Паскье Этьен-Дени. Мемуары

Тем временем я не покидал публичных трибун и коридоров залы, разыскивая сведения, собирая малейшие признаки и принося их отцу, который сообщал их этим господам. Тогда-то, увидев своими глазами недостойные махинации г-на де Сен-Фаржо[35], я обрёл уверенность, что он более, чем кто-либо, способствовал смерти Короля.

В течение нескольких мгновений предавались иллюзиям. Улицы — кто бы поверил? — оглашались жалобами на судьбу Короля. Была одна на мотив «Бедного Жака»[36]; она заканчивалась словами: «Людовик не имел ни фаворита, ни любовницы»; но это волнение не имело силы преодолеть стены, окружавшие залу Конвента. Там холодно подсчитывали голоса.

В трибуне защитников Короля их рассчитывали по тому, что, как полагали, знали о мнениях каждого, по некоторым взятым обязательствам, и результаты этого расчёта были за оправдание. Особенно прекрасная душа г-на де Мальзерба не могла закрыться для надежды, она была ему нужна, чтобы поддержать свои силы.

В день суда я вижу его ещё отмечающим голоса в своей записной книжке по мере их произнесения, переходящим от страха к надежде, от надежды к отчаянию. Слова, какие он произнёс у барьера, когда поименное голосование закончилось, достаточно доказывают, что до последнего момента ему было невозможно поверить в совершение столь великой несправедливости.

Среди ненавистей, его окружавших, Людовик XVI должен был погибнуть; но какая разница, если бы он пал лишь от клинка нескольких убийц! Тогда преступление принадлежало бы лишь небольшому числу отвергнутых презренных людей, преследуемых теми самыми, кто их подстрекнул, и у нас не было бы тех цареубийц-конвентцев, которые, пока длилась их жизнь, отталкивали дом Бурбонов.

Некоторые попытки, которые могли, которые должны были быть сделаны, не были сделаны или были сделаны слишком поздно. Справедливые упрёки могут быть в этом отношении адресованы всем кабинетам Европы. Один человек сделал некоторые усилия; то был г-н Оскарис[37], испанский консул. Он не имел никаких инструкций от своего правительства, никаких средств, никаких фондов не было в его распоряжении. Я довольно часто встречал его у семьи Лекультё[38], и я знал его тяготы. Именно в этой семье он нашёл ресурсы. Ему ссудили довольно значительную сумму. Он приобрёл несколько голосов, но это усилие было ниже тех, какие нужно было предпринять. Нужно было привлечь Дантона[39], Сантера[40], людей этой закалки. Несколько миллионов должны были быть на это употреблены, и, быть может, тогда…?

Мне остаётся сказать, что я присутствовал 21 января. Я жил в доме, выходившем на бульвар, на углу новой церкви Мадлен. Отец мой и я были с утра друг напротив друга, погружённые в свою скорбь, не имея силы произнести слово. Мы знали, что кортеж движется по бульварам.

Внезапно раздаётся довольно сильный шум. Я бросаюсь, движимый мыслью, что, быть может, совершается попытка освободить Короля. Как мог бы я до последнего момента не сохранять эту надежду? Я прихожу; то были лишь вопли неистовых, окружавших карету; я оказываюсь охваченным толпой, которая её сопровождала, которая увлекает меня до самой площади, несёт и как бы приковывает меня лицом к эшафоту. Так я претерпел это ужасающее зрелище.

Едва преступление было совершено, как крик «Да здравствует нация!» поднялся от подножия эшафота, был повторён от края до края; он прошёл через огромную толпу. За этим криком последовало самое глубокое, самое мрачное молчание. Стыд, ужас и страх уже парили над этим огромным пространством. Я пересёк его второй раз, увлечённый потоком, который меня принёс. Каждый шёл медленно, едва осмеливаясь взглянуть друг на друга. Остаток дня прошёл в глубоком оцепенении: оно распространилось на весь город. Дважды я был вынужден выйти, и дважды находил улицы пустынными и безмолвными. Убийцы потеряли свою обычную дерзость. Всенародная скорбь заявляла о себе, они молчали перед ней. Они уважали её, по крайней мере, пока длился этот день, но перемирие было недолгим, и убийство г-на де Сен-Фаржо, показав им неизбежность личной опасности, вскоре вернуло их жестокости её привычную энергию.

