Паскье Этьен-Дени. Мемуары

[75] **Лоншан (Longchamp).** Место в Булонском лесу, где устраивались скачки и прогулки; в Страстную неделю там происходил традиционный выезд экипажей.

[76] **Сан-Доминго (Saint-Domingue).** Французская колония на острове Гаити; в XVIII веке — главный источник сахара, кофе и других колониальных товаров, приносивший огромные доходы. В русской традиции принято написание «Сан-Доминго»; французское название — Saint-Domingue.

[77] **Ривароль, Антуан де (Antoine de Rivarol, 1753–1801).** Французский писатель и публицист, роялист; автор афоризмов и памфлетов.

[78] **Ришельё, Арман-Жан дю Плесси, кардинал де (Armand-Jean du Plessis, cardinal de Richelieu, 1585–1642).** Французский государственный деятель, главный министр Людовика XIII; укрепил королевскую власть, сокрушил могущество феодальной знати.

[79] **Регентство (Régence, 1715–1723).** Период правления Филиппа II, герцога Орлеанского, регента при малолетнем Людовике XV.

[80] **Мирабо, Оноре-Габриэль Рикетти, граф де (Honoré-Gabriel Riqueti, comte de Mirabeau, 1749–1791).** Французский политический деятель и оратор; в молодости был заключён в Венсенн по требованию отца; в эпоху Революции — один из лидеров Учредительного собрания.

[81] **Венсенн (Vincennes).** Замок к востоку от Парижа; использовался как государственная тюрьма.

[82] **Бомарше, Пьер-Огюстен Карон де (Pierre-Augustin Caron de Beaumarchais, 1732–1799).** Французский драматург и предприниматель, автор комедий «Севильский цирюльник» и «Женитьба Фигаро». В 1785 году был арестован и заключён в Сен-Лазар.

[83] **Сен-Лазар (Saint-Lazare).** Дом в Париже, использовавшийся как тюрьма для лиц, задержанных по lettre de cachet.

[84] **Ротюрье (roturier).** Лицо недворянского происхождения; представитель третьего сословия.

[85] **Кюре (curé).** Приходской священник; низшее духовенство, ближайшее к народу.

[86] **Ревельон, Жан-Батист (Jean-Baptiste Réveillon, 1725–1811).** Французский фабрикант обоев (papier peint); его заведение в предместье Сент-Антуан было разгромлено в апреле 1789 года. Мятеж Ревельона стал одним из предвестников Революции.

[87] **Примечание Паскье.** Этот молодой человек был г-н д'Ойямсон, чей трагический конец был отмечен тем, что он стал последним эмигрантом, расстрелянным во Франции за эмиграцию.

[88] **Швейцарская гвардия (gardes suisses).** Наёмные войска из Швейцарии, служившие французской короне; отличались дисциплиной и верностью.

[89] **Французская гвардия (gardes françaises).** Старейший полк французской армии; в июле 1789 года большая часть солдат перешла на сторону восставших.

---

Глава 3

# ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Советник Паскье при взятии Бастилии, а также мадемуазель Конта, из театра «Комеди-Франсез». — Театр как школа юности. — Премьера «Фигаро» Бомарше. — Успехи Гретри в «Опера-Комик». — Следующий день после 6 октября в Тюильри; облик Короля и Королевы. — Состояние умов в 1789 году. — Роялистские настроения национальной гвардии. — Клуб Валуа. — Пагубная бесполезность первой эмиграции. — Бегство королевской семьи в Варенн. — Живое беспокойство, вызванное в Париже отъездом Короля. — Характер г-на де Сен-Фаржо: его ненависть, его флегма, его неистовство. — Окончательный роспуск Парламентов. — Новый судебный порядок. — Протест старой магистратуры. — Конец Учредительного собрания. — Декреты против эмигрантов, против священников. — Разграбление парижских бакалейных лавок. — Первое появление красного колпака.

Я присутствовал при взятии Бастилии[1]; то, что назвали «боем», не было серьёзным, сопротивление было совершенно ничтожным. В крепости не было ни продовольствия, ни боеприпасов; не понадобилось даже её осаждать.

