Паскье Этьен-Дени. Мемуары

[77] **Братья Агас (frères Agasse).** Обвинялись в подделке ассигнатов; их дело стало первым, рассмотренным в порядке публичного уголовного следствия.

[78] **Г-н де Розамбо (Jean-Baptiste-Gabriel de Rosambo, 1745–1794).** Президент каникулярной палаты Парижского парламента; казнён при Терроре.

[79] **Г-н де Мальзерб (Chrétien-Guillaume de Lamoignon de Malesherbes, 1721–1794).** Французский государственный деятель, защитник Людовика XVI на процессе; казнён при Терроре.

[80] **Комитет общей безопасности (Comité de sûreté générale).** Один из комитетов Конвента, ведавший полицией и репрессиями.

[81] **Конституция.** Конституция 1791 года, принятая Учредительным собранием.

[82] **Жирондисты.** Политическая группировка в Законодательном собрании и Конвенте, представлявшая умеренное крыло революционеров.

[83] **Верньо (Pierre Victurnien Vergniaud, 1753–1793).** Французский политический деятель, один из лидеров жирондистов, выдающийся оратор.

[84] **Гюаде (Marguerite-Élie Guadet, 1758–1794).** Французский политический деятель, жирондист.

[85] **Жансонне (Armand Gensonné, 1758–1793).** Французский политический деятель, жирондист.

[86] **Буайе-Фонфред (Jean-Louis Boyer-Fonfrède, 1766–1793).** Французский политический деятель, жирондист.

[87] **Авиньонская резня (резня в Гласьер).** Массовые убийства в Авиньоне в октябре 1791 года, жертвами которых стали противники присоединения Авиньона к Франции. Тела убитых сбрасывали в башню Гласьер (la Glacière), отчего события получили название «резня в Гласьер».

[88] **Месье (Monsieur).** Титул брата короля; здесь: граф Прованский, будущий Людовик XVIII.

[89] **Регентство.** Право на управление государством в случае малолетства или недееспособности монарха.

[90] **Петион (Jérôme Pétion de Villeneuve, 1756–1794).** Деятель Французской революции, мэр Парижа в 1791–1792 гг.

[91] **Манюэль (Pierre-Louis Manuel, 1751–1793).** Прокурор-синдик Парижской коммуны.

[92] **Парижская коммуна (Commune de Paris).** Муниципальное правительство Парижа в период Революции.

[93] **Комитет надзора (Comité de surveillance).** Орган, созданный в Законодательном собрании для надзора за подозрительными лицами.

[94] **Высокий суд в Орлеане (Haute Cour d'Orléans).** Чрезвычайный судебный орган, учреждённый для суда над политическими противниками.

[95] **Секвестр (séquestre).** Временное изъятие имущества в казну.

[96] **Красный колпак (bonnet rouge).** Фригийский колпак, символ революции.

[97] **Мэр Этампа.** Жак-Гийом Симонно, убит толпой 3 марта 1792 года.

[98] **Журдан Головорез (Mathieu Jouve Jourdan, dit Coupe-tête, 1746–1794).** Один из руководителей авиньонской резни; казнён при Терроре.

---

Глава 4

# ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Облик Пале-Рояля, центра революционного движения: кафе, игорные дома, публичные женщины. — Платонический протест Людовика XVI против покушения 20 июня. — Изоляция г-на де Лафайета. — Новая активность революционной партии. — Праздник Федерации. — Прекрасная г-жа Фонтене, впоследствии г-жа Тальен. — Королева в Опере, в Итальянской комедии. — Штурм замка 10 августа. — Торжество анархии. — Сентябрьские убийства. — Вступление пруссаков в Шампань. — Причины быстрого отступления герцога Брауншвейгского. — Монархические предпочтения провинции при падении королевской власти. — Процесс Людовика XVI. — Жалобные песни о судьбе Короля. — День суда; осуждение. — Казнь 21 января. — Советник Паскье перед эшафотом; глубокое смятение толпы и всенародная скорбь. — Убийство г-на де Сен-Фаржо. — Ярость революционеров. — Закон о подозрительных. — Женитьба советника Паскье.

Быстрый ход Революции не оставлял нам никаких иллюзий; внешняя война должна была увеличить её могущество. Я проводил жизнь в клубе Валуа[1], состоявшем в значительной части из людей, разделявших мои мнения и с которыми я обменивался своими горестными опасениями. Он был основан в Пале-Рояле[2], откуда так долго исходил сигнал ко всем безумствам, ко всем зверствам, какие совершались в первые годы Революции. Ничего не знали, ничего не видели, ни о чём не были осведомлены, если не проходили там хотя бы два-три раза в день.

Там я видел Камиля Демулена[3], взобравшегося на тот стул, с которого он 14 июля проповедовал крестовый поход против Бастилии. Там я видел 6 октября, как процессией прибыли фурии, неся на пиках головы телохранителей[4], убитых на пороге покоев Короля и Королевы и которые, начиная от Версаля, предшествовали кортежу, столь «свободно» приведшему в Париж Короля и королевскую семью.

Посреди сада был вырыт цирк, дверь которого имела железное жерло; именно там под покровом анонимности складывались все безумные измышления, какие их авторы не осмеливались обнародовать с открытым лицом. Аббат Фоше[5] там витийствовал; вскоре его прогнали, чтобы повлечь на эшафот. Каждая партия по очереди приходила туда искать свою опору, каждая партия приходила туда и падала, жертвой той, в чьих руках победа осталась накануне.

Так, чтобы остановиться лишь на одном из примеров, которые должны были поразить меня более всего, — этот г-н д'Эпремениль[6], предмет моего восхищения в 1787 году, чья народная благосклонность достигла тогда высшей степени, чьё имя произносилось в этом собрании как имя героя, чей портрет был выставлен во всех лавках, — я видел, как его в конце 1791 года тащили окровавленного. Национальная гвардия сумела вырвать его из рук черни и отвезла его полумёртвого в соседний особняк Казначейства. Там он сказал г-ну Петиону[7], мэру Парижа, прибежавшему его увидеть, эти слова столь пророческого смысла: «И меня тоже, сударь, некогда народ носил с триумфом!»

Славе Пале-Рояля той эпохи недоставало лишь того, чтобы среди клубов всякого рода, которыми он был полон, числился клуб якобинцев[8], а позднее — кордельеров[9], но, по крайней мере, самые деятельные связи ни на один день не прекращались между его кафе, его группами и этими могущественными собраниями.

Но не только в отношении политических или народных сцен можно сказать, что Пале-Рояль в течение всего Учредительного собрания, Законодательного собрания и Конвента являл зрелище, которому трудно было бы найти образец в истории: к этому следует добавить зрелище всех беспорядков общества в состоянии разложения.

Пусть представят себе одно из самых злачных мест столицы, разросшееся до того, что заняло всё пространство сада, галерей и прилегающих строений. Пусть вообразят всю эту поверхность, заполонённую средь бела дня и до глубокой ночи, насколько позволяло закрытие решёток, тучей женщин дурного поведения, чья наглость не знала границ; затем самые гнусные маленькие спектакли, куда их почти всегда пускали бесплатно, потому что они привлекали зрителей; затем публичные игры, игорные дома всякого рода, открытые в десяти разных местах — сначала с полной свободой, а затем, когда их стали запрещать, с приспособлением из железных решёток, установленных на всех лестницах, с этажа на этаж, и таким образом бросающих вызов публичной власти, которая сквозь столько препятствий никогда не приходила иначе, как чтобы найти столы пустыми. Добавьте многочисленные рестораны, где устраивались оргии — необходимое преддверие заговоров, грабежей и мятежей.

В нашем клубе было два человека совершенно противоположных партий: один — виконт де Ноай[10], депутат Учредительного собрания: он отправлялся служить в армию, которая должна была вступить в Бельгию под командованием генерала Диллона[11], и снаряжал свой обоз; другой — г-н де Ла Брифф, офицер полка Короля. Этот последний возвращался в Кобленц, откуда приехал в Париж за деньгами и за всем необходимым, чтобы выступить в поход. Они совместно занимались поисками нужных им лошадей, помогая друг другу советами и находками; я помогал и тому и другому в этих поисках; далеко от такого ещё немного рыцарского товарищества до той кровожадной ярости, которая четыре месяца спустя требовала расстреливать эмигрантов, взятых с оружием в руках.

