились на весь мир. Про сонную траву оба молчали, потому что признаться в ней значило признаться в том, что их усыпил подозреваемый.

— Росс, — сказала я как бы между делом. — Алхимик. Какой он, Груня?

Груня фыркнула.

— Какой? Злой, как кот, которому на хвост наступили. Да хороший мужик, в общем. Только дурак.

— Почему дурак?

— Играет. — Она ткнула половником в стену, будто там сидел сам игорный дом. — В «Трёх селёдках», в нижнем городе. Каждый вечер. Жалованье у него в месяц — тридцать крон, а я своими глазами видела расписку, он проиграл сорок за один вечер. Сорок! Мне за такие деньги два года стирать.

— И кому проиграл?

— А поди знай. Вроде своим же, из академии. Молодым. — Она наклонилась ко мне и понизила голос до шёпота, от которого дрожали кружки на полке. — Говорят, Ленару этому. Тому, что с башни.

Я положила ложку.

— Говорят, — повторила я.

— Все говорят. Ты ешь, не отвлекайся.

Я и ела. Но каша стала невкусной. Не потому что плохая, а потому что внутри щёлкнуло, как будто открыли замок.

Сорок крон против моих ста восьмидесяти. Смешно. Только мне никто не носит сорок крон в бумажке.

Комнату Ленара Дейса нам отпер Фейл.

Сам пришёл с ключом, в сюртуке с заплаткой на локте, пахнущий воском и лимонным леденцом. Шаркнул к двери, вставил ключ и сказал:

— Только быстро, голубушка. И не обещайте, что ничего не тронете. Я знаю, что вы тронете. Только перчатки наденьте.

— Надела, магистр.

— Умница.

Тэйрон стоял за моей спиной и ничего не говорил. Я чувствовала его взгляд через плечо, как печку.

Комната была не такая, как я думала. У нас с Вестой всё в кучу: лампа, шарф, вышивка с рыбками, банка варенья. А тут порядок. У стены — кровать, застеленная так ровно, что на ней можно было резать хлеб. По той же стене — шкаф с рубашками, выглаженными в стопки. Напротив — окно, за ним море и туман. У окна стол. На столе серебряная чернильница, ряд перьев (серебряного не было, оно лежало в сейфе), стопка тетрадей, учебники. Пахло чернилами, мылом и чем-то сладким, как конфеты, которые прячут от матери.

Ни семейной вещи. Ни портрета. Ни письма.

— Человек без дома, — подумала я. Или человек, который всё спрятал.

— Тайник был не один, — сказала я вслух.

— С чего ты взяла?

— С того, что он аккуратный. Аккуратные прячут много.

Тэйрон прошёл по комнате. Не лез в шкафы, нет. Он проводил пальцами по корешкам книг, как по клавишам. Остановился на толстой, в тёмном переплёте. «Основы реактивов, том второй. Д. Росс».

— Учебник, — сказал он. — Автор — тот самый.

— Ну так читали. Это ж алхимия.

— Он аккуратный. Аккуратные не пишут на полях, — Тэйрон встряхнул книгу. — А в этой закладка.

Из страниц выпал сложенный вчетверо листок. Плотный. Желтоватый. На нём было написано косо, с нажимом, пером, которое драло бумагу: