
Полная версия:
Дровосек для Фельдшера
— Я готова.
— Вот и славно. Пойдёмте, подгоню УАЗ — на вашей легковушке туда не проехать, гравийку вчера дождём размыло. Заодно посмотрите, на чём придётся работать.
***
УАЗ оказался именно таким, каким я его себе представляла — зелёный, угловатый, с брезентовым верхом и вечной грязью на колёсах. В салоне пахло бензином и старым дерматином. Пётр Ильич ловко забрался за руль, я села рядом.
— Ремень пристегните, — сказал он, поворачивая ключ зажигания. Двигатель затарахтел, как трактор. — Дорога та ещё.
Мы выехали из Малиновки и почти сразу свернули на гравийку. Асфальт закончился, началась та самая «дорога», о которой меня предупреждали: щебёнка, ямы, лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя. УАЗ трясся и подпрыгивал на ухабах, но упрямо полз вперёд.
— Лучше, чем зимой, — философски заметил Пётр Ильич. — Зимой здесь сугробы в человеческий рост. Иной раз только на тракторе и пробиться можно.
Я смотрела в окно. Вокруг расстилалась тайга — бесконечная, величественная, равнодушная. Сосны, ели, изредка — берёзовые рощицы. Небо над головой было пронзительно-синим, и где-то высоко-высоко парила птица — может быть, орёл, а может, ястреб.
— Красиво, — сказала я тихо.
— Красиво, — согласился Пётр Ильич. — Я здесь тридцать лет живу, а всё не налюбуюсь. Знаете, Никитина, многие приезжают и уезжают. Месяц, два, полгода — и обратно, в цивилизацию. А те, кто остаётся... — он помолчал, — те понимают, что цивилизация — это не торговые центры и не рестораны. Это вот это.
Он кивнул на тайгу за окном.
Я промолчала, но внутри что-то согласно отозвалось. Я не знала, останусь ли здесь надолго. Но впервые за долгое время я чувствовала, что дышу полной грудью.
Минут через сорок впереди показались первые признаки жилья — столбы линии электропередач, покосившийся забор, чья-то крыша среди деревьев.
— Почти приехали, — сказал Пётр Ильич.
Дорога вильнула, обогнула небольшой холм — и перед нами открылась деревня.
Медвежий Бор.
***
Первое, что бросилось в глаза — деревня не выглядела умирающей.
Я ожидала увидеть покосившиеся избы, заброшенные дворы, тишину и запустение. Но Медвежий Бор оказался совсем другим. Дома стояли крепкие, в основном деревянные, но попадались и кирпичные, и даже один или два обшитые сайдингом, с пластиковыми окнами. У многих дворов стояли машины — в основном отечественные, но были и пара иномарок.
Главная улица — широкая, хоть и без асфальта, — вела к центру деревни, где виднелось двухэтажное здание школы. Рядом — детский сад, маленький, но ухоженный, с ярко раскрашенными качелями и песочницей. Чуть дальше — магазин с вывеской «Продукты» и ещё один, поменьше, с надписью «Хозтовары».
— У вас тут и школа есть? — удивилась я.
— А как же, — Пётр Ильич с гордостью кивнул. — И садик. Дети — это главное. Если есть дети, значит, деревня живёт. У нас тут и молодая семья учителей недавно приехала, и на ферме много молодых работает. Лесопилка Громова тоже даёт рабочие места.
Мы проехали мимо фермы — большого комплекса с коровниками, силосными башнями и тракторами во дворе. Пахло навозом и свежим сеном — запах был не противным, а каким-то... настоящим. Деревенским. Таким, какой я помнила из детства, когда мы с родителями ездили к бабушке в деревню.
За фермой, на окраине, виднелись корпуса лесопилки — высокие ангары из профнастила, штабеля брёвен, грузовики с лесом. В воздухе висел ровный, ритмичный гул пилорамы.
— Предприятие Громова, — пояснил Пётр Ильич. — Константин Андреевич — фигура здесь известная. Строгий, но дело знает.
Я рассеянно кивнула, не особо вслушиваясь. Мысли были заняты другим: вот он, Медвежий Бор. Место, где мне предстоит жить и работать.
Дорога свернула к окраине, и вскоре УАЗ остановился перед невысоким забором из свежеструганых досок.
— Приехали, — сказал Пётр Ильич.
Я выбралась из машины и замерла.
Передо мной стоял дом.
Настоящий бревенчатый дом — как с картинки, как из русской сказки. Сложенный из толстых, золотистых брёвен, с высокой крышей, крытой металлочерепицей, и резными наличниками на окнах. Окна были со ставнями — тёмно-зелёными, с коваными петлями. Крыльцо — широкое, с перилами и небольшим навесом.
Рядом с домом возвышалась пристройка — видимо, баня или сарай. И, что особенно поразило, я заметила трубы канализации, уходящие в землю, и аккуратный септик в углу участка.
— Нравится? — спросил Пётр Ильич, явно довольный произведённым эффектом.
— Это... это здесь? — выдавила я. — Я думала...
— Что будет изба-развалюха с печкой-буржуйкой? — он усмехнулся. — Я же говорил, у нас не бедствуют. Дом новый, построили вместе с ФАПом по той же программе. Строили на совесть — сами будете жить. Пойдёмте, посмотрите внутри.
Мы поднялись на крыльцо, и Пётр Ильич достал ключ. Дверь открылась легко, без скрипа — и я вошла внутрь.
В доме был один большой зал, совмещавший гостиную и кухню. Пол — деревянный, из широких досок, покрытых лаком. Стены — всё те же золотистые брёвна. Окна — большие, пропускающие много света. У дальней стены стояла каменная печь — настоящая, с лежанкой и чугунной дверцей.
— Печка каменная, — прокомментировал Пётр Ильич. — Сложена по старинке, но с современной заслонкой. Держит тепло сутки. Зимой при минус сорока — самое то. И лежанка тёплая, на