Полк французских гвардейцев[2], взявший на себя атаку, показался со стороны улицы Сент-Антуан[3], перед главными воротами, закрытыми подъёмным мостом. Раздалось несколько ружейных выстрелов, на которые не ответили, и четыре или пять пушечных выстрелов. Утверждали, будто один из этих пушечных выстрелов перебил цепи подъёмного моста; я этого не заметил, хотя находился совсем близко от места атаки. Зато я прекрасно видел, как солдаты — инвалиды[4] и другие, — выстроившиеся на площадке высокой башни, поднимали вверх приклады своих ружей и всеми обычными в таких случаях знаками выражали желание сдаться.

Известны последствия этой мнимой победы, осыпавшей столькими милостями мнимых победителей; правда же в том, что этот великий бой ни на мгновение не устрашил многочисленных зрителей, сбежавшихся, чтобы увидеть его исход. Среди них было много весьма элегантных женщин: чтобы легче было приблизиться, они оставили свои экипажи поодаль.

Я опирался на край решётки, замыкавшей со стороны площади Бастилии[5] сад, тянувшийся вдоль дома Бомарше[6] и на котором он несколько дней спустя велел сделать надпись: «Сей малый сад был насажен в первый год свободы». Рядом со мной стояла мадемуазель Конта[7] из «Комеди-Франсез»[8]; мы оставались до развязки, и я довёл её под руку до экипажа, стоявшего на Королевской площади[9]. Прелестная в высшей степени, мадемуазель Конта соединяла с изяществом своей особы и своим восхитительным дарованием один из самых блистательных умов. Что до остроумия, неожиданных выходок, я знал лишь г-жу де Сталь[10], которая могла бы с ней в этом соперничать.

Г-жа де Куаньи[11], имевшая в этом роде весьма заслуженную репутацию, не превосходила её; полагаю, даже не была ей равна. Не помню, как именно, но отношения между ними были частыми, они часто переписывались, и когда встречались на выходе из спектаклей, г-жа де Куаньи никогда не упускала случая подойти к мадемуазель Конта и сказать ей несколько любезных слов.

В «Комеди-Франсез» её ложа, обставленная с величайшей изысканностью, всегда была окружена выдающимися мужчинами, какие были в зале. То же повторялось и вечером в её салоне. Так, среди придворных бывали: г-н де Нарбонн[12], виконт де Сегюр[13], маркиз де Шовлен[14], г-н де Лозен[15], г-н де Сен-Бланкар[16], Аршамбо де Перигор[17]; среди литераторов: аббат Делиль[18], Шамфор[19], Бомарше[20], Коллен д'Арлевиль[21], Виже[22], Дефошере[23].

Как всегда бывает в подобных обстоятельствах, женщины, бывавшие у неё, не принадлежали к столь же высокому кругу; мадемуазель Рокур[24] и ведущие актрисы «Театр-Франсез»[25] приходили туда иногда, как и прославленные актёры: Моле[26], Флери[27], д'Азенкур[28] и Тальма[29] — до того момента, пока Тальма не покинул «Комеди-Франсез», чтобы перейти в театр Пале-Рояля[30].

Мадемуазель Конта выделялась в этом блестящем обществе совершенной непринуждённостью и правильностью манер. Всё в ней указывало на бесспорное превосходство; видя, как естественно она чувствовала себя в этом блестящем обществе, где встречалось много поистине выдающихся людей, я часто говорил себе, что нечего удивляться изысканной непринуждённости и пикантной живости, с какими она играла Селимену[31].

Театр занимал большое место в общественной жизни той эпохи: три раза в неделю играли шедевры французской сцены. Все, кто занимал высокое положение при Дворе и в свете, соперничали за места; в антрактах собирались в фойе. Завсегдатаи предавались обсуждениям, самым оживлённым комментариям; старые традиции, как и новые идеи, имели своих защитников; для молодёжи это была превосходная школа. Я редко пропускал какое-либо представление. Так я в течение двух лет, немало забавляясь, прошёл курс театральной литературы.

Я был на премьере «Фигаро»[32] Бомарше; это было самое блистательное представление. Стремление попасть на него было таково, что несколько женщин самого высокого ранга провели ночь, предшествовавшую ему, в ложах актрис. Пьеса была запрещена полицией, запрет был снят по настояниям Королевы. Дворянство и Двор тем самым сами навлекали на себя самые грозные удары критики и самые язвительные нападки.

Правда в том, что политическую часть «Фигаро» и её столь важные для будущего последствия в первый момент меньше всего замечали: думали только развлекаться; остроумие, расточаемое щедрой рукой, игра актёров (быть может, никогда ещё не бывало такого замечательного сочетания талантов), совершенство постановки — всё способствовало неслыханному успеху, продержавшемуся более ста представлений.

В «Опера-Комик»[33] большой успех выпал на долю Гретри[34]; «Ричард Львиное Сердце»[35] привлёк весь Париж, и романс Блонделя[36]:

«О Ричард, о мой Король! Вселенная тебя покидает!»

вскоре стал песнью верных служителей короля, более достойного сострадания, чем Ричард, и более, чем он, — их любви, их жалости и их преданности; но близится момент, когда эта жизнь оборвётся; её грубо разобьёт Революция, которая унесёт навсегда не только политическое устройство, освящённое веками славы, но и общество, чьи нравы, ум, тонкость оказали столь великое влияние в Европе.

За взятием Бастилии и сопровождавшими его сценами ужаса последовали дни октября.

Через два дня, идя по улице Ришельё, запруженной огромной толпой, не зная, что собрало эту толпу, и желая из неё выбраться, я едва не упал, задев ногой тело г-на Фулона[37], лежавшее в сточной канаве, — я его не заметил. То была остановка для орды, тащившей таким образом этот труп часть дня. На следующий день я увидел на Гревской площади[38] кабриолет, у которого был сорван верх и в котором находился несчастный Бертье[39], которого через шесть минут уже не стало. Наконец, при въезде Короля в столицу я следовал за ним от заставы до того места, где под сводом штыков и обнажённых шпаг его ввели в Ратушу[40].

Случай заставил меня присутствовать при открытии Штатов[41] вместе с молодым человеком, чьё имя приобрело довольно громкую известность. Это обстоятельство установило между нами отношения, которые впоследствии имели некоторое значение. То был сын богатого бордоского негоцианта; звали его Дюко[42]. В 1791 году он был депутатом Законодательного собрания[43], а затем Конвента[44]. В 1789 году он уже несколько месяцев жил в Париже, после довольно долгого пребывания в Голландии, во время которого ему довелось внимательно наблюдать борьбу, приведшую к торжеству оранжистов[45] над республиканцами.

Он сильно привязался к побеждённой партии и к принципам этой партии. Немногих людей я знал, которые соединяли бы столь блистательный ум, столь живое воображение — и при этом столь приятный характер.

После нашей первой встречи и благодаря некоторым общим знакомым мы виделись довольно часто в те месяцы, что прошли между открытием Собрания и 6 октября. События, происшедшие у нас на глазах в этот промежуток, произвели на нас почти одинаковое впечатление. Они довершили моё превращение в того, кого называли «аристократом», и почти толкнули Дюко на тот же путь, несмотря на его первоначальную склонность; но он уехал в Бордо, нашёл там знакомых, возвративших его к прежним идеям, и стал тем, кого называли «патриотом».

Общее впечатление от ужасов 6 октября, оставшееся во мне, стало ещё сильнее от зрелища, которое я вынес, исполняя печальную обязанность. На следующий день после того, как королевскую семью привезли в Тюильри[46] как пленников, Парламент[47], по старому обычаю, должен был предстать перед ней, чтобы её приветствовать. Очень немногие члены этой корпорации находились в Париже, и я был из того малого числа, какое первому председателю удалось удержать вокруг себя. Следы насилия, бросавшиеся в глаза, беспорядок этого дворца, мрачный и удручённый вид слуг, надменный и торжествующий вид людей, которые под командой г-на де Лафайета[48] овладели охраной замка и сквозь ряды которых нам пришлось пройти, — всё это ещё слабо подготовило нас к душераздирающему зрелищу, какое нас ожидало, когда нас ввели к нашим несчастным государям. Казалось, что в течение десяти дней на них обрушилось десять лет.

На лице Короля лежала печать покорности; он понимал, что его бедствия не достигли своего предела. В скорби Королевы было нечто более твёрдое, и сквозь него пробивалось негодование. Она держала сына на коленях, и, несмотря на всё мужество, которое она проявила за последние сорок восемь часов, невольно думалось, что в этом сыне она ищет защиту. Когда она нас приняла, по её глазам было легко прочесть, что в нашем взгляде она видела, насколько печальны были поздравления, которые мы приносили, как противоречили они нашим чувствам! Как тяжело нам было произносить эти банальные фразы, освящённые обычаем во времена счастья, и не иметь возможности произнести другие!

Волнение, которое вызвала во мне эта сцена, было и глубоким, и долгим: всё привлекательное во мне и всё сочувствие к свободе — мудрой и упорядоченной законами — исчезало при виде этого горестного зрелища, которое меня возмущало. С каждым днём во всех формах множились бедствия, расхищения, преступления; мои чувства были оскорблены, ничто из того, что я привык чтить, не уважалось; я не был ни достаточно легкомыслен, чтобы отвлечься от этого зрелища, ни достаточно стоиком, чтобы рассматривать его как необходимое условие великого будущего, ожидавшего возрождённую Францию.

Да не допустит Бог, впрочем, чтобы я сегодня стал отрицать искренний и, без сомнения, законный энтузиазм, овладевший в ту эпоху многими возвышенными душами и благородными сердцами. Я спешу признать, что этот энтузиазм должен был быть очень заразительным, ибо в 89, 90 и 91 годах огромное большинство французов, несомненно, было на стороне революции — своими чувствами, склонностями и желаниями.

1789 год увидел исчезновение сладости той общественной жизни, которая так долго составляла очарование Франции. Политические распри, яростные обсуждения, страсти возмутили общество и вскоре рассеяли его составные части. Нельзя было бы понять нравы той эпохи, не зная, сколько женщин были охвачены этими страстями. Их власть обычно проявлялась в оттенке кокард, в господствующем цвете. Особенно это касалось мундира национальной гвардии[49], принятие или неприятие которого было самым характерным признаком умонастроений.

В первые моменты национальная гвардия представлялась роялистам лишь орудием восстания. Парижская национальная гвардия была приведена в Версаль 6 октября г-ном де Лафайетом, и, хотя нельзя было вменить ей в вину злодеяния этой ужасной памятной ночи — напротив, она остановила их ход, — она тем не менее привезла Короля с триумфом в Париж — и с каким триумфом! Неприязнь, которую вызывал Лафайет, распространялась и на парижскую национальную гвардию. Однако, судя по тому, что я видел с тех пор, я нисколько не сомневаюсь: если бы командование этой гвардией досталось другому человеку, а не г-ну де Лафайету, всё могло бы пойти иначе. Лафайет почти никогда не умел сделать из неё ничего, кроме парадного инструмента, инструмента своего тщеславия, и сумел по-настоящему сплотить её лишь в тот момент, когда собирался сложить с себя командование. Если бы, например, во главе её оказался г-н де Буйе[50] или человек его закалки, гвардия, быть может, повернула бы дела совсем иначе и могла бы даже сделать Короля независимым от мятежа его армии.

Мне довелось оценить эту гвардию, хотя я в ней не состоял. Вот как: у меня был дядя, человек, добрее которого не бывало, и весьма мало расположенный к Революции; он был администратором почт и принял командование батальоном своего квартала — того же, где жил и я. Полагаю, что г-н д'Уаньи[51], генеральный интендант почт, дал ему этот приказ от имени Короля. Как бы там ни было, он в конце концов привязался к этому командованию, и, поскольку он жил с моей семьёй, все, кто занимал сколько-нибудь важное положение в его батальоне, бывали у нас в доме.

Итак, я постоянно находился среди этих господ, мы разговаривали, обсуждали, даже спорили. Сначала они были довольно недовольны мной за то, что я не хотел ни гренадерской шапки, ни даже командования ротой; но в конце концов мы остались в довольно хороших отношениях, и я должен признать, что через полгода они были почти такими же роялистами, как и я. С тех пор они выказывали себя роялистами при всех режимах, особенно 10 августа 1792 года[52]. Поэтому немалая часть их сложила голову на эшафоте во времена Террора[53]. А ведь следует заметить, что этот батальон был сформирован в одном из самых оживлённых торговых кварталов Парижа и прекрасно представлял мнение буржуазии этого города: почти все остальные были к концу 1790 года в тех же настроениях, и все, почти без исключений, были бы заодно с ними, если бы вместо беспрестанных насмешек над национальной гвардией её откровенно приняли, — если бы, например, Королева решилась выразить ей искреннее доверие.