С января по май я влачил в Париже своё тяжёлое существование. В эту пору я выехал оттуда один, чтобы вернуться в Абвиль, за несколько дней до 31 мая. Была тысяча причин, по которым, попав в руки комиссаров, обязанных собирать подозрительных, я не избежал бы участи, становившейся уже весьма обычной. Тогда-то тюрьмы начали наполняться.

Ярость революционеров возбуждалась умножавшимися опасностями; менее чем за четыре месяца ей пришлось претерпеть измену Дюмурье и восстание Лиона. Крепость Конде была взята коалиционными войсками, что утвердило их в сорока лье от столицы; с другой стороны, восстание Вандеи приобрело благодаря взятию Сомюра весьма серьёзный характер, и наконец в Кальвадосе организовывалась департаментская армия под руководством подозрительных, сумевших уклониться от проскрипции 31 мая; эта армия готовилась идти на Конвент. То была величайшая опасность, какой он когда-либо подвергался; она была предотвращена, потому что в Бретани и Нормандии очень быстро узнали, что эти депутаты не добиваются восстановления королевской власти. Это открытие парализовало усилия, которые в первый момент были сделаны в их пользу. Они сами признали это в оставленных ими сочинениях.

С марта революционные трибуналы были организованы, как и Комитеты общей безопасности и общественного спасения. Эмигранты, аристократы, враги Революции были поставлены вне закона, и революционная армия была специально поручена их преследовать и настигать.

Закон о подозрительных[41] распространял обширную сеть, от которой никто не мог льстить себя надеждой ускользнуть. Повсюду открывались новые тюрьмы, и их едва хватало на толпу несчастных, каких в них нагромождали. Конвент разослал по всем пунктам Республики депутатов, выбранных из самого свирепого и самого порочного, что включала в себе Гора. Франция была отдана без защиты этим представителям народа, облечённым самыми обширными полномочиями и располагавшим по своему усмотрению свободой и жизнью любого человека, какого им угодно было назвать контрреволюционером.

Во всех департаментах, во всех городах они находили для покорного совершения своих неистовств тридцать презренных людей, все или почти все вышедшие из подонков народа, едва умеющие подписать своё имя, но облечённые званием членов революционного комитета. Для исполнения приказов они призывали эту инертную массу граждан, которая умеет лишь стонать и повиноваться, и так в течение восемнадцати месяцев тот самый, кого должны были арестовать назавтра, был употреблён для вчерашних арестов, а тот, кому предстояло погибнуть на следующей неделе, эскортировал до эшафота с пикой на плече жертв текущей недели. Офицеры, солдаты, генералы, администраторы, богатые, бедные — все трепетали перед современными проконсулами, и всякий, у кого были средства бежать, бежал при их приближении. Но как трудно было от них ускользнуть, когда принадлежал к проскрибированному классу! Я сначала нашёл в Абвиле довольно надёжное убежище благодаря доброму и человечному характеру жителей этого города и окрестных мест; но пришлось оттуда удалиться, как только приблизились представители Лебон и Андре Дюмон[42], которым было поручено искоренить в департаментах, составлявших старую Пикардию, дурной дух, якобы там царивший; я должен был, не колеблясь, поспешно скрыться.

Я вернулся в окрестности столицы и укрылся в деревне Шампиньи, что в трёх лье от неё. Я занимал комнату, которую мне достал хирург коммуны в замке бывшего эмигранта-сеньора, чьи владения стали национальными. Этот замок был занят довольно большим числом крестьян, которые, как и я, нашли там приют, сняв у муниципалитета помещения, у которых ещё оставались двери и окна.

Из этого убежища я иногда решался переступить заставы Парижа, куда приезжал навестить мою семью. Я даже был вынужден оставаться там несколько дней подряд из-за устройства моего брака. Когда оглядываешь события той эпохи, когда думаешь о жизни, какую вели, об опасностях, которыми были постоянно окружены, обо всём, что должно было разбить душу и разорвать сердце, с трудом понимаешь, как можно было думать о чём-то другом, кроме этих опасностей, как осмеливались думать о женитьбе.

Провидение приберегает людям помощь, соразмерную испытаниям, какие им посылает, и та, какую оно им давало в этих ужасных встречах, состояла главным образом в способности забываться среди самых несомненных опасностей. Эта способность, казалось, росла по мере того, как они становились более грозными. То была, конечно, не покорность, это была бы добродетель; но добродетель — не частое явление. Я не убоялся опасностей, сопровождавших даже формальности брака. С помощью нескольких второстепенных покровителей, доставивших мне возможность явиться в муниципалитет с самого рассвета, когда ещё было мало присутствующих, с предосторожностью взять в свидетели лишь старых слуг, я счастливо вышел из этого трудного предприятия.

