Паскье Этьен-Дени. Мемуары

Прибыв с г-жой Паскье в предназначенное нам обиталище, откуда вышли две жертвы предыдущего дня, мы вскоре были окружены там нашими родственниками и несколькими друзьями, которые поспешили предложить нам все средства, бывшие в их власти. Мы пользовались, насколько можно чем-либо пользоваться в таком положении, этими свидетельствами интереса и дружбы, когда один из моих зятей, выглянув в окно, принялся говорить: «А! Вот Пепен Декруэтт[28] начинает свою прогулку; нужно, чтобы мы пошли показаться: пойдёмте с нами». «А почему?» Мне сообщили, что он был главным среди злодеев, об отвратительной роли которых я говорил; их обозначали именем «баранов» — это имя освящено в тюремном арго. Каждый послеобеденный час он совершал таким образом обход во дворе, и это было для него случаем своего рода смотра стада, которое он должен был поочерёдно отправлять на бойню. Горе тому, кто имел вид скрывающегося, избегающего его взглядов! Тот тотчас был отмечен, и его место оказывалось отмеченным в следующем обходе. Есть такие благородные люди, чья смерть была решена из-за опоздания на несколько минут — из-за того, что они не спустились в этот двор и не прошли перед ним. То был, по-видимому, способ вымолить у него пощаду, отдавшись на его милость.

Мы исполнили эту формальность, и это сцена, которая никогда не выйдет из моей памяти; я вижу его ещё, ростом в четыре фута семь-восемь дюймов, горбатого, скрюченного, кривоногого, рыжего как Иуда. Круг окружал его; находились такие, что шли перед ним задом наперёд, домогаясь милости взгляда.

В последующие дни нам сказали, что при составлении последнего списка он и его приспешники внезапно почувствовали жалость к моему юному брату, который туда был внесён, и что они вычеркнули его имя. Они не могли противиться интересу, который внушили им его весёлый, открытый и прямой нрав и привычка постоянно видеть его перед собой (он был, несмотря на юный возраст, старейшиной тюрьмы), внушили им интерес, которому они не могли противиться, и так он не разделил участь юного Майи[29], отправленного на эшафот за проступок, который был им обычен, — за то, что он бросил в лицо тюремному привратнику тухлые селёдки, какие тот иронически советовал им отведать. Юный Майи ещё не достиг возраста, когда законы позволяют применение смертной казни. Это было позже одним из преступлений, вменённых Фукье-Тенвилю и послуживших основанием приговора, под которым он пал.

Вечер дня, когда я вошёл в Сен-Лазар, и следующий день были заняты горестными сообщениями с теми из наших, с которыми мы оказались соединены, и нам многое нужно было друг другу поведать. Своего рода уединение, в каком я был удержан с г-жой Паскье в течение восьми дней, оставило меня в неведении об ужасах последней недели, а она была самой смертоносной.

Мы все должны были смотреть на себя как на обречённых жертв, и никому из нас уже не приходило в голову, что нам ещё сохранён единственный шанс спасения, когда разразился этот день 9 термидора[30]. Он прошёл так, что ни малейший отзвук того, что происходило снаружи, не проник в нашу тюрьму. Утром 10-го некоторые были уведомлены тюремщиками, которые ходили для своих личных надобностей, что Робеспьер был приведён ночью и что те, кто его сопровождал, хотели поместить его в тюрьму, но привратник отказался его принять. Этого одного было достаточно, чтобы показать, что произошло событие великой важности, и в остаток дня удалось раздобыть газеты, которые не оставили нам больше ничего неизвестным.

Но сколько ещё неопределённости, сколько страхов, сколько беспокойства в последовавшие дни! Трибуна Конвента и особенно трибуна якобинцев не оглашались ли ещё слишком часто самым яростным языком, и не раздавались ли там всё ещё самые гнусные предложения? Я помню день, когда взорвался пороховой склад, находившийся на Гренельской равнине: взрыв был ужасен, и стёкла были выбиты в половине Парижа; стены Сен-Лазара буквально дрожали; ветер шёл с той стороны, и вскоре облако дыма нас окутало. До того как истинная причина этого потрясения стала известна, до чего только не заблуждались наши воображения! Более часа грезили лишь о новой революции, о резне, какая должна была за ней последовать.

