
Полная версия:
Дровосек для Фельдшера
С Андреем я больше не пересекалась. Он звонил — первые дни по десять раз на дню. Сначала извинялся, умолял дать ему ещё один шанс. Потом, когда я заблокировала его номер, начал писать с незнакомых телефонов. Сообщения были разными — от «прости меня, я дурак» до «ты ещё пожалеешь,дура». Я удаляла их не читая и ставила новые блокировки.
Один раз он подкараулил меня возле колледжа. Я заметила его издалека — он стоял у входа с букетом, как будто ничего не случилось. Я развернулась и ушла через чёрный ход.
Каждый вечер я возвращалась в свою комнату и работала над дипломом. Тема была сложной — «Организация неотложной медицинской помощи в сельской местности». Ирония заключалась в том, что я выбрала её ещё полгода назад, когда о переезде и не думала. А теперь получалось, что я готовилась к своей будущей работе.
Руководительница диплома, Галина Петровна, пожилая врач с сорокалетним стажем, смотрела на меня с удивлением, когда я приносила очередную главу.
— Алиса, ты не спишь по ночам, что ли? — спросила она однажды. — У тебя не диплом, а кандидатская диссертация получается.
Я только пожимала плечами. Мне нужно было чем-то занять голову. Чем-то, что не оставляло времени на мысли об отце, о мачехе, о Насте. О предательстве, которое, как оказалось, жило со мной под одной крышей долгие годы.
Защита диплома прошла блестяще.
Я стояла перед комиссией — четверо преподавателей и приглашённый специалист из областной больницы — и рассказывала о своей работе. В аудитории было душно, майское солнце било в окна, где-то на задних рядах перешёптывались однокурсники. Но я не замечала ничего вокруг.
Я говорила о том, как организовать экстренную помощь в условиях, когда до ближайшей больницы — сто километров по бездорожью. О том, как диагностировать инфаркт без кардиографа, как принимать роды в деревенской избе, как распознать менингит у ребёнка, когда нет возможности сделать лабораторные анализы.
— Скажите, Никитина, — председатель комиссии, седой профессор, поправил очки, — вы действительно собираетесь работать в сельской местности?
— Да, — ответила я спокойно.
— Почему? С вашими оценками вы могли бы остаться в городе, поступить в медицинский университет, стать врачом.
Я помолчала, подбирая слова.
— Там я нужнее.
Профессор кивнул, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
Оценка — «отлично». Красный диплом. Лучшая выпускница курса.
Жаль только, что на вручении дипломов не было никого из моей семьи. Отец сказал, что занят на работе. Мачеха — что у неё болит голова. Настя просто не пришла.
Я стояла на сцене с дипломом в руках и смотрела в зал, где чужие родители аплодировали чужим детям. И в этот момент я окончательно поняла — всё правильно. Я всё делаю правильно.
Аккредитация была через неделю после защиты. Три этапа: тестирование, практические навыки, собеседование. Я прошла их один за другим, как будто это был просто ещё один учебный день. Мышечная память, натренированная годами практики, работала безотказно. Руки сами знали, как накладывать жгут, как проводить сердечно-лёгочную реанимацию, как измерять артериальное давление.
После аккредитации я подала документы на распределение.
В отделе кадров на меня посмотрели с удивлением.
— Никитина, вы уверены? Малиновский район — это Сибирь. Глушь. До ближайшего города — четыреста километров.
— Уверена.
— Там суровые зимы. Минус сорок — обычное дело.
— Я знаю.
— И зарплата... ну, вы понимаете. Подъёмные, конечно, дадут, но всё равно.
— Меня это не пугает.
Кадровичка, полная женщина с усталыми глазами, покачала головой и поставила печать.
Через десять дней я держала в руках направление в ФАП деревни Медвежий Бор Малиновского района.
Медвежий Бор.
Я мысленно повторяла это название, и оно мне нравилось. В нём было что-то... настоящее. Не фальшивое, не притворное. Как в том лесу, куда мы когда-то ездили с мамой за грибами — сосны до неба, мягкий мох под ногами, запах хвои и свободы.
Оставался последний шаг.
Собрать вещи и уехать так, чтобы никто не знал.
***
Конец августа. Я выбрала четверг.
Отец с Ниной Фёдоровной уезжали на какой-то деловой приём в соседний город — Нина говорила об этом целую неделю, выбирая платье и обсуждая с мужем, с кем из партнёров нужно переговорить. Настя собиралась к подруге Ленке на дачу — на всё воскресенье, с ночёвкой.
Дом будет пустовать с восьми утра и до позднего вечера.
Идеально.
Я проснулась в шесть, когда солнце только начинало подниматься над крышами соседних домов. За окном щебетали птицы, где-то вдалеке гудел первый трамвай. Город просыпался, не подозревая, что для меня это утро — последнее здесь.
Быстро приняла душ, оделась в самое удобное — джинсы, футболку, кроссовки. Волосы собрала в высокий хвост. Посмотрела на себя в зеркало — бледная, с тёмными кругами под глазами от недосыпа, но решительная.
Я спустилась на кухню. Нина Фёдоровна уже суетилась у плиты — жарила яичницу для отца. Увидев меня, она поджала губы.
— Доброе утро, — сказала я нарочито вежливо.
— Доброе, — процедила она в ответ.
Я налила себе кофе и села за стол. Через несколько минут спустился отец — в дорогом костюме, при галстуке, пахнущий дорогим одеколоном. Он кивнул мне, как чужой — коротко, без улыбки.
— Доброе утро.
— Доброе.
Мы завтракали в тишине. Нина что-то щебетала о планах на вечер, отец отвечал односложно, я молча пила кофе и смотрела в окно.
Последний завтрак в этом доме.
Когда они уехали, я подождала ещё полчаса, чтобы убедиться, что никто не вернулся за забытой вещью. Потом поднялась в комнату Насти.
Это было странное чувство — войти в её комнату одной. Обычно она всегда была здесь, сидела за своим столом с косметикой или болтала по телефону. Теперь комната опустела, и я могла рассмотреть её повнимательнее.
В шкафу, аккуратно развешанные на плечиках, висели мои вещи.
Бирюзовая блузка — мамина. Я сняла её с вешалки и прижала к лицу. От ткани пахло Настиными духами — приторными, сладкими. Я аккуратно сложила блузку.
Вот моя джинсовая юбка. Вот шёлковый платок, который мне подарила бабушка. Вот браслет — дешёвый, с деревянными бусинами, но я любила его за то, что купила на свою первую стипендию.
Я методично обходила комнату, забирая всё, что принадлежало мне. Заколки с туалетного столика. Расчёску. Флакончик с туалетной водой — почти пустой, но я не собиралась оставлять ей даже его. Книгу, которую я дала ей почитать полгода назад и которую она так и не вернула.
Когда я закончила с Настиной комнатой, пришла очередь моей собственной.
За те три недели, что я готовилась к отъезду, я много думала о том, что взять с собой. В Медвежий Бор, в фельдшерско-акушерский пункт, где мне предстоит жить и работать. Много не увезёшь — машина не резиновая. Но и оставлять здесь ничего нельзя.
Настя сказала по телефону: «Когда Алиска уедет — всё, что здесь есть, моё будет». И я позабочусь о том, чтобы ей ничего не досталось.
Ничего.
Я начала с одежды. Складывала вещи в большие сумки и пакеты, сортируя на ходу: это беру, это — на выброс, это — отдам в благотворительность. Да, я скорее разрежу свои платья на тряпки и выброшу в мусорный бак на заправке в трёхстах километрах от дома, чем позволю Насте носить их.
Книги. Много книг. Медицинские справочники, атласы, учебники. Художественная литература — любимые романы, которые мама читала мне в детстве. Я упаковала их в отдельную коробку.
Фотографии. Альбомы с детскими снимками — мама на море, папа — тогда ещё настоящий, любящий, — держит меня на руках. Наши совместные праздники до того, как всё изменилось. Я не могла оставить это здесь.
Документы бережно уложила в папку и положила в рюкзак, который всегда будет при мне. Диплом, свидетельство об аккредитации, направление на работу, паспорт, медицинская книжка, СНИЛС.
Ноутбук. Планшет. Зарядные устройства. Аптечка — моя личная, собранная за годы учёбы.
К обеду моя комната опустела.
Я стояла посреди неё и смотрела на голые стены. Только сейчас я заметила, какие они выцветшие — в тех местах, где раньше висели постеры и фотографии. На кровати остался только матрас, в шкафу — пустые вешалки.
Здесь больше ничто не говорило о том, что в этой комнате кто-то жил.
Я взяла тряпку и вытерла пыль на подоконнике. Потом пропылесосила пол. Потом протёрла зеркало. Сама не знаю зачем — наверное, просто не хотела, чтобы они говорили потом: «Алиса уехала и оставила грязь». Я хотела исчезнуть идеально. Так, чтобы мой отъезд был безупречен во всех отношениях.
Когда комната засверкала чистотой, я взяла лист бумаги и написала записку:
«Я уехала. Документы на машину, ключи от дома и все вещи, которые вы мне дарили, я оставляю. Мне от вас ничего не нужно. Алиса».
Я положила записку на кухонный стол, придавив её солонкой, чтобы не сдуло сквозняком.
Рядом легли ключи от дома и связка ключей от машины.
Нет. Я оставлю только ключи от дома. А машина — она моя. Отец сам подарил её мне. И я имею право ею распоряжаться.
Я перечитала записку и разорвала её.
Новая версия была короче:
«Я уехала. Не ищите. Алиса».
Этого достаточно. Они поймут.
Теперь оставалось погрузить вещи в машину.
Это заняло три ходки. Я таскала сумки и коробки, стараясь не шуметь, хотя в доме никого не было. Просто по привычке. Просто потому, что за годы жизни с Ниной Фёдоровной я привыкла быть незаметной, бесшумной, не привлекающей внимания.
Когда последняя коробка оказалась в багажнике, я вернулась в дом в последний раз.
Прошла по коридору, заглянула в гостиную, где мы когда-то смотрели фильмы всей семьёй — до того, как появилась Нина. Потом в кухню, где мама пекла свои фирменные блины по воскресеньям. Потом в отцовский кабинет — я не заходила туда уже несколько лет, с тех пор как он однажды сказал, чтобы я «не мешала работать».
Я остановилась у двери в комнату родителей. Бывшую комнату родителей. Ту, где раньше, по утрам, я слышала мамин смех и папин низкий голос. Где теперь жили чужие друг другу люди, притворявшиеся семьёй.
Входить я не стала.
Вместо этого я спустилась в прихожую, надела кроссовки и уже взялась за ручку входной двери, когда мой взгляд упал на полку с обувью.
Там стояли Настины туфли. Новые, лакированные, купленные отцом на прошлой неделе. Рядом — её босоножки, кеды, сапоги.
И пара моих балеток, которые она взяла месяц назад и не вернула.
Я наклонилась, подняла их — и швырнула в мусорное ведро у входа. Следом отправился старый журнал, который валялся на тумбочке. И ещё одна мелочь, которую я заметила — заколка с моей любимой бабочкой.
Всё, что было моим, я забрала. Всё, что не могла забрать, — уничтожила или выбросила.
Пусть теперь Настя носит только то, что ей купили. А то, что принадлежало мне, она больше никогда не наденет.
Я вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.
На секунду я задержалась, глядя на дом. Трёхэтажный особняк в элитном районе, с большими окнами и ухоженным садом. Дом, в котором я прожила большую часть своей жизни.
Теперь это был просто дом. Не мой.
Я села в машину, вставила ключ в зажигание. Двигатель заурчал ровно и мягко — отец знал толк в автомобилях, даже когда покупал дешёвые отечественные модели.
Навигатор показывал маршрут: пять тысяч четыреста километров до Малиновки. Почти трое суток в пути, если ехать без остановок.
Я выехала со двора, не оглядываясь.
Машина плавно катилась по знакомым улицам — мимо школы, где я училась, мимо парка, где когда-то гуляла с друзьями, мимо больницы, где проходила практику. Город детства, который стал чужим.
На выезде из города я остановилась на заправке. Залила полный бак, купила воды и бутербродов в дорогу. Проверила колеса, протёрла фары.
— Далеко едете? — спросила кассирша, пожилая женщина с добрым лицом.
— В Сибирь, — ответила я.
— Ого, — она присвистнула. — Надолго?
— Думаю навсегда.
Кассирша посмотрела на меня внимательнее, но ничего не сказала. Только пожелала счастливой дороги.
Я снова села за руль и выехала на трассу.
Город остался позади.
В зеркале заднего вида он уменьшался, сжимался в точку, пока не исчез совсем. Впереди лежала дорога — ровная серая лента, разрезающая поля и леса. И где-то там, за тысячами километров, меня ждала новая жизнь. Без предательства, без унижений, без фальшивых улыбок за завтраком.
Без Насти, которая считала, что может забрать всё, что мне дорого.
Без Андрея, который думал, что я — его собственность.
Без отца, для которого я стала чужим человеком.
Навигатор пересчитал маршрут и выдал новое время прибытия. Я нажала на газ, и машина понеслась вперёд, навстречу неизвестности.
Впереди была Сибирь. Медвежий Бор. И, может быть, что-то похожее на надежду.
2 глава.
Алиса.
Дорога оказалась длиннее, чем я предполагала.
Навигатор показывал две тысячи километров, и поначалу эта цифра казалась просто числом на экране — абстрактным, не имеющим отношения к реальности. Но когда за первые четыре часа я проехала всего триста километров, до меня начало доходить: это не путешествие. Это — исход.
Первая остановка случилась через шесть часов пути. Маленькая придорожная гостиница с кафе, где пахло жареной картошкой и дешёвым кофе. Я заказала ужин и села за столик у окна, глядя на свою машину, припаркованную на пустой стоянке.
Телефон завибрировал.
Я взглянула на экран — отец. Не «папа», как я записала его много лет назад, а именно «отец» — холодно, официально. Я сбросила звонок и выключила звук. Потом, подумав, зашла в настройки и заблокировала его номер.
Второй звонок — с незнакомого номера. Я ответила.
— Алиса, где ты?! — голос Насти звучал взволнованно, но я слышала за этим волнением что-то ещё. Любопытство? Азарт? — Папа с мамой с ума сходят! Что ты устроила?!
— Я уехала.
— Куда?! Надолго?!
Я помолчала, глядя на закатное небо за окном. Солнце садилось, окрашивая облака в розовый и золотой.
— Передай им, что я в порядке. И не звоните мне больше.
— Алиса, подожди! — заторопилась Настя. — А как же твои вещи? Ты же всё забрала! Там даже заколок не осталось, ты с ума сошла?
— Мои вещи — моё дело, — сказала я и добавила, не удержавшись: — Тебе же ничего не достанется, Настя. Как ты и планировала.
В трубке повисла тишина. Долгая, звенящая. А потом Настя заговорила совсем другим голосом — без притворства, злым, колючим:
— Ты совсем дура, Алиса. Куда ты денешься без денег, без поддержки? Да ты через месяц приползёшь обратно.
— Не приползу.
Я нажала «отбой» и заблокировала этот номер тоже.
Кофе остыл, но я всё равно выпила его до дна — горький, крепкий. Потом расплатилась, села в машину и поехала дальше.
В тот вечер я проехала ещё триста километров и остановилась на ночь в дешёвом мотеле у трассы. Комната была крошечной — кровать, тумбочка, телевизор, который не работал. Но мне было всё равно. Я рухнула на кровать, не раздеваясь, и провалилась в сон без сновидений.
На следующий день я проснулась в пять утра. За окном ещё стоял туман — густой, молочный, скрывающий очертания деревьев и соседних зданий. Я приняла ледяной душ (горячей воды в мотеле не было), перекусила бутербродами, купленными на заправке, и снова выехала на трассу.
Второй день пути был тяжелее.
Дорога стала хуже — ямы, трещины, участки с ремонтом, где приходилось тащиться со скоростью сорок километров в час. Мимо проносились фуры, обдавая мою маленькую машину волнами воздуха, и каждый раз я вцеплялась в руль, стараясь удержать её на полосе.
К обеду я пересекла границу Урала. Горы здесь были старые, сглаженные временем, покрытые густыми лесами. Дорога петляла между ними, то взбираясь вверх, то спускаясь в долины, и я чувствовала, как закладывает уши от перепадов высоты.
Я включила радио. Поймала какую-то местную станцию, где крутили старые песни — те самые, которые мама слушала на кухне, когда готовила ужин. «Не надо печалиться, вся жизнь впереди...»
Я выключила радио.
К вечеру второго дня я была уже в Сибири. Пейзаж изменился — поля сменились тайгой, бесконечной, тёмно-зелёной, уходящей за горизонт. Воздух стал другим — более сухим, прохладным, с каким-то особенным запахом хвои и смолы. Я опустила стекло и вдохнула полной грудью.
Здесь пахло свободой.
Третье утро застало меня на подъезде к Малиновке.
Я проснулась в машине — в какой-то момент ночью я поняла, что больше не могу вести, съехала на обочину и отключилась прямо на водительском сиденье. Тело затекло, шея болела, но настроение было странно приподнятым.
Я выбралась из машины и огляделась.
Вокруг была тайга. Настоящая, сибирская — сосны до неба, густой подлесок, тишина, которую нарушало только пение птиц. Воздух был прохладным, даже холодным — в конце мая здесь ещё чувствовалась близость недавней зимы.
Я сделала несколько глотков воды из бутылки, размяла плечи и снова села за руль.
Навигатор показывал, что до Малиновки осталось шестьдесят километров.
***
Посёлок появился неожиданно.
Трасса долго петляла между сопок, поросших густым лесом, а потом вдруг — раз, и деревья расступились, открывая широкую долину, по которой змеилась река. На берегу реки и стояла Малиновка.
Я ожидала увидеть захолустье. Честно говоря, я готовилась к худшему: покосившиеся избы, грязь на улицах, пьяные мужики на центральной площади. Так мне описывали сибирскую глубинку однокурсники, которые сами никогда там не были, но «слышали от знакомых».
Реальность оказалась иной.
Малиновка была посёлком городского типа — не деревней, не селом, а именно посёлком, с асфальтированными дорогами, аккуратными домами и даже светофорами на центральном перекрёстке. Когда я въехала на главную улицу, то невольно сбросила скорость, разглядывая окрестности.
Здесь кипела жизнь.
Вот супермаркет — не какой-нибудь сельский ларек с просроченными консервами, а настоящий, с яркой вывеской и парковкой перед входом. Вот аптека, банк, отделение почты. Дальше по улице — кафе с летней верандой, где сидели люди с чашками кофе, и пекарня, из которой доносился умопомрачительный запах свежей выпечки.
Я притормозила, вдохнула этот запах — и на секунду прикрыла глаза.
Свежий хлеб. Корица. Ваниль.
Прямо как в детстве, когда мы с мамой ходили в булочную за углом.
На центральной площади стояло здание администрации — двухэтажное, современное, с флагом на крыше. Рядом — небольшой парк с клумбами и скамейками, где мамы с колясками обсуждали последние новости. Чуть дальше виднелось здание школы — трёхэтажное, с новыми пластиковыми окнами и спортивной площадкой.
Я проехала дальше. На соседней улице обнаружился детский сад — яркий, с рисунками на стенах и детскими голосами, доносящимися с площадки. А ещё дальше — целый микрорайон новых домов: двухэтажные коттеджи с гаражами и палисадниками.
Это не было похоже на «умирающую деревню». Это был живой, развивающийся посёлок.
Я остановилась у обочины и достала телефон. Сигнал был — слабый, но был. Я открыла карту и нашла адрес районной больницы. Она находилась на окраине — трёхэтажное здание из белого кирпича, построенное явно не вчера, но выглядевшее ухоженным.
Через десять минут я уже парковалась перед входом.
Внутри пахло медициной — тем самым запахом антисептиков и лекарств, который для меня был привычнее запаха духов. Светлый коридор, чисто вымытый пол, информационные стенды на стенах. За стойкой регистрации сидела женщина в белом халате и что-то печатала на клавиатуре.
— Здравствуйте, — сказала я, подходя. — Я Алиса Никитина, новый фельдшер. Мне нужен заведующий.
Женщина подняла голову, оглядела меня с любопытством — видимо, новые люди здесь были редкостью — и кивнула:
— Пётр Ильич у себя. Второй этаж, кабинет двенадцать. Он вас ждёт.
— Ждёт? — удивилась я.
— Ну да, — женщина улыбнулась. — Ему из отдела кадров сообщили, что вы едете. Он уже неделю спрашивает, не приехала ли новая фельдшерица.
Я поднялась на второй этаж. Кабинет двенадцать оказался в конце коридора — дверь была приоткрыта, и изнутри доносился низкий мужской голос, говоривший с кем-то по телефону.
Я постучала.
— Войдите!
Пётр Ильич оказался невысоким, коренастым мужчиной лет пятидесяти пяти, с седеющей бородой и умными, внимательными глазами за стёклами очков. Когда я вошла, он как раз положил трубку и поднялся мне навстречу.
— Никитина? — уточнил он, протягивая руку.
— Да. Алиса Романовна.
— Пётр Ильич, заведующий Малиновской районной больницей. Рад познакомиться.
Рукопожатие у него было крепким, сухим, как у всех врачей, привыкших мыть руки по сто раз в день. Он жестом пригласил меня сесть, а сам опустился в своё кресло — старенькое, скрипучее, обитое потрескавшейся кожей.
— Ну-с, — он сцепил пальцы и посмотрел на меня поверх очков. — Добрались нормально?
— Да. Трое суток в пути, но в целом нормально.
— На своей машине?
— Да.
— Смело, — Пётр Ильич одобрительно кивнул. — Не каждый решится через полстраны на легковушке. Характер чувствуется. Это хорошо. Здесь без характера нельзя.
Я почувствовала себя немного скованно. Меня оценивали, и я это понимала.
— Давайте сразу к делу, — он подвинул ко мне папку, лежавшую на столе. — Ваши документы я уже посмотрел. Красный диплом, отличные оценки на аккредитации, рекомендации от преподавателей. Впечатляет. Скажите честно, Никитина: что вас заставило выбрать именно наш район?
Я помедлила, подбирая слова.
— Мне нужно было уехать. Далеко.
Пётр Ильич смотрел на меня несколько секунд, а потом неожиданно усмехнулся:
— Честный ответ. Уже за это уважаю. Большинство присылают сюда, а не едут сами. Вы, пожалуй, первый доброволец за последние пять лет.
— Правда?
— Правда. Остальные — по распределению, отрабатывают обязательный срок и сразу назад, в город. А вы... — он сделал паузу, разглядывая меня. — Вы, похоже, всерьёз.
— Всерьёз, — подтвердила я.
— Тогда расскажу, что вас ждёт, — Пётр Ильич откинулся на спинку кресла. — Ваше место работы — фельдшерско-акушерский пункт в деревне Медвежий Бор. Это примерно сорок километров от Малиновки. Дорога не самая лучшая — гравийка, после дождей размывает, зимой заметает так, что не проехать. Техника есть: трактор, УАЗ — «буханка», знаете такую? — на случай бездорожья. Но лучше иметь свой транспорт.
— У меня машина.
— Знаю. Но учтите, легковушка не везде пройдёт. Придётся привыкать.
Он подвинул ко мне карту района и ткнул пальцем в точку на ней.
— Вот здесь Медвежий Бор. Население — около трёхсот человек. Летом больше, приезжают дачники, родственники. В деревне есть ферма, большая, молочная — основное предприятие. И лесопилка Громова. Слышали о такой?
— Нет.
— Узнаете, — Пётр Ильич усмехнулся в бороду, но комментировать не стал. — ФАП новый, построили два года назад по федеральной программе. Оборудование современное, есть кардиограф, дефибриллятор, набор для экстренной помощи. Лекарства поступают регулярно. В общем, условия хорошие.
— А жильё? — спросила я.
— Жильё тоже новое. Бревенчатый дом, прямо рядом с ФАПом. С удобствами — канализация, водопровод, каменная печь. До вас там никто не жил, так что вы первая хозяйка. Дом небольшой, но для одного человека — самое то. Там ещё мансарда есть, можно под кладовку использовать или под гостевую комнату.
Я слушала и не верила своим ушам. Дом? Новый? С удобствами? В моём воображении рисовалась покосившаяся избушка с удобствами на улице, печка-буржуйка и мыши в подполе.
— Пётр Ильич, — осторожно сказала я, — это правда так хорошо? Мне казалось, что деревенские ФАПы — это...
— Развалюхи с печным отоплением и ржавыми инструментами? — он рассмеялся. — Ну, где-то так и есть. Но нам повезло. Район развивается, предприятия работают, налоги платят. Плюс федеральные программы. Малиновский район не бедствует.
Он помолчал, потом добавил:
— Но это не значит, что будет легко. Работа в сельском ФАПе — это не поликлиника. Вы здесь будете и терапевтом, и хирургом, и акушером, и педиатром. Приём пациентов, выезды на дом, экстренные случаи. Иногда придётся принимать решения, от которых зависит жизнь человека, и помощи ждать неоткуда — скорая из Малиновки едет сорок минут, и это в лучшем случае. Справитесь?
Я встретила его взгляд прямо.
— Справлюсь.
— Хорошо, — Пётр Ильич кивнул. — Тогда предлагаю съездить в Медвежий Бор прямо сейчас. Посмотрите ФАП, дом, определитесь, что нужно докупить. А завтра-послезавтра — к работе. Первый месяц будете работать с куратором: у нас есть опытный фельдшер, Иван Степанович, он вас введёт в курс дела. А потом уже сами.