Несмотря на мои роялистские мнения, свойственная мне лёгкость характера, которая никогда меня не покидала, заставляла меня — вопреки упрёкам, на которые я слишком часто давал повод, — жить по-прежнему в довольно добром согласии с некоторыми людьми иного мнения, чем я. Я направлял довольно многих в клуб, который называли Валуа[54], единственный, быть может, где сходство мнений не было строгим условием допуска. Этому обстоятельству я обязан тем, что немного больше смотрел на обе стороны вопроса, постоянно читал газеты всех мнений, получил таким образом уже в ту эпоху некоторые уроки политической терпимости и, наконец, понял, что можно, не будучи злодеем, человеком, достойным виселицы, — имея ум, прямое сердце и достойный характер, — судить о политических делах иначе, чем я. С тех пор я также проникся отвращением к тем грубым, даже оскорбительным шуткам, которые слишком часто были нашей, аристократов, забавой. Часто я воочию убеждался в их несправедливости и всегда мог судить о вреде, какой они причиняли.

Надо ещё признаться, что, оставаясь убеждённым, что мы защищаем правое дело, я не мог не признавать, что у наших противников больше сдержанности, больше ловкости, чем у нас. Многие из нас усвоили систему (я, по крайней мере, не разделял их заблуждения), что для того, чтобы прийти к лучшему, нужно пройти через худшее. Эта ложная идея направляла большую часть правой стороны Учредительного собрания[55]. Я часто присутствовал на его заседаниях, слишком часто видел его прискорбное зрелище. Всё или почти всё делалось тогда в партии, противоположной Революции, по увлечению, и ничто — по разумению.

Кто, например, рассуждал об эмиграции[56]? Часто задавались вопросом, как было принято столь необыкновенное решение; как могло прийти в голову людям, наделённым кое-каким умом, что выгодно покинуть все посты, где ещё осуществлялась власть; оставить своим врагам полки, которыми командовали, места, губернаторами которых были, полностью отдать крестьян во власть внушений противоположной партии, — крестьян, на которых во многих провинциях можно было ещё оказать полезное влияние, среди которых было ещё много друзей; и всё это — чтобы вернуться завоёвывать острием шпаги позиции, часть которых по крайней мере можно было сохранить без боя.

Без сомнения, можно было сказать, что крестьяне жгут замки, что солдаты восстают против своих офицеров. Это не соответствовало тому, что назвали первой эмиграцией, по крайней мере всё это не было всеобщим; но разве опасность — достаточное основание, чтобы покинуть важный пост? Не верно ли даже, что эта опасность, большая в первые моменты, значительно уменьшилась именно тогда, когда эмиграция приняла наибольший размах? На всё это что ответить? Ничего иного, кроме следующего: добровольная эмиграция почти всего дворянства Франции, многих магистратов, которым никогда не суждено было обнажить шпагу, наконец, большого числа женщин и детей, — это решение, беспримерное в истории, не было задумано, обсуждено как государственная мера; оно родилось случайно: несколько человек сначала последовали за принцами, вынужденными 14 июля искать безопасности вне Франции. Те призвали других. Сначала речь шла лишь о приятном путешествии. Вне Франции было удовольствие говорить всё, верить всему без противоречий; ничто не стесняло в анафемах против Революции, почти всюду находили людей, говоривших как вы. Самые богатые начали нести расходы этого путешествия, и несколько блистательных и милых придворных дам способствовали тому, что пребывание в нескольких иностранных городах на границе стало весьма привлекательным.

Мало-помалу эти маленькие собрания разрослись, тогда подумали извлечь из них пользу. В голову нескольким людям, стоявшим вокруг г-на графа д'Артуа[57] и руководимым главным образом г-ном де Калонном[58], пришло, что им будет легко создать своему принцу французское королевство вне Франции, что, если им не удастся таким образом заставить его царствовать над провинциями, он по крайней мере будет царствовать над людьми; что это будет средством придать ему значение в глазах иностранных держав и склонить их принять его дело.

Женщины ссылались на долг и честь, грозили непокорным неизгладимым осмеянием и, в довершение всего, посылали им прялки[59], мня себя ученицами святого Бернара Клервосского[60], проповедовавшего новый крестовый поход. Но крестоносцы святого Бернара шли завоёвывать чужую землю и не отправлялись, чтобы вернуться и завоевать свою.

Итак, в 89, 90 и 91 годах: для некоторых — реальная опасность, которой надо избежать; для весьма немногих — подлинный энтузиазм; для многих — вопрос чести, которому они повиновались, не обсуждая его; для огромного большинства — мода, хороший тон; для всех или почти всех — надежды, поддерживаемые самыми безрассудными письмами и происками нескольких честолюбцев, полагавших, что возводят здание своего состояния; вот что увлекло эту массу, столь доверчивую тогда, столь достойную сожаления впоследствии, лучшая часть которой своим мужеством и покорностью почтила своё несчастье на чужбине, но чьи бедствия тем не менее тяжким грузом постоянно лежали на Франции и до сих пор причиняют ей внутренний недуг, от которого она будет страдать ещё долго.

Король порицал поведение своих братьев, покинувших Францию и увлекших за собой столько людей, на преданность которых он хотел бы иметь возможность опереться. Он чувствовал, что их поведение усиливает подозрительность его врагов и, следовательно, делает ещё более грозными опасности, которые ему угрожали. Эмиграция, без сомнения, противоречила его прямодушию и его разуму; имел ли он силу решительно ей воспротивиться?

Прискорбная легкость, с какой он изменял свои решения, противоречие, существовавшее между его словами и его действиями, никогда не было столь очевидно, как в печальном предприятии его бегства в Варенн[61]. Он объявил, покидая Париж, что не был свободен, что не мог более терпеть это незаконное и унизительное положение, — и два месяца спустя он санкционировал Конституцию и не имел мужества заявить, что санкция, если он её даёт, не может иметь значения, пока ему не вернут по крайней мере видимость свободы. Он не был способен воспользоваться положением, которое поставило бы его врагов в крайнее затруднение.

Я видел, какое действие произвела в Париже эта новость в течение двадцати четырёх часов, последовавших за отъездом королевской семьи. Никто в первый момент не сомневался в успехе предприятия. Король имел двенадцать часов преимущества; по какой бы дороге он ни направился, никто не мог предположить, что не были приняты меры для обеспечения его поездки — хотел ли он пересечь границу, как обычно полагали, или намеревался обосноваться в каком-нибудь важном городе королевства? При любом из этих предположений жители Парижа считали своё положение весьма критическим. Они всегда рассматривали присутствие Короля среди них как гарантию против опасностей и мести, которые им могли угрожать.

К этому чувству у почти всей национальной гвардии примешивалась истинная привязанность к особе Короля и его семьи, которую она за два года имела честь часто видеть вблизи, — честь, ещё весьма чувствительную для парижского буржуа. Итак, им предстояло множество трудностей, и они не знали, на что решиться и кому доверять. Армия внушала им не меньше беспокойства. Так мало нужно, чтобы повернуть дух солдат; видя Короля среди себя, они вполне могли вновь стать роялистами, и даже роялистами весьма горячими[62].

Случай заставил меня в тот день обедать с председателем Собрания г-ном де Богарне[63]. Гг. де Барнав[64], Мену[65], Ламет[66] и, наконец, г-н де Сен-Фаржо[67]. Все они пришли укрыться в очень маленькой комнате, примыкавшей к клубу, о котором я говорил выше. Ресторатор по имени Робер обслуживал эту залу, куда допускались лишь члены клуба. Эти господа, прибыв из Собрания, нуждались в том, чтобы перевести дух, на несколько мгновений снять с себя парадную роль, какую им пришлось играть, пока длилось заседание. И они не стеснялись ни передо мной, ни перед двумя или тремя другими завсегдатаями, с которыми я обедал. Их разговор дышал полным унынием; они не знали, куда деваться, и я ясно видел, что они в полном неведении относительно пути, избранного Королём; следовательно, у меня осталось убеждение, что г-н де Лафайет, с которым они все были близки, также ничего не знал, и что все предположения, построенные на этот счёт, совершенно необоснованны.