Тогда был лишь один муниципалитет, чьи заседания происходили в Ратуше[43] и где совершались все браки. Брак одного узника по подозрению должен был состояться в тот же час, что и мой. Ему дали разрешение выйти из тюрьмы в сопровождении двух стражей на время, необходимое для церемонии. У него, по-видимому, были сильные причины столь дорожить тем, чтобы связать себя словом, и первой из всех было, быть может, предвидение близкого конца. Мы не знали никаких подробностей его частного положения, но оно тем не менее было весьма трогательным и произвело на нас живое впечатление. Эта церемония была мрачным сопровождением нашего бракосочетания, которое, как видно, было окружено малой пышностью; его пришлось скрывать с такой же тщательностью, какую в другие времена вложили бы в сокрытие дурного поступка.

Брачное благословение нам дал аббат Саламон[44], советник-клирик Парижского парламента. Он был родом из Авиньонского конта[45] и тайно получил от Римской курии полномочия нунциатуры. Он дал нам диспенсации, в которых мы нуждались, ввиду степени родства, уже нас соединявшей. Я остался с женой в Шампиньи, скрывая, как могли, наше скромное счастье.

---

# ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА

[1] **Клуб Валуа (Club de Valois).** Политический клуб, основанный в 1789 году в Пале-Рояле; отличался относительной терпимостью к разным мнениям. Паскье посещал его регулярно. Клуб прекратил существование в 1793 году.

[2] **Пале-Рояль (Palais-Royal).** Дворец в Париже, принадлежавший герцогу Орлеанскому; в эпоху Революции — центр общественной и политической жизни. Сад Пале-Рояля был местом встреч, агитации и развлечений; здесь располагались кафе, игорные дома, театры и книжные лавки.

[3] **Камиль Демулен (Camille Desmoulins, 1760–1794).** Французский журналист и политический деятель, один из лидеров Революции. 12 июля 1789 года призвал к восстанию в Пале-Рояле; 14 июля — к штурму Бастилии. Казнён при Терроре вместе с Дантоном.

[4] **Телохранители (gardes du corps).** Королевская гвардия, охранявшая особу короля. Во время похода на Версаль 5–6 октября 1789 года несколько гвардейцев были убиты; их головы были выставлены на пиках и пронесены перед кортежем.

[5] **Аббат Фоше (Claude Fauchet, 1744–1793).** Французский церковный и политический деятель, конституционный епископ; в 1789 году — один из ораторов Пале-Рояля. Казнён при Терроре. В оригинале мемуаров — опечатка `Fouché` вместо `Fauchet`; в переводе исправлено на «Фоше».

[6] **Д'Эпремениль (Jean-Jacques Duval d'Épréménil, 1745–1794).** Французский магистрат, советник Парижского парламента, один из лидеров парламентской оппозиции. В 1787–1788 гг. пользовался огромной популярностью; в 1791 году был атакован толпой, спасён национальной гвардией. Казнён при Терроре.

[7] **Петион (Jérôme Pétion de Villeneuve, 1756–1794).** Деятель Французской революции, мэр Парижа в 1791–1792 гг. Умер в 1794 году, скрываясь от Террора.

[8] **Клуб якобинцев (Club des Jacobins).** Политический клуб, основанный в 1789 году; первоначально — общество «Друзей конституции», заседавшее в монастыре якобинцев. Стал центром революционного движения.

[9] **Клуб кордельеров (Club des Cordeliers).** Политический клуб, основанный в 1790 году; заседал в монастыре кордельеров. Отличался радикализмом; среди его членов — Дантон, Марат, Эбер.

[10] **Виконт де Ноай (Louis-Marie de Noailles, 1756–1804).** Французский военный и политический деятель, депутат Учредительного собрания; участник Войны за независимость США. В 1792 году командовал армией в Бельгии; эмигрировал, вернулся при Наполеоне.

[11] **Генерал Диллон (Arthur Dillon, 1750–1794).** Французский генерал ирландского происхождения; командовал армией, вторгшейся в Бельгию в 1792 году. Казнён при Терроре.