Наше собрание Валуа, составленное из людей столь различных по чувствам и мнениям, имело, впрочем, ту замечательную черту, что за четыре года своего существования в его лоне происходили довольно живые ссоры и, вслед за ними, довольно легко улаживаемые вызовы на дуэль, но из него не вышло — ни во время, ни после — ни одного акта, который скомпрометировал бы кого-либо из его членов. Там спорили на дворянское слово, и когда, в царствование Комитета общей безопасности[12], был затребован список членов клуба как весьма пригодный для составления списка подозрительных, он оказался утерян и не был восстановлен по памяти ни одним из слуг заведения.

Людовик XVI ограничился тем, что объявил в прокламации от 22 июня недостойные поступки, жертвой которых стал, и заявил, что насилие никогда не вырвет у него согласия на декреты, какие он сочтёт противными общественному интересу. Это было всё, что сочли возможным сделать для защиты монархии, а ведь покушение 20 июня[13] было самым благоприятным обстоятельством, чтобы сплотить вокруг трона множество рук, которые только и ждали случая его поддержать.

Но нужен был сигнал, а этот сигнал мог исходить лишь от самого трона; трон остался нем. Конституционная партия Учредительного собрания одна сделала несколько демонстраций, но она уже не располагала никакой реальной силой; её главный вождь, г-н де Лафайет, командовал, правда, армией, но вскоре узнали, до какой степени она мало от него зависела. Он написал 16 июня весьма сильное письмо Собранию, а 28-го явился к барьеру, требуя от имени этой армии наказания виновников покушения 20 июня. Его главная надежда, когда он отважился на этот шаг, основывалась на национальной гвардии, которую он рассчитывал взволновать видом своего прежнего начальника. Он, по-видимому, льстил себя мыслью, что соберёт её вокруг себя, и не сомневался, что она должна оказать ему поддержку, когда речь идёт о том, чтобы продиктовать закон мятежникам. В этом смысле предприятие было прекрасно, но оно было плохо задумано и могло удаться лишь в том случае, если бы было согласовано с Королём и поддержано министерством и действием замка.

Напротив, г-н де Лафайет остался совершенно изолирован. Национальная гвардия не осмелилась связаться с начальником, который уже не был её начальником, которого она видела лишь мимоходом, и от своего шага — быть может, самого почётного в его жизни — он пожал лишь утрату того небольшого влияния, какое ещё ему принадлежало.

После ужасного дня 20 июня революционная и анархическая партия удвоила активность и энергию по мере того, как слабость противостоящей ей партии проявлялась всё более. Она с презрением отвергала обращения, приходившие из департаментов, и распускала, вместе со штабом парижской национальной гвардии, штабы национальных гвардий городов с населением в пятьдесят тысяч душ, хорошо зная, что эти штабы могут заключать в себе некоторые элементы сопротивления. Затем она объявила отечество в опасности и поддержала Петиона и Манюэля[14] против департаментской администрации Парижа, которая их отстранила; она предписала их восстановление. Наконец, повсюду она разоружала честных людей и вооружала подонков нации.

Ожидали, что 14 июля, время ежегодного возобновления федерации, будет днём кризиса; но это ожидание было обмануто; некоторых приготовлений ещё недоставало, и катастрофа была отсрочена.

Я присутствовал на этой федерации. Случай заставил меня там встретить, в момент моего прибытия, прекрасную г-жу де Фонтене[15], которая с тех пор стала знаменитой г-жой Тальен. Она тогда разделяла все мои опасения насчёт настоящего, все мои тревоги о будущем. Я часто вспоминал это обстоятельство, когда мы находились в своего рода близости, которая столь незадолго предшествовала той эпохе, когда наши судьбы увлекли нас по столь расходящимся путям: её судьба вела её сквозь темницы Террора, через ложе Тальена, Барраса, Уврара, к её браку с принцем де Шиме.

Что бы ни говорили и ни думали о её частной жизни, все те, кто имел случай хорошо её узнать, не могли отказать ей — сверх дани, подобающей самой восхитительной красоте, — в дани искреннего уважения за доброту её сердца и за счастье, какое она постоянно находила в том, чтобы оказывать услуги в самые трудные и самые опасные моменты.