Эти страхи давили на меня больше, чем на кого-либо другого, ибо я был в числе тех, кто оставался в тюрьме довольно долго. Я тогда испытал, что легче переносить положение без возможных иллюзий, чем сопротивляться чередованиям надежды и страха перед развязкой, которая постоянно от нас ускользает.

Мы вошли в Сен-Лазар, жена моя и я, покорные и как бы отрешившиеся от самих себя. Мы защищали свою жизнь с мужеством и упорством, рок оказался сильнее, и нам оставалось лишь склонить голову. Но когда по прошествии месяца двери, уже открывшиеся для столь многих, оставались закрытыми перед нами, когда у нас почти не осталось иных товарищей по неволе, кроме террористов, пришедших занять место своих жертв, глубокая меланхолия овладела нашей душой, и я не знаю, как мы ей сопротивлялись бы, если бы наша свобода, пришедшая через пять-шесть недель, задержалась дольше. Много хлопот было, однако, предпринято, чтобы её получить, и среди них некоторые, которые следовало считать самыми могущественными. Так, г-жа де Фонтене[31], вскоре после г-жи Тальен, занималась этим; но пока люди, составлявшие Комитет общей безопасности до великого дня, оставались в нём в большинстве, было невозможно положить конец нашей неволе.

Среди этих хлопот есть одна, оставившая мне самое трогательное воспоминание. Она была предпринята по собственному почину жителями деревни Монже, где я в течение нескольких месяцев находил столь драгоценное убежище. Они удостоверяли кому следует, что во время моего пребывания среди них я весьма полезно помогал им в работах, какие на них возлагались по изготовлению селитры, и что я снискал дружбу всех. Они просили таким образом о моей свободе «как о своём друге». Я нашёл эту бумагу довольно долго спустя, когда я разбирал картоны Конвента, чтобы отобрать все бумаги, которые меня касались. Вот уже двадцать девять лет, как я бережно храню её рядом с протоколом моего ареста.

Когда я вышел из Сен-Лазара, события уже продвинулись, и движение всё более склонялось в пользу порядка и справедливости. После самого яростного сжатия самая просвещённая, самая честная часть населения вновь обретает право жить при свете дня. Как описать радость этой толпы друзей, родных, вышедших на свет из тюрем и тёмных убежищ, которые более не надеялись увидеться, которые расспрашивают друг друга о судьбе тех, кого любили, о тех, кого потеряли: их сладчайшее утешение — осмелиться вместе оплакивать тех из близких, кто пал под революционной косой!

Первое употребление, какое они делают из возвращённой им свободы, — это публично засвидетельствовать свою скорбь и свои сожаления. Во время Террора и особенно в течение шести последних месяцев его царствования никто не осмеливался носить траур по осуждённым. К стольким душераздирающим воспоминаниям примешивается счастье освобождения, которое лучше было бы назвать воскресением! Нет, никогда ещё столько противоположных, равно могущественных волнений не раздирало человеческое сердце!

Ни один из ужасных законов, изданных за два года, не отменён. Об этом не заботятся; большинство убийц, главных и второстепенных, существуют, они безнаказанно проходят сквозь толпу жертв, которая могла бы потребовать у них отчёта за пролитую кровь! Презрение защищает их от ненависти, и так, ускользая от общественной мести, они кончают тем, что исчезают.

Через восемь дней после моего выхода из тюрьмы я увидел, как вновь появился тот презренный, который меня туда привёл. Он приложил к тому, чтобы найти моё жилище, почти столько же забот, сколько двумя месяцами раньше — к тому, чтобы обнаружить моё убежище. Он пришёл просить у меня свидетельство о его добром ко мне расположении; это была охранная грамота, которая могла ему понадобиться.

Я выдал это свидетельство, и все или почти все мы поступали так же: многого лишён тот, кто не изведал сладости подобной мести.