[12] **Комитет общей безопасности (Comité de sûreté générale).** Один из комитетов Конвента, ведавший полицией и репрессиями. Учреждён в 1792 году; в эпоху Террора — один из главных инструментов репрессий.

[13] **Покушение 20 июня 1792 года.** Народное выступление в Париже, во время которого толпа ворвалась в Тюильри и потребовала от Людовика XVI отмены вето и восстановления министров-жирондистов. Король был вынужден надеть красный колпак и выпить за здоровье нации.

[14] **Манюэль (Pierre-Louis Manuel, 1751–1793).** Прокурор-синдик Парижской коммуны; казнён при Терроре.

[15] **Г-жа де Фонтене, впоследствии г-жа Тальен (Thérésa Cabarrus, 1773–1835).** Французская аристократка испанского происхождения; жена Жана-Ламбера Тальена, одна из самых знаменитых женщин эпохи Революции. Известна как «Богоматерь Термидора»; способствовала падению Робеспьера. Впоследствии вышла замуж за принца де Шиме.

[16] Пани и Сержан. Пани (Étienne-Jean Panis, 1757–1832) и Сержан (Antoine-François Sergent, 1751–1847) — французские политические деятели, члены Парижской коммуны, администраторы полиции. В оригинале мемуаров стоят именно их имена — Panis et Sergent. Описанная Паскье сцена относится к празднику Федерации 14 июля 1792 года (третьему по счёту). Толпа, у которой на шляпах было написано «Да здравствует Петион!», приветствовала Петиона — другого деятеля Революции; это не означает, что Петион ехал верхом вместе с Пани и Сержаном.

[17] **Г-н де Воблан (Vincent-Marie Viénot de Vaublanc, 1756–1845).** Французский политический деятель, председатель Законодательного собрания в 1792 году; впоследствии министр внутренних дел при Реставрации.

[18] **Г-н Рёдерер (Pierre-Louis Rœderer, 1754–1835).** Французский политический деятель и публицист; прокурор-синдик департамента Сены в 1792 году. Впоследствии сенатор при Наполеоне, пэр Франции при Июльской монархии.

[19] **Батальон марсельцев.** Отряд добровольцев из Марселя, прибывший в Париж в июле 1792 года; участвовал в штурме Тюильри 10 августа. С ним связана песня «Марсельеза».

[20] **Итальянская комедия (Comédie italienne).** Театр в Париже, специализировавшийся на итальянских комических операх; в XVIII веке — один из главных театров столицы.

[21] **Г-жа Дюгазон (Louise-Rosalie Lefebvre, dite Mme Dugazon, 1755–1821).** Французская актриса и певица, одна из ведущих артисток «Опера-Комик» и «Комеди-Итальян».

[22] **Мёнье (Jean-Baptiste Meunier).** Французский актёр и певец; выступал в «Комеди-Итальян».

[23] **«Непредвиденные события» (Les Événements imprévus).** Комическая опера Андре Гретри (1779); пользовалась большим успехом.

[24] **Герцог Брауншвейгский (Charles-Guillaume-Ferdinand, duc de Brunswick, 1735–1806).** Прусский генерал, командующий союзной армией, вторгшейся во Францию в 1792 году. Автор манифеста, угрожавшего Парижу уничтожением; манифест вызвал обратную реакцию и способствовал революционному подъёму.

[25] **Полк швейцарской гвардии (Régiment des gardes suisses).** Наёмные войска из Швейцарии, служившие французской короне; отличались дисциплиной и верностью. 10 августа 1792 года почти полностью погибли, защищая Тюильри.

[26] **Принц де Сен-Морис.** Французский аристократ; сведений о нём сохранилось мало. Казнён при Терроре.

[27] **Г-н де Шансене (François de Champcenetz).** Французский аристократ, комендант Тюильри в 1792 году; сведений о нём сохранилось мало.

[28] **Малая почта (petite poste).** Городская почта Парижа, доставлявшая письма в пределах города.

[29] **Дюко (Pierre-Roger Ducos, 1747–1816).** Французский политический деятель, депутат Законодательного собрания и Конвента; впоследствии член Директории и участник переворота 18 брюмера.

[30] **Г-жа Ролан (Manon Roland, 1754–1793).** Французская писательница и политическая деятельница, жена жирондиста Жана-Мари Ролана; хозяйка салона, игравшего важную роль в политической жизни. Казнена при Терроре. Её «Мемуары» — важный источник по истории Жиронды.

[31] **Гранжнёв (Étienne-Jean-Baptiste Grangeneuve, 1750–1793).** Французский политический деятель, депутат Законодательного собрания; жирондист. Казнён при Терроре. План, о котором пишет Паскье, — самопожертвование одного из жирондистов для возбуждения народа против Двора — не был осуществлён.

[32] **Сентябрьские убийства (Massacres de septembre).** Массовые убийства заключённых в парижских тюрьмах 2–6 сентября 1792 года; погибло около 1200 человек. Одно из самых мрачных событий Революции.

[33] **Мальзерб (Chrétien-Guillaume de Lamoignon de Malesherbes, 1721–1794).** Французский государственный деятель, защитник Людовика XVI на процессе (1792–1793); казнён при Терроре.

[34] **Тронше и Де Сез.** Тронше (François-Denis Tronchet, 1726–1806) — французский юрист, председатель кассационного суда; Де Сез (Raymond de Sèze, 1752–1828) — французский юрист, защитник Людовика XVI. Оба защищали короля на процессе.

[35] **Сен-Фаржо (Louis-Michel Lepeletier de Saint-Fargeau, 1760–1793).** Французский политический деятель, голосовавший за казнь короля; убит 20 января 1793 года.

[36] **«Бедный Жак» (Pauvre Jacques).** Народная песня, популярная в XVIII веке; мелодия использовалась для различных текстов, в том числе политических.

[37] **Г-н Оскарис.** Испанский консул в Париже в 1793 году; сведений о нём сохранилось мало. Паскье упоминает его попытку подкупить голоса депутатов Конвента для спасения Людовика XVI.

[38] **Семья Лекультё.** Французская семья, связанная с Паскье; сведений о ней сохранилось мало.

[39] **Дантон (Georges Jacques Danton, 1759–1794).** Французский политический деятель, один из лидеров Революции; министр юстиции в 1792 году. Казнён при Терроре.

[40] **Сантер (Antoine-Joseph Santerre, 1752–1809).** Французский пивовар и политический деятель, командующий национальной гвардией Парижа; руководил казнью Людовика XVI.

[41] **Закон о подозрительных (Loi des suspects).** Декрет Конвента от 17 сентября 1793 года, предписывавший арест всех «подозрительных» лиц; один из главных инструментов Террора.

[42] **Лебон и Андре Дюмон.** Лебон (Joseph Le Bon, 1765–1795) — представитель Конвента в департаментах Нор и Па-де-Кале; отличался крайней жестокостью; казнён после Термидора. Андре Дюмон (André Dumont, 1764–1836) — представитель Конвента в Пикардии; впоследствии депутат, сторонник Наполеона.

[43] **Ратуша (Hôtel de ville).** Здание парижского муниципалитета; место заседаний Парижской коммуны.

[44] **Аббат Саламон.** Французский священник, советник-клирик Парижского парламента; сведений о нём сохранилось мало.

[45] **Авиньонский конта (Comtat d'Avignon).** Область на юге Франции, принадлежавшая папскому престолу; присоединена к Франции в 1791 году.

---

# ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

[^2] См. об этом факте сказанное на с. 401 второго тома «Истории процесса Людовика XVI», опубликованной в 1814 году Морисом Межаном.

---

Глава 5

# ГЛАВА ПЯТАЯ

Заключение в тюрьму г-на Паскье-отца. — Тюрьма как убежище. — Свидетельства о местожительстве и о гражданственности. — Злоключения советника Паскье, укрывшегося в Монже, близ Жюийи. — Великодушные чувства парижской буржуазии. — Г-жа Таво. — Гражданка Мотте. — Признательность Левассёра: портрет этого конвентца. — Гражданин Феликс, брат Лепелетье де Сен-Фаржо. — Суд и казнь г-на Паскье-отца. — Арест советника Паскье в Амьене. — Его водворение в Сен-Лазар 8 термидора вместе с г-жой Паскье. — Тюрьма при Терроре. — 9 термидора. — Освобождение узников. — Фукье-Тенвиль перед судом и на эшафоте. — Овация, устроенная Тальену и г-же Тальен в театре Одеон. — Франция после термидора. — Вандейцы. — Существование г-на и г-жи Паскье в Круасси. — Их отношения с Жозефиной де Богарне. — Г-жа де Богарне старшая, невестка Жозефины. — Чрезмерная дороговизна припасов; голод.