Итак, вот в какой компании я видел, как Людовик XVI в последний раз клялся перед алтарём отечества в верности Конституции. Мне кажется, я ещё вижу Пани и Сержана[16], обходящих Марсово поле верхом и со своими трёхцветными шарфами. Они были могущественнее своего государя, и лишь перед ними почтительно расступалась эта толпа санкюлотов, носивших на шляпах надпись: «Да здравствует Петион!»

Федераты, как и Король, поклялись соблюдать Конституцию, и три дня спустя часть этих федератов, явившись к барьеру Собрания, дерзко потребовала приостановления исполнительной власти в лице Короля. Они требовали также предания суду Лафайета, наказания директории департамента Сены и обновления судебных корпусов. На все эти требования председатель, г-н де Воблан[17], ограничивался ответом, что не следует отчаиваться в спасении отечества.

Подобные шаги возобновлялись в последующие дни, и наконец почва столь очевидно осталась за мятежниками, что члены директории департамента Сены — единственной административной власти в столице, которая им не принадлежала, — сочли себя обязанными подать в отставку. Г-н Рёдерер[18], прокурор-синдик, остался на своём посту.

В ту же эпоху в нескольких городах Прованса, в частности в Арле, происходили всё ещё безнаказанные убийства. Они были предвестником прибытия в Париж того знаменитого батальона марсельцев[19], который сыграл решающую роль в день 10 августа.

Быть может, никогда ещё ни одна партия не творила величайшего разрушения столь откровенно, столь дерзко. Прочь теории, прочь пустые фразы — всё идёт к цели. Удара жаждут, и не скрывают этого; угроза тотчас сменяется делом.

И что могут противопоставить всей этой активности, всей этой дерзости те, кому поручено их подавлять? Каковы были элементы сопротивления? Увы, все предавались великим иллюзиям. Я видел в эти последние месяцы нашу бедную Королеву в Опере, в Итальянской комедии[20], приветствуемую рукоплесканиями салонной публики, которая спешила прийти принести ей это утешение. Я слышал восторги этой публики, когда г-жа Дюгазон[21] пела с Мёнье[22] дуэт из «Непредвиденных событий»[23], заканчивающийся словами: «О! как я люблю моего господина! О! как я люблю мою госпожу!» И ей не преминули сказать, возвращаясь в Тюильри, что она только что слышала подлинное выражение чувств своих подданных.

Самые серьёзные и самые искусные теряли драгоценное время в тёмных и ничтожных интригах, пытаясь за деньги привлечь небольшое число депутатов.

Поскольку избежали 20 июня, не предвидя его, казалось, верили, что, оставаясь настороже, почти нечего больше опасаться. Впрочем, столько людей имели безумие думать, что это лишь дурной момент, который надо пережить, и считали столь близкой помощь, обещанную герцогом Брауншвейгским[24]: нужно было, говорили они, лишь немного терпения!

Однако тем временем с мужеством и преданностью, надо признать, готовились, если понадобится, выдержать день штурма в замке. В их распоряжении был остаток полка швейцарской гвардии[25] и несколько батальонов национальной гвардии, в чьей верности не было сомнений. Эти естественно указанные средства защиты умножались всеми теми, какие могло предложить рвение немалого числа преданных людей, которым был дозволен вход в замок и чья решимость твёрдо установилась — составить королевской семье стену из своих тел.

У меня, как и у принца де Сен-Мориса[26], была мысль встать в ряды этих последних, и 9 августа утром мы написали г-ну де Шансене[27], прося пропуска для входа; они не пришли к нам к вечеру, и в ночь с 9 на 10 мы тщетно прилагали много усилий, чтобы проникнуть в замок, тогда уже под угрозой. Я отмечаю этот факт не ради его действительной важности, но из-за двух обстоятельств, с ним связанных, из которых одно было весьма роковым, а другое — на редкость счастливым. Пропуск, который я просил 9-го, пришёл ко мне малой почтой[28] два дня спустя, когда всё было кончено. Как он был так задержан, не будучи перехвачен? Как тогда меня не арестовали? Это удача, которую я никогда себе не объяснял. Рок обрушился на принца де Сен-Мориса. Его доброй воле не больше повезло, чем моей, с той разницей, что его пропуск к нему не пришёл и он никогда о нём не слышал. Однако впоследствии он сложил голову на эшафоте и пал под обвинением в том, что был одним из защитников замка.