Случай заставил меня пройти через Дворец правосудия в один из дней, когда Фукье-Тенвиль предстал перед трибуналом, который должен был его судить. Я не мог противиться потребности увидеть своими глазами этот великий акт божественной справедливости. Я вхожу: то было в старой большой палате Парижского парламента, в той зале, где я был принят магистратом, где принёс свою первую присягу, где под моими глазами разразились первые сцены Революции. В этой зале заседал революционный трибунал: там предстали Королева, мадам Елизавета[32], г-н де Мальзерб, члены Парижского парламента, наконец, мой отец; оттуда все они отправились на эшафот, как и множество других жертв! И там я видел сидящим на скамье, где он так долго помещал своих жертв, чудовище, чьё имя столько раз заставляло меня содрогаться!

Он холодно отвечал на все вменяемые ему преступления. Говорили, что у него была тайная уверенность в революционном движении, которое должно было разразиться несколько дней спустя, которое действительно начало осуществляться, но которое, к счастью, было подавлено. Ниже его сидели безвестные убийцы, обозначаемые именем присяжных революционного трибунала. У них были опущены головы, и они казались подавленными. Итак, я не рассчитывал больше увидеть этого человека: но судьба ещё раз захотела, чтобы одно дело привело меня в Ратушу в день его казни, и я видел, как пала его голова; он вырывался как трус.

Человек, которому общественное мнение приписывает заслугу переворота, чьё благодеяние ощущалось, — это Тальен[33]; это он ниспроверг Робеспьера, положил конец режиму Террора; благодаря ему эшафоты снесены, тюрьмы открыты. Перед огромностью такой услуги прошлое исчезает, Франция забывает жестокого проконсула, тиранившего Бордо, одного из подстрекателей сентябрьских убийств, цареубийцу. Есть чувства, которые стирают или превосходят все другие, таково чувство признательности, питаемое к этому человеку.

Я видел его — после слуха о покушении, которое ему якобы угрожало, после отступления на несколько дней, мотив которого не был хорошо известен, — вновь появившимся в театре Одеон. Знали, что он там будет, его там ждали. Никогда театральная зала не была столь полна. Внутренность не вмещала всех; даже лестницы были полны, как партер. Он наконец появляется: какой приём! какие рукоплескания! Зрители лож, партера, мужчины, женщины — все взбираются на скамьи, не могут на него наглядеться. Он был молод, довольно красив; у него был спокойный и безмятежный вид. Г-жа Тальен была рядом с ним, она разделяла его триумф. Для неё также всё было забыто, и общественное мнение не знало больше строгости.

Подобные сцены повторялись для них в течение всего конца этого года. Никогда оказанная услуга, какой бы великой она ни была, не была так хорошо признана, не была оплачена столь живой и столь трогательной признательностью! Как могли такие волнения быть забыты? И однако в годы, предшествовавшие его концу (он умер в 1820 году), Тальен влачил в самом тёмном углу публичной прогулки своё печальное и жалкое существование, изъеденный физическими недугами, с отвратительным и отталкивающим лицом, оставленный, неузнанный, не имея для поддержания своей жалкой жизни иного, кроме забот старой женщины, остававшейся к нему привязанной, и довольно скудного пособия, дарованного состраданием королевского правительства. Ибо он был цареубийцей — в Кибероне[34] и 13 вандемьера[35] — тот самый Тальен 1792 и 1793 годов. То было недостойное орудие, которым Провидение соблаговолило воспользоваться однажды для блага, а затем вернуло его к его порочной натуре.

Ему осталось от воспоминания о 9 термидора единственное средство существования, и разрешение остаться во Франции, тогда как другие цареубийцы должны были её покинуть. Я сам смог выразить ему, незадолго до его смерти, мою долю признательности за услуги, какие от него получил, как и столько других, и нашёл в этом истинное удовольствие. Пособие, которое ему было назначено, оказалось — не знаю как — отменено. Я был об этом уведомлён; я его восполнил и тем сделал его последние мгновения менее тяжёлыми. Умирая, он нашёл способ засвидетельствовать мне свою признательность самым трогательным образом.

Пока внутри делались последние усилия вырвать власть у людей, бесчестно ею злоупотреблявших, снаружи всё изменило облик: перед нами открывалось новое будущее. То была уже не нация 1792 года с плохо обученной армией, почти без солдат: земля отечества их породила; без офицеров, без генералов: война их создала. Великие таланты возникли рядом с самыми твёрдыми мужествами.

