
Полная версия:
Дровосек для Фельдшера
Я измерила давление, опросила пациентку, скорректировала лекарства. Женщина — её звали Мария Петровна — смотрела на меня с любопытством, но в целом была настроена дружелюбно.
— Молоденькая какая, — сказала она, уходя. — Но серьёзная. Это хорошо. Степаныч-то наш старый уже, замена ему нужна.
Иван Степанович, услышав это, только усмехнулся.
До самого обеда мы приняли ещё несколько пациентов — в основном пожилых, с хроническими заболеваниями. Я работала, а Иван Степанович наблюдал, изредка подсказывая или уточняя. К моему удивлению, он почти не вмешивался — только когда совсем нужно было.
— Ну что, — сказал он, когда в начале третьего поток пациентов иссяк. — Для первого дня неплохо. Очень неплохо. Чувствуется школа.
— Спасибо.
— На сегодня, думаю, хватит. Если что — я в соседнем доме, у меня там комната, когда я здесь ночую. Звоните в любое время.
***
Звонок раздался в четверть четвёртого.
Я как раз наводила порядок в смотровом кабинете, раскладывая инструменты по местам. Телефон на столе завибрировал — и следующий звук, который я услышала, заставил моё сердце замереть.
— ФАП! — мужской голос в трубке был взволнованным, даже испуганным. — Это с лесопилки! У нас рабочий, руку распороло! Кровь хлещет, мы жгут наложили, но он бледный уже! Фельдшера!
— Я сейчас буду, — ответила я, уже хватая медицинский чемоданчик. — Держите жгут, ничего не меняйте. Через сколько вы наложили?
— Минут десять назад! Жгут из аптечки, нормальный!
— Отлично, ослаблять не надо. Ждите.
Я бросила трубку и метнулась к шкафу. Кровоостанавливающие, бинты, перевязочные материалы, раствор для инфузий. Всё это полетело в чемоданчик. Параллельно я набрала номер Ивана Степановича.
— Алло?
— Иван Степанович, у меня вызов на лесопилку. Рабочий, кровотечение, предположительно артериальное. Жгут наложен десять минут назад. Мне нужна помощь.
— Бегу, — коротко ответил он. — Ждите у ФАПа, вместе пойдём.
Через три минуты мы уже мчались по деревне. Лесопилка находилась на другом конце Медвежьего Бора, и дорога туда заняла минут семь быстрым шагом. Иван Степанович, несмотря на возраст, двигался почти бегом, и я едва поспевала за ним.
Ворота лесопилки были распахнуты. Нас встретил мужчина в рабочей одежде и, не говоря ни слова, повёл внутрь.
В цеху стоял тяжёлый запах древесины, бензина и чего-то ещё — резкого, металлического. Крови.
Пострадавший сидел на полу, привалившись спиной к штабелю досок. Это был молодой парень — лет двадцать пять, не больше. Лицо белое как мел, губы синие. На правом предплечье, чуть ниже локтя, был наложен резиновый жгут. Ниже жгута рукав спецовки был разрезан, и я увидела рану — глубокую, рваную, из которой толчками вытекала тёмная кровь.
Артериальное кровотечение. Жгут замедлил его, но не остановил полностью.
— Когда наложили? — отрывисто спросила я, опускаясь на колени рядом с раненым.
— Минут двадцать назад, — ответил кто-то из рабочих.
— Хорошо.
Я открыла чемоданчик и начала действовать. Руки работали сами — сказывались годы тренировок в колледже, бесконечные часы на практике, экзамены по неотложной помощи.
— Иван Степанович, давящую повязку. Я ослабляю жгут.
Он кивнул и приготовил бинты. Я аккуратно ослабила жгут — кровь снова пошла толчками, но не так сильно. Иван Степанович быстро и умело наложил давящую повязку, туго забинтовал.
— Пульс на запястье? — спросила я.
— Слабый, но есть. Кровотечение остановлено.
Я выдохнула. Самый опасный момент миновал. Теперь нужно было stabilise пациента и готовить к транспортировке.
— Как тебя зовут? — спросила я раненого.
— Серёга, — еле слышно ответил он.
— Сергей, вы меня слышите? Вы потеряли много крови, но сейчас всё нормально. Я сейчас поставлю капельницу и вызову скорую. Вы меня поняли?
Он слабо кивнул.
— Что произошло? — спросила я, одновременно доставая раствор для инфузий.
— Дисковой пилой, — хмуро ответил один из рабочих. — Заготовку повело, он руку не убрал вовремя. Хорошо, по касательной прошло, а то бы вообще...
Я кивнула и ловко поставила капельницу. Иван Степанович тем временем уже набирал номер скорой помощи в Малиновке.
— Скорая выезжает, — доложил он через минуту. — Будут здесь через сорок минут, не раньше.
— Сорок минут, — повторила я. —Сергей, слышите? Потерпите. Сорок минут, и вас отвезут в больницу.
Он закрыл глаза, но пульс оставался стабильным. Я проверила повязку — кровь не проступала. Капельница капала ровно.
— Хорошая работа, — тихо сказал Иван Степанович. — Быстро, чётко, без паники. Поздравляю с первым экстренным случаем.
Я не ответила. Меня всё ещё била мелкая дрожь — запоздалая реакция на стресс.
И тут я услышала шаги за спиной. Тяжёлые, уверенные.
— Что здесь происходит?
Голос был низким, с металлическими нотками — таким голосом не просят, а требуют ответа.
Я обернулась.
***
Он стоял в проёме ворот, и на мгновение мне показалось, что в цеху стало темнее — так много пространства занимала его фигура. Высокий, широкоплечий, в тёмной рубашке с закатанными рукавами, открывавшими сильные, жилистые предплечья. Тёмные волосы — чуть длиннее, чем принято носить в городе, — слегка растрёпаны. На правой щеке, пересекая бровь и уходя к скуле, тянулся шрам — старый, побелевший от времени, но всё ещё заметный.
Константин Громов.
Я узнала его сразу — по описанию Петра Ильича, по тому, как замерли рабочие, по тому, как сам воздух вокруг словно сгустился.
Ему было тридцать четыре, но выглядел он старше — не из-за морщин, а из-за того особого выражения лица, которое бывает у людей, привыкших нести ответственность. Выражение это было твёрдым, испытующим, требовательным.
— Что здесь происходит? — повторил он, и его взгляд остановился на мне. — Вы кто?
— Фельдшер, — ответила я, поднимаясь с колен. — Алиса Романовна Никитина. Новый фельдшер Медвежьего Бора.
Он перевёл взгляд на Серёгу, на капельницу, на повязку. Потом снова на меня. В его глазах читалось недоверие — и что-то ещё, похожее на раздражение.
— Я знаю Степаныча, — сказал он, кивнув на Ивана Степановича. — А вас не знаю. Почему мне не доложили, что в ФАПе новый сотрудник?
— Константин Андреевич, — примирительно начал Иван Степанович, но Громов прервал его:
— Почему на моём предприятии работает человек, о котором я ничего не знаю? У вас есть допуск? Лицензия? Вы вообще кто по образованию?
Я почувствовала, как внутри закипает раздражение, но заставила себя ответить спокойно:
— У меня красный диплом фельдшера и действующая аккредитация. Документы в порядке. Я назначена на должность приказом по Малиновской районной больнице. Если хотите, можете позвонить Петру Ильичу и уточнить.
— Обязательно позвоню, — отрезал он. — А пока — вы оказываете помощь моему рабочему без моего ведома.
— Без вашего ведома? — я не выдержала. — Человек истекал кровью. Ему нужна была экстренная помощь. Я что, должна была сначала спросить у вас разрешения?
В цеху повисла тишина. Рабочие замерли, переводя взгляды с меня на Громова и обратно. Иван Степанович кашлянул, явно желая вмешаться, но не решаясь.
Громов сделал шаг вперёд.
— Послушайте, — сказал он, и голос его стал ниже, жёстче. — Это моё предприятие. Здесь работают мои люди. Я отвечаю за их безопасность. И когда на территории появляется посторонний человек — я имею право знать, кто это и на каком основании.
— Посторонний? — я шагнула ему навстречу, хотя внутренне сжалась. Он был выше меня на голову, и взгляд его давил, как бетонная плита. — Я не посторонняя. Я — фельдшер, которого вызвали, чтобы спасти жизнь вашему рабочему. И если бы вы хоть немного заботились о безопасности своих людей, вы бы знали, кто работает в местном ФАПе.
Глаза Громова сузились. Шрам на щеке побелел сильнее — видимо, от напряжения.
— Вы дерзкая, — сказал он, и было непонятно, чего в его голосе больше — угрозы или удивления.
— Я компетентная, — ответила я. — И сейчас я занята пациентом, если вы не заметили. Если у вас есть вопросы — задайте их после того, как Сергея отвезут в больницу.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга в упор. В его глазах бушевала буря — я видела это по тому, как дрогнула жилка на виске. Но он сдержался. Медленно выдохнул и кивнул:
— Хорошо. После. И Степаныч пусть присутствует.
Он развернулся и вышел из цеха. Его шаги затихли в отдалении, и только тогда я поняла, что всё это время не дышала.
— Ну, — тихо сказал Иван Степанович, — вы только что устроили перепалку с Константином Громовым. Поздравляю. Не каждый решится.
— Я не собираюсь прогибаться перед каждым, кто повышает на меня голос, — ответила я, снова опускаясь к Сергею. — Как вы, Сергей?
— Нормально, — прошептал он, и на его бледных губах мелькнуло подобие улыбки. — Вы это... смелая. Громову никто так не отвечает.
— Значит, будет знать, что так тоже можно.
Я проверила пульс и повязку. Всё было стабильно. Оставалось ждать скорую.
Скорая приехала через тридцать пять минут — на удивление быстро. Два фельдшера с носилками быстро погрузили Сергея в машину. Я передала им свои записи — что сделано, какие препараты введены, показатели. Старший фельдшер кивнул, одобрительно хмыкнул и, не сказав ни слова, сел в машину.
Через минуту скорая уехала, и двор лесопилки опустел.
— Пойдёмте, — сказал Иван Степанович, беря меня под локоть. — Вам нужно отдохнуть. И да, Громов вас ещё вызовет, это точно. Но сегодня вы сделали всё правильно. Всё.
Я кивнула, но сил отвечать уже не было.
Вечер опустился на Медвежий Бор, тихий и спокойный, словно ничего не случилось. Но я знала — это только начало.
***
Домой я вернулась около семи вечера.
Солнце ещё не село, но уже клонилось к горизонту, заливая деревню золотистым светом. Я вошла в дом, скинула кроссовки и какое-то время просто стояла посреди зала, не в силах пошевелиться.
Адреналин отпустил, и на его месте осталась только свинцовая усталость.
Я опустилась на стул, потом передумала и забралась на лежанку печи. Камни были тёплыми — видимо, солнце нагревало их через крышу. Я прижалась к ним щекой и закрыла глаза.
Первый рабочий день. Первый пациент. Первый экстренный вызов. Первое кровотечение. И первый конфликт с Громовым.
Всё это навалилось разом, и я чувствовала, как внутри что-то дрожит — не страх, нет. Скорее осознание масштаба того, во что я ввязалась.
Я думала, что еду в тихую, затухающую деревню, где самые серьёзные случаи — это давление у бабушек и насморк у детей. А вместо этого в первый же день я остановила артериальное кровотечение у молодого парня, которого едва не убило дисковой пилой.
И это был только понедельник.
Я открыла глаза и уставилась в потолок. Деревянные балки, тёмные от времени, тянулись через весь дом. Где-то на чердаке шуршало — может, мышь, а может, птица свила гнездо. За окнами стрекотали сверчки. Вдалеке всё ещё гудела лесопилка — там, видимо, работали допоздна.
Лесопилка Громова.
Я вспомнила его лицо — жёсткое, со шрамом, пересекающим бровь. Вспомнила, как он повысил на меня голос, как смотрел — словно я была пустым местом, досадной помехой, которую нужно устранить. И то, как дрогнула жилка на его виске, когда я ответила.
«Вы дерзкая», — сказал он.
А что я должна была делать? Кланяться? Извиняться за то, что делаю свою работу? Нет. Я больше ни перед кем не буду прогибаться. Хватит с меня Андрея, хватит с меня мачехи, хватит с меня отца, который называл меня неблагодарной за то, что я пыталась защитить себя.
Я заслужила право говорить в полный голос. И если Громов этого не понимает — это его проблемы.
Я встала, разожгла печь — не потому что было холодно, а просто чтобы занять руки. Дрова занялись быстро, затрещали, и вскоре по дому разлилось приятное тепло. Я поставила чайник и, пока он закипал, перебирала в памяти события дня.
Серёга. Молодой парень, почти мой ровесник. Если бы жгут наложили неправильно, если бы скорая задержалась, если бы я растерялась... Всё могло закончиться иначе. Но всё закончилось хорошо, он будет жить, и это главное.
Я налила себе чаю и снова села к печке.
— Мама, — тихо сказала я, глядя на огонь, — я справилась. Ты бы мной гордилась.
Пламя тихо потрескивало, словно отвечая мне.
Я допила чай, проверила замки на дверях, закрыла ставни — помня наказ Петра Ильича о медведях — и поднялась на мансарду. Тело гудело от усталости, но на душе было странно спокойно.
Первый день позади.
Завтра будет второй.
4 глава.
Алиса.
Первый месяц работы в Медвежьем Бору пролетел стремительно, словно горная река весной — бурно, непредскажимо, с множеством порогов и водоворотов. Каждый день приносил что-то новое, и я впитывала всё, как губка, стараясь не упустить ни одной детали.
Иван Степанович оказался наставником строгим, но справедливым. Он не делал скидок на мою молодость и неопытность — наоборот, требовал от меня полной самоотдачи, порой больше, чем я сама от себя ожидала.
— Алиса Романовна, давление вы измерили, а пульс на обеих руках проверили? — спрашивал он, стоя у меня за спиной во время приёма. Требовал от меня полной самоотдачи, порой больше, чем я сама от себя ожидала.
— Алиса Романовна, давление вы измерили, а пульс на обеих руках проверили? — спрашивал он, стоя у меня за спиной во время приёма.
— Нет, но...
— А стоило бы. У бабы Клавы аритмия мерцательная, ей пульс на обеих руках мерить надо, иначе картину не увидите. Давайте-ка теперь.
И я мерила. И на обеих руках. И записывала результаты в карту.
— Алиса Романовна, вы ребёнку горло посмотрели шпателем, а уши? Отиты у детей часто с ангиной идут, одно лечите, другое пропускаете. Доктор Комаровский, — он усмехнулся, — ещё в девяностых об этом писал.
И я смотрела уши. И находила начинающийся отит у трёхлетнего Пашки, сына доярки с фермы.
Постепенно я поняла его метод: он не просто учил меня правильно работать — он учил меня думать. Смотреть шире, замечать неочевидное, не доверять первому впечатлению. Годы практики в сельской местности научили его тому, чего не было ни в одном учебнике.
К концу первой недели я уже знала всех хронических больных — тех, кто приходил на приём регулярно. Баба Клава с мерцательной аритмией, дед Матвей с диабетом второго типа, молодая мама Света с бронхиальной астмой, тракторист Петрович с радикулитом, который обострялся каждый раз, когда он перетаскивал что-то тяжёлое.
К концу второй недели я знала их не только как пациентов, но и как людей. Баба Клава приносила мне пирожки с капустой и подолгу рассказывала о внуке, который уехал в город и не звонит. Дед Матвей делился секретами самогоноварения, хотя я строго-настрого запрещала ему пить при диабете. Света приводила на осмотр своего карапуза и жаловалась, что муж опять уехал на вахту.
— Здесь по-другому, — сказал мне Иван Степанович в конце второй недели, когда мы сидели в ФАПе после приёма и пили чай. — В городе пациент пришёл, полечился, ушёл — и вы его больше не видите. А здесь вы его каждый день встречаете. В магазине, на улице, на ферме. Вы с ним живёте. И это меняет отношение к работе. Вы лечите не болезнь — вы лечите человека, которого знаете лично.
— Справляюсь? — спросила я.
— Справляетесь, — кивнул он. — Лучше, чем я ожидал, если честно. У вас руки хорошие и голова на плечах. А главное — вы людей не боитесь. Это редкость.
На третьей неделе случилось моё первое самостоятельное дежурство. Иван Степанович уехал в Малиновку по делам — нужно было подписать какие-то бумаги в больнице, — и я осталась в ФАПе одна на целый день.
Именно в этот день, словно по закону подлости, случилось сразу три вызова подряд. Сначала — баба Клава, у которой резко подскочило давление. Я примчалась к ней домой, сняла кардиограмму, дала лекарство и просидела рядом час, пока давление не нормализовалось. Потом — мальчишка с фермы, упал с велосипеда и рассадил колено. Я промыла рану, наложила швы — три стежка, — успокоила рёв и отправила домой с леденцом. А вечером пришла Света — у неё начался астматический приступ, и я добрых полчаса боролась за её дыхание, прежде чем хрипы стихли.
Когда Иван Степанович вернулся вечером, я сидела на крыльце ФАПа, пила остывший чай и смотрела на закат.
— Ну, как день? — спросил он.
— Нормально, — ответила я.
— А подробнее?
Я перечислила всё, что случилось. Он слушал молча, а потом крякнул и сказал:
— А говорили — городская. Три вызова за день, включая астматический приступ и малую хирургию. И сидит, чаёк попивает. Да вы, Алиса Романовна, прирождённый сельский фельдшер.
Эти слова я запомнила надолго. Они значили для меня больше, чем все оценки в дипломе, вместе взятые.
***
Четвёртая неделя стала последней неделей моего ученичества. Иван Степанович всё реже вмешивался в мою работу, всё чаще уходил в соседнюю комнату, оставляя меня с пациентами один на один. Он говорил, что это лучший способ научиться — просто делать.
— Теория без практики мертва, — любил повторять он. — А практика без ошибок невозможна. Ошибайтесь, Алиса Романовна. Только не фатально.
В пятницу он собрал свой чемоданчик, надел шляпу и сказал:
— Ну, вот и всё. С понедельника — вы самостоятельный фельдшер Медвежьего Бора. Я буду в Малиновке, но если что — телефон у вас есть. Звоните в любое время дня и ночи.
— Спасибо вам, Иван Степанович, — сказала я, и голос мой дрогнул. — За всё.
— Не благодарите, — он махнул рукой. — Это моя работа. А вы... вы хорошая смена. Я рад, что именно вы приехали. Честно.
Он ушёл, а я осталась стоять на пороге ФАПа, глядя, как его невысокая фигура в фетровой шляпе удаляется по дороге. Первый месяц закончился. Дальше — всё сама.
В тот вечер я вернулась домой и долго сидела у печки, глядя на огонь. Мне было страшно. Я не признавалась в этом Ивану Степановичу, не признавалась Петру Ильичу, не признавалась даже себе, но сейчас, оставшись одна, я могла честно сказать: мне страшно.
Страшно, что я не справлюсь. Что пропущу что-то важное. Что поставлю неправильный диагноз, назначу не то лекарство, не успею, не смогу. И за этими страхами стояли лица моих пациентов — бабы Клавы, деда Матвея, Светы с её карапузом, мальчишки с разбитым коленом.
Я отвечала за них. За их здоровье, за их жизни. И эта ответственность давила на плечи тяжёлым грузом.
Но вместе со страхом я чувствовала что-то ещё — тёплое, упрямое, не желающее сдаваться. Я хотела быть здесь. Хотела помогать этим людям. Хотела доказать — и им, и себе, и всем, кто остался в прошлом, — что я справлюсь.
Я заварила чай, взяла тетрадь Ивана Степановича и ещё раз перечитала все записи. Потом открыла компьютер и перенесла данные в электронную базу. Потом проверила лекарства, инструменты, оборудование. К полуночи я знала ФАП как свои пять пальцев.
Утром понедельника я проснулась сама, без будильника, ровно в шесть. Приняла душ, надела чистый халат, выпила кофе. Солнце только поднималось над тайгой, заливая деревню нежным розовым светом. Воздух был прозрачным и прохладным — осень ещё не вступила в свои права, но дыхание её уже чувствовалось.
Ровно в восемь я открыла дверь ФАПа и перевернула табличку с «Закрыто» на «Открыто».
Первый день самостоятельной работы начался.
***
Прошло около двух недель моей самостоятельной работы.
Жизнь постепенно входила в колею. Я вела приём по утрам, в обед закрывала ФАП на час, вечером подбивала документацию. Вызовы случались не каждый день, но когда случались — я была готова. Иван Степанович звонил через день, справлялся о делах, давал советы.
И вот однажды, в середине октября, когда за окном уже кружились первые редкие снежинки — предвестники скорой зимы, — в дверь ФАПа постучали.
Я подняла голову от бумаг и сказала:
— Войдите!
Дверь открылась, и на пороге возник Константин Громов.
Он был одет в тёмную куртку из плотной ткани, на плечах которой ещё не растаяли снежинки, и высокие ботинки на толстой подошве. В руках он держал... коробку шоколадных конфет. Тех самых, в красной обёртке, что продавались в малиновском супермаркете.
Я удивлённо подняла бровь.
— Здравствуйте, Алиса Романовна, — сказал он, и его голос звучал совсем не так, как в прошлый раз. Не было в нём металла, не было жёсткости. Только усталость и что-то ещё — может быть, сожаление.
— Здравствуйте, Константин Андреевич, — ответила я, откладывая ручку. — Что-то случилось? Вы заболели?
— Нет, — он покачал головой и сделал шаг вперёд. — Я... не по медицинскому вопросу.
Он поставил коробку конфет на край моего стола — аккуратно, словно не был уверен, что я её приму.
— Я пришёл извиниться, — сказал он.
В ФАПе повисла тишина. За окном кружились снежинки, большие и пушистые, как в детских сказках. Где-то вдалеке лаяла собака. А я смотрела на этого большого, грозного мужчину со шрамом на щеке и не могла поверить своим ушам.
— Извиниться? — переспросила я.
— Да. За тот случай на лесопилке. Я накричал на вас. Это было... — он помолчал, подбирая слово, — неправильно. Вы спасали моего рабочего. Серёга жив и здоров, врачи сказали — если бы не ваша помощь, он бы истёк кровью. А я... я повёл себя как...
Он замолчал. Я видела, что каждое слово даётся ему с трудом. Этот человек не привык извиняться — это было заметно по тому, как напряглись его плечи, как сжались челюсти.
— Я не держу зла, Константин Андреевич, — сказала я спокойно. — Это была экстренная ситуация. Вы переживали за своего рабочего, я понимаю. У всех сдают нервы.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Вы... не сердитесь?
— Нет, — я покачала головой. — Я же сказала. Я фельдшер, а не обидчивая барышня. Моя работа — помогать людям, а не коллекционировать обиды. Вы накричали, вы же и извинились. Вопрос закрыт.
Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом уголки его губ дрогнули в чём-то, что при желании можно было назвать улыбкой.
— Вы странная, — сказал он.
— Спасибо, — усмехнулась я. — Приятно слышать.
— Я не хотел вас обидеть. Я хотел сказать, что вы... не похожи на других.
— На каких других?
— На тех, кто сюда приезжает, — он помолчал. — Они обычно... другие. Мягче, что ли. Чуть что — в слёзы, чуть что — заявление об увольнении. А вы... — он посмотрел на меня с тем же непонятным выражением, что и при первой встрече. — Вы дерзкая.
— Вы уже говорили, — напомнила я.
— И повторю, — он кивнул. — Такие здесь нужны.
Я не нашлась, что ответить. Громов постоял ещё немного, потом кивнул на коробку конфет:
— Вы возьмите. Я специально в Малиновку ездил за ними. Не знал, какие вы любите, взял ассорти.
— Спасибо, — сказала я, придвигая коробку к себе. — Я люблю шоколадные.
Он снова кивнул, развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился и, не оборачиваясь, сказал:
— Если что-то понадобится — обращайтесь. Лесопилка знает, где ваш ФАП.
И вышел.
А я осталась сидеть за столом, глядя на коробку конфет в красной обёртке. За окном кружился первый снег, а в груди разливалось странное тепло, причину которого я пока не могла себе объяснить.
***
С того дня визиты Громова стали повторяться.
Сначала он зашёл через три дня — якобы проверить, есть ли у меня всё необходимое для работы. Я показала ему ФАП, оборудование, лекарства. Он осмотрел всё с видом ревизора, хмуря бровь и время от времени задавая вопросы. В конце осмотра он кивнул и сказал: «Хорошо. Если чего не хватает — скажите. Я могу помочь».
Потом он зашёл через неделю — якобы измерить давление. Я измерила. Давление было идеальное — сто двадцать на восемьдесят. Я сказала ему об этом, он хмыкнул и ответил, что «в его возрасте уже нужно следить». Хотя какой там возраст — тридцать четыре года, самый расцвет.
Потом он появился под вечер, когда я уже закрывала ФАП, — якобы проходил мимо и решил спросить, не нужны ли мне дрова. Дрова у меня были, о чём я ему и сообщила. Он снова кивнул и ушёл.
На пятый или шестой его визит я не выдержала.
— Константин Андреевич, — сказала я, когда он в очередной раз появился на пороге с каким-то невнятным предлогом. — Скажите честно: у вас есть реальная медицинская причина приходить сюда, или вы просто ищете повод?
Он замер на мгновение, и мне показалось, что на его суровом лице промелькнуло что-то похожее на смущение. Но уже через секунду он взял себя в руки.
— А если и ищу? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.
Теперь настала моя очередь смутиться. Я не ожидала такого прямого ответа.
— Тогда, — сказала я медленно, — вам не обязательно придумывать предлоги. Если хотите зайти — заходите. Я здесь каждый день с восьми до пяти. А в экстренных случаях — круглосуточно.