Мы оба видели все сцены. Мы были на пути Короля в саду Тюильри, когда он его пересекал, уступая совету отправиться в Собрание и отдаться под его защиту. Пушечные выстрелы уже пронизывали сад, когда мы из него вышли. Бой был недолог, но его хватило, чтобы уничтожить самую могущественную и самую древнюю династию, царствующую в Европе.

Последствие этого события было тем, чем оно и должно было быть, то есть ужасающей сумятицей, настоящим распадом общества, среди которого не стало больше безопасности ни для кого. Никто не мог быть уверен в завтрашнем дне. Моя безопасность была скомпрометирована самым серьёзным образом из-за неосторожности в одежде. Я имел неосторожность 11-го утром выйти из дома с заплетёнными и поднятыми волосами, с гребнем. Я не подумал, что это обычная часть швейцарского мундира. По этому лёгкому признаку я в одно мгновение оказался атакован на бульваре Мадлен двумя или тремя сотнями разъярённых, которые бросились на меня и, не дав мне возможности произнести ни слова, потащили в сторону Вандомской площади, где вешали на фонаре всех, кого можно было найти из швейцарцев и беглецов из замка.

Меня спас маленький барабанщик секции, который меня узнал. Это он обычно приносил мне повестки на дежурство, и, поскольку я никогда не являлся на службу, я довольно щедро платил за заботу найти мне замену. Он бросился в середину разъярённой орды, добился тишины, ударяя в свой барабан, закричал, что я не швейцарец, назвал моё имя, мой адрес. По его свидетельству меня с триумфом отвели домой. Я выразил свою признательность маленькому барабанщику, оплатив его снаряжение в роту волонтёров.

Лучшее, что можно было сделать, — это как можно скорее бежать из театра стольких ужасов. Моя семья приняла это решение; но заставы были закрыты, и ничего не было труднее, чем получить паспорта. Я тщетно работал над этим четыре или пять дней, когда Дюко[29], которого я не видел несколько месяцев, был об этом осведомлён. Я живо сожалею, что не сохранил записку, которую он мне написал по этому случаю. То было выражение самых деликатных упрёков, смешанное с печалью о том, что разногласия в мнениях могли нас настолько отдалить, что я не обратился к нему в своём затруднении.

Я пошёл к нему, и он всеми силами помог мне получить необходимые бумаги, чтобы покинуть Париж. Так я имел случай видеть его несколько раз, и всегда я расспрашивал его и с любопытством слушал о сетях, приведших к кровавой катастрофе, которую мы сейчас пережили. В экзальтации своего успеха он ничего не скрывал и рассказал мне — что впоследствии подтвердили мемуары г-жи Ролан[30] — о решении, принятом в их тайном совещании, пожертвовать одним из своих и дать ему пасть от ударов убийства, которое приписали бы Двору, если не найдут иного средства поднять народ против него.

Некий Гранжнёв[31], полагаю, обрёк себя на это и должен был пасть жертвой. Жилище Дюко выходило на Вандомскую площадь. Из его окна были видны люди, работавшие над низвержением великолепной конной статуи Людовика XVI; я не побоялся воззвать от такого варварства к возвышенности его ума, даже к его весьма живому вкусу к искусствам. «Будь спокоен, — ответил он мне, — свобода воздвигает в сто раз больше памятников, чем разрушает!» Несмотря на эти речи энтузиаста, нетрудно было заметить, что победители были неспокойны; Дюко был из тех, кто в ходе Революции подготовил столько дней, о которых они жалели на следующий день.

Я смог уехать из Парижа лишь 29-го. Едва прибыв в Абвиль, где я решил искать убежище с моими близкими, я получил там известие о сентябрьских убийствах[32].

Тем временем пруссаки вступали в Шампань. Как случилось, что это движение иностранных армий, которое должно было быть согласовано со столь великой тщательностью, которое совершалось среди обстоятельств, по-видимому, столь благоприятных, было однако остановлено со столь великой быстротой? Тогда едва ли знали, как объяснить этот феномен.

Как всегда бывает в чрезвычайных случаях, много говорили о предательстве, о подкупе. Разоблачения, имевшие место с тех пор, не оставляют никакого сомнения относительно причины этой первой неудачи, какую потерпела коалиция и следствием которой для Европы стала череда сражений, длившаяся более двадцати лет.

Государи считали предприятие, в какое вступали, настолько лёгким, что оно не внушило им мысли приостановить свои соперничества.