Хлопоты, которых потребовала моя женитьба, мало приучили меня к пребыванию в столице. Я приезжал туда время от времени провести день с отцом. В один из таких дней, когда мы вместе обедали, прибежал аббат Саламон[1] предупредить нас, что постановление каникулярной палаты[2] было выдано камердинером г-на де Розамбо[3] и что Комитет общей безопасности[4] тотчас отдал приказ арестовать всех подписавших эту бумагу, а вместе с тем и нескольких других советников Парламента.

Г-н Саламон считал меня в числе этих последних. Он собирался скрыться, и у него хватило мужества исколесить город вдоль и поперёк, чтобы предупредить тех из своих коллег, о которых он знал, что они ещё там проживают. Этот акт преданности был тем более достоин признания, что никто не подвергался большей опасности, чем он, ввиду религиозных обязанностей, какие он тайно исполнял уже несколько месяцев и обнаружение которых не могло не привести его прямо на эшафот. Он убеждал нас бежать, не терять ни мгновения, чтобы скрыться.

Итак, мы расстались, отец и я, после того как обнялись, почти не имея силы произнести слово; мы больше никогда не виделись. Я вернулся в Шампиньи. Он отправился скрываться в Ла-Мюэт[5], где занимал небольшую квартиру в течение предыдущего лета; два дня спустя он добровольно сдался, из страха, что мою мать арестуют вместо него.

Едва войдя в предназначенную ему тюрьму, где находились г-н де Мальзерб[6], вся семья Розамбо и множество его друзей, он испытал чувство облегчения, которое лучше всяких слов рисует ужас жизни, на которую мы были обречены в течение года. Вне тюрьмы, в самом деле, не осмеливались встречаться, видеться, разговаривать, почти смотреть друг на друга, так боялись скомпрометировать друг друга; родные, самые близкие друзья жили в полной изоляции. Если слышали стук в дверь — тотчас предполагали, что пришли комиссары революционного комитета, чтобы вас увести. За засовами, напротив, оказывались как бы вновь возвращёнными к общественной жизни; были окружены родными, друзьями; видели их без стеснения, свободно с ними беседовали.

Великие судебные бойни (это было в январе 1794 года) ещё не начались. Однако редко проходило несколько дней, чтобы не пало несколько жертв, но число узников было столь велико, что опасность для каждого казалась достаточно отдалённой. Наконец, раз попав в тюрьму, многие кончали тем, что считали себя там в большей безопасности, чем снаружи. Там их уже не могли, так они, по крайней мере, думали, обвинить в заговоре, и если вражеские армии делали большие успехи, как можно было довольно основательно предполагать, они, быть может, были там более, чем где-либо, защищены от народных яростей.

Эти впечатления подействовали на ум отца столь могущественно, что через несколько дней, найдя способ доставить мне письмо, он убеждал меня поразмыслить о моём положении, посмотреть, не в сто ли раз хуже жизнь, какую я веду и которую он знал по опыту, чем его собственная; затем, предполагая случай, что я приму решение дать себя арестовать, он предупреждал меня о договорённости, какую заключил с тюремным привратником, чтобы сохранить за собой одному ещё на несколько дней комнату, которую он занимал и где мы могли бы жить вместе.

Я воспротивился и через несколько дней покинул деревню Шампиньи. Я отправился с женой искать другое убежище в Монже, в десяти лье от Парижа, близ Жюийи, старого коллежа ораторианцев, где я был воспитан. Не стану перечислять все мои злоключения в конце этой зимы; они похожи на столько других, рассказанных повсюду!

Честный хозяин, дававший мне приют, имевший мужество меня укрывать, был человеком, полным человечности, самого лучшего и самого лёгкого характера. Патриот в 1789 году, он ещё немного им оставался, хотя и ненавидел акты жестокости, совершавшиеся ежедневно; ему нужно было для своего покоя как можно меньше в них верить и если не оправдывать их, то по крайней мере объяснять. Так, каждый раз, когда «Монитёр»[7] приносил нам список тех, кто пал под революционным топором, он искал в предшествующей их жизни, в мотивах их осуждения причину, которая могла бы сделать его менее несправедливым. То был, по его словам, всегда какой-нибудь особый случай, не влекущий никаких грозных последствий для тех, кто не находился в подобном случае. Этот способ рассуждения возбуждал между нами самые живые споры, что не мешало ему продолжать давать нам приют, как и другой семье, чьё положение было весьма схоже с нашим и которая не шла на компромиссы со своими слабостями больше, чем я.