То была уже не Франция, подвергшаяся нашествию, с угрозой её столице. Напротив, она завоевала Бельгию, была на грани вторжения в Голландию, и её знамёна уже развевались на левом берегу Рейна. В Вандее война продолжалась. Первые годы восстания являют, быть может, единственное в истории зрелище — смешение античных добродетелей с идеями современного общества и христианской верой. Там под одними и теми же знамёнами, казалось, шли вместе греки Леонида, солдаты Фиванского легиона и сподвижники Баярда[36]: там всё было велико, благородно и чисто, как в цели, так и в средствах. То была во всей своей искренности война негодования, поднятого против преступления честью, религией. Там никакое чувство личного интереса не осмелилось бы проявиться. Добиться торжества самого справедливого дела, умереть за его защиту, умереть за отечество, за своего Короля, за своего Бога — было единственным честолюбием, какое знали в лагерях Боншана, Кателино[37], Лескюра и Ларошжаклена.

Известны успехи и неудачи; известны торжества и бедствия этой героической Вандеи. В момент, о котором я говорю, несмотря на последние и величайшие из этих бедствий, она, казалось, возрождалась из пепла. Её пример увлёк в форме шуанства восстание Бретани и окрестных провинций. Итак, именно в эту сторону обращались надежды роялистов, ибо пришло время отказаться от тех, что основывались на иностранной войне.

Среди волнений, вызванных всеми этими событиями, столько времени бившимися бурей, мы нуждались в покое. Конец Террора, вернувший мне свободу, не вернул мне моего имущества. Оно было конфисковано вследствие осуждения отца. Состояние моей жены было немногим лучше, а обесценивание ассигнатов делало почти ничего не стоящим то немногое, что нам оставалось. В таком положении пребывание в Париже стало невозможным. Я нашёл маленький дом в Круасси[38], близ Сен-Жермена, и мы туда перебрались. Через несколько месяцев к нам присоединилась моя сестра; у неё больше не было забот о матери, чьё слабое существование только что угасло, унесённое болезнью, порождённой всеми страданиями, которыми было напоено её сердце. С той эпохи сестра моя была нашей верной спутницей, и ничто никогда не могло нас разлучить.

Счастливый в своём доме, я провёл более двух лет в уединении, ограниченный строго необходимым, возделывая свой сад, продукты которого помогали мне жить. Деревня Круасси осталась в стороне от волнений, какие принесла Революция. Никакое большое несчастье там не давало себя чувствовать во время Террора, и своей тишиной она была обязана женатому священнику, своему бывшему кюре, ставшему мэром. То был в действительности превосходный человек, но с более чем лёгкими нравами. Забыв свои церковные обязанности, он женился, но старался искупить свою вину всем добром, какое делал. Его женитьба дала ему в самые плохие времена довольно большой вес.

Он был деятелен, смел и не боялся скомпрометировать себя, чтобы оказать услугу. Его коммуна была, таким образом, надёжным убежищем для всякого, кто туда укрывался, и он не поколебался приютить одного из самых известных церковнослужителей, а следовательно, одного из самых разыскиваемых. В 1793 и 1794 годах в одном из домов деревни жил скрытно бывший кюре Сен-Сюльпис, г-н де Пансмон[39], впоследствии епископ Ваннский: он был ещё там, когда я туда прибыл. Я знал мало людей более евангельских. Простота его характера заставляла меня иногда сравнивать его с тем столь известным персонажем аббата Прево[40], с деканом Киллеринским, чью некрасивость он имел; что до его поведения по отношению к женатому кюре, которому он был столь обязан, оно было исполнено восхитительной уместности и деликатности: не пренебрегая ничем, чтобы вернуть его к добру, но извиняя его, насколько это от него зависело, обучая его детей, которых он крестил, и ища им крёстных отцов и матерей, которые могли бы однажды их защитить и направить на добрый путь. Так, г-жа Паскье держала одного из них у купели вместе с г-ном де Шаннорье[41], главным владельцем Круасси.

Тот также был одарён необычной добротой; он был за это вознаграждён привязанностью и признательностью всех жителей кантона; его имущество во время довольно короткой эмиграции было спасено благодаря их заботам и заботам кюре.

Жизнь была, таким образом, довольно сладостной среди этих людей, особенно после суровых испытаний, из которых мы выходили. Нашей соседкой была г-жа де Богарне[42], чьей невероятной судьбы мы были далеки от предвидения. Её дом примыкал к нашему; она приезжала туда всё реже, раз в неделю, чтобы принять там Барраса[43] с многочисленным обществом, какое он любил водить за собой. С утра мы видели, как прибывают корзины с провизией, затем конные жандармы начинали курсировать по дороге из Нантера в Круасси, ибо молодой директор чаще всего приезжал верхом.

Дом г-жи де Богарне имел, как это довольно обычно у креолок, некоторую парадную роскошь; рядом с излишеством самые необходимые вещи отсутствовали. Птица, дичь, редкие фрукты загромождали кухню (мы тогда были в эпоху величайшего голода) и в то же время не хватало кастрюль, стаканов, тарелок, которые приходили занимать у нашего скудного хозяйства.

На этих добрососедских отношениях и ограничились наши связи, хотя г-жа Паскье до Революции была в сношениях с г-жой де Богарне; мы видели особенно её невестку, жену старшего из Богарне, мать г-жи де Лавалетт[44], чья столь трогательная преданность спасла жизнь её мужу при Реставрации. То была особа, весьма выдающаяся умом и характером, во всех отношениях превосходившая свою невестку. Её поведение, несмотря на легкомыслие мужа, всегда было безупречным, и когда её отправили в тюрьму, она была в числе женщин, чья благородная и мужественная кротость была наиболее отмечена.

Судьба обошлась с двумя невестками совершенно по-разному: одной — все милости, другой — все несчастья. По выходе из тюрьмы г-жа де Богарне старшая, чтобы вернуть часть своего имущества (её муж был в эмиграции), добилась развода, что тогда почти для всех жён эмигрантов не представляло никакой трудности; в столь многочисленных, столь трудных хлопотах, какие ей пришлось предпринять для защиты своих интересов, ей помогал с самой трогательной преданностью мулат, член Конвента, живший в доме, который ей принадлежал. Она полюбила его и совершила безумие, выйдя за него замуж, порвав таким образом со всей своей семьёй.

Позже генерал Бонапарт заинтересовался её дочерью и велел воспитывать её в учебном заведении, руководимом г-жой Кампан[45]: перед отъездом в египетскую экспедицию он выдал её замуж за своего доверенного адъютанта г-на де Лавалетта.

Что касается г-жи де Богарне, она последовала за мужем на Юг; там она умерла безвестной и оставленной, за несколько лет до падения Империи.

Мы страдали в нашем мирном убежище от голода, порождённого сначала довольно плохим урожаем, но главным образом обесцениванием ассигнатов и гибельной мерой «максимума»[46]. Трудно, когда не сталкивался с такими заботами, составить себе верное представление о них. Франция походила на осаждённую крепость после долгой осады, когда всё отсутствует сразу; продукты земли, колониальные товары продавались на вес золота, даже мыло достигало непомерных цен, и к тому же оно было частью смешано с глиной; самым тяжёлым, самым мучительным лишением был хлеб: нужно было его испытать, чтобы отдать себе отчёт в том, сколько терпения понадобилось несчастным, которые однако переносили его с восхитительной энергией.

Я не могу обойти молчанием один из актов, какие в течение моей жизни причинили мне самое сладкое и самое глубокое волнение. В самый разгар нашей нужды, несмотря на трудности перевозки, безумную цену хлеба, секвестр, ещё тяготевший над нашей землёй Кулан, разорительные налоги, какие наши фермеры были обязаны вносить в государственные кассы, эти славные люди отправились в путь с телегой, гружённой зерном. Она дошла до нас без помех благодаря бесконечным предосторожностям, какие они принимали в течение всей дороги, заботе о том, чтобы войти в Круасси и добраться до моих дверей лишь с наступлением темноты. Они уехали через два часа, сложив мешки в очень отдалённом сарае, так что никто не мог об этом догадаться. Я, к счастью, жил при входе в деревню.

---

# ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА

[1] **Аббат Саламон.** Французский священник, советник-клирик Парижского парламента; сведений о его биографии сохранилось мало. Упоминается также в четвёртой главе в связи с бракосочетанием Паскье.

[2] **Каникулярная палата (chambre des vacations).** Палата Парижского парламента, заседавшая в каникулярное время; в 1789–1790 гг. выполняла функции парламента. Её постановление (протест против упразднения парламентов) было выдано одним из камердинеров Розамбо, что послужило поводом для ареста подписавших.

[3] **Розамбо (Jean-Baptiste-Gabriel de Rosambo, 1745–1794).** Президент каникулярной палаты Парижского парламента; казнён при Терроре.

[4] **Комитет общей безопасности (Comité de sûreté générale).** Один из комитетов Конвента, ведавший полицией и репрессиями. Учреждён в 1792 году; в эпоху Террора — один из главных инструментов репрессий.

[5] **Ла-Мюэт (la Muette).** Местность в Париже (ныне в XVI округе); в XVIII веке — загородная резиденция с парком. Здесь Паскье-отец снимал квартиру летом 1793 года.

[6] **Мальзерб (Chrétien-Guillaume de Lamoignon de Malesherbes, 1721–1794).** Французский государственный деятель, защитник Людовика XVI на процессе (1792–1793); казнён при Терроре.

[7] **«Монитёр» (Le Moniteur universel).** Французская газета, основанная в 1789 году; в эпоху Революции — официальный орган, публиковавший декреты и отчёты о заседаниях. Выходила ежедневно.

[8] **Г-жа Таво (Mme Tavaux).** Торговка галантереей на улице Бур-л'Аббе; сведений о её биографии сохранилось мало.

[9] **Церковь Троицы (église de la Trinité).** Церковь в Париже, где заседала секция; сведений о ней сохранилось мало.

[10] **Люксембургская тюрьма (prison du Luxembourg).** Тюрьма в Париже, располагавшаяся в Люксембургском дворце; в эпоху Террора — место заключения многих жертв.

[11] **Гражданка Мотте (citoyenne Mottei).** Жена председателя революционного комитета; сведений о её биографии сохранилось мало.

[12] **Левассёр (René-François Levasseur, 1749–1834).** Французский хирург, член Конвента, голосовавший за казнь Людовика XVI; впоследствии изгнан как цареубийца. Автор «Мемуаров», прославляющих конвентцев и режим Террора. Судьба его — один из самых ярких примеров того, как революционный деятель оказывался в изоляции после Реставрации.

[13] **«Скворечня» (violon).** Тюремный арготизм, обозначающий предварительную тюрьму или карцер при караульном помещении.

[14] **Гражданин Феликс (citoyen Félix).** Брат Лепелетье де Сен-Фаржо; сведений о его биографии сохранилось мало.

[15] **Марат (Jean-Paul Marat, 1743–1793).** Французский политический деятель, один из лидеров якобинцев; убит Шарлоттой Корде. Его портрет на колпаке — знак революционной лояльности.

[16] **Даммартен (Dammartin).** Городок к северо-востоку от Парижа; место, где Паскье должен был пройти заставу.

[17] **Байи.** Член Конвента, бывший ораторианец; сведений о его биографии сохранилось мало. Не путать с Жаном-Сильвеном Байи (1736–1793), астрономом и первым мэром Парижа.

[18] **Фукье-Тенвиль (Antoine Quentin Fouquier-Tinville, 1746–1795).** Французский юрист, общественный обвинитель при революционном трибунале; казнён после Термидора.

[19] **Даллере (Dalleray).** Французский магистрат, бывший гражданский лейтенант; казнён при Терроре.

[20] **Ла-Жонсьер (La Jonchère).** Председатель революционного трибунала; сведений о его биографии сохранилось мало.

[21] **Мюрер (Muraire, 1750–1837).** Французский юрист, первый председатель Кассационного суда при Империи; в 1794 году был заключён в тюрьму вместе с членами Парижского парламента.

[22] **Битва при Флёрюсе (26 июня 1794 г.).** Победа французской армии под командованием Журдана над австрийскими войсками; обеспечила занятие Бельгии.

[23] **Сарсель (Sarcelles).** Деревня к северу от Парижа.