Пруссия и Австрия были ещё более заняты преимуществами, какие каждая из них могла получить, чем успехом кампании, главный результат которой казался им обеспеченным. Французские принцы и эмигранты, с которыми они совещались, передали им свою уверенность, беспрестанно повторяя, что достаточно будет принцу показаться, чтобы крепости открыли свои ворота, чтобы полки рассеялись, — и если бы они даже не пришли, то, завидев его издалека, встали бы под древнее французское знамя.

Вышло так, что Австрия прежде всего занялась приобретениями, какие замышляла во Фландрии для расширения своих нидерландских провинций. А прорыв, произведённый в Шампани армией в 60–70 тысяч австрийцев и пруссаков под командованием герцога Брауншвейгского, был признан достаточным, чтобы вызвать во Франции контрреволюцию.

Но когда оказалось, что самые важные крепости сопротивляются предъявленным им требованиям и, по-видимому, расположены выдержать осады; когда увидели, что войска, которыми командовал Дюмурье, после того как выдержали первую атаку, обретают уверенность вместо того, чтобы рассеяться, герцог Брауншвейгский начал оглядываться вокруг. Дойдя до сердца Шампани, его армия сильно страдала от болезней, порождённых довольно дождливой осенью, она слабела с каждым днём. В случае бедствий он не видел иного выхода, кроме этого весьма узкого прорыва, через который вошёл, и через совершенно истощённую страну. Не с 60 000 человек, сказал он себе, можно отважиться продолжать марш на столицу с 800 000 душ, чьё население может быть доведено до отчаянной обороны и которая, впрочем, ещё прикрыта армией, много менее презренной, чем предполагали. Добавьте недовольство его государя, возмущённого слабым содействием Австрии. Он решился вступить в переговоры с французским генералом. Дюмурье не затруднился условиями отступления, которого желал столь же живо, как и его противник.

Я вернулся в Париж с семьёй в течение ноября. Знание, какое я имел возможность приобрести о департаментах Севера, о тех, что составляли старые провинции Нормандии, Пикардии и Фландрии, заставило меня вернуться в этот город с горестным убеждением, что вплоть до ночи 10 августа, если бы можно было решиться поставить Короля во главе швейцарской гвардии, поддержанной двумя или тремя батальонами национальной гвардии, и отступить в эту часть Франции, ничто ещё не было потеряно ни для него, ни для его дела.

Облик департаментов, о которых я только что говорил, тем более заслуживает внимания, что сквозь столько разнообразных событий он мало изменился и остаётся почти тем же в момент, когда я пишу. То был не столь горячий роялизм, как в Вандее, но твёрдая привязанность к порядку, к долгу, к принесённой присяге; то было решительное отвращение ко всякому насилию. Там были, без сомнения, конституционалистами, но королевскую власть не отделяли от Конституции и тем более готовы были защищать первую, будучи твёрдо уверены, что её падение повлечёт за собой уничтожение второй.

Мне очевидно, что в момент, когда Людовик XVI пал, у него было гораздо больше приверженцев во Франции, чем когда он годом раньше предпринял своё отступление на Варенн. К несчастью, его истинное положение было ему неизвестно, и национальные чувства плохо оценивались в Тюильри. Так, от ошибки к ошибке, от несчастья к несчастью, мы оказались в конце 1792 года отданными без защиты замыслам победителей 10 августа и виновникам сентябрьской резни.

Процесс Короля был первым, чем они занялись. Стану ли я говорить об ужасных днях, какие мне довелось пережить в этом процессе? Да, без сомнения, ибо если когда-либо это сочинение будет опубликовано, если оно хотя бы сохранится в моей семье, я должен желать, чтобы не осталось неизвестным, что мы, отец мой и я, насколько это от нас зависело, способствовали защите нашего несчастного Короля. Отец мой, особенно близкий с семьёй г-на де Мальзерба[33], имевший в своей парламентской карьере частые сношения с гг. Тронше и Де Сезом[34], адвокатами Парижского парламента, естественно оказался в положении, позволявшем предложить ему своё содействие во всём, что от него зависело. Он вошёл в их тайные совещания и в течение всего хода прений находился в трибуне, отведённой защитникам Короля, делая с ними заметки, помогая им в их работе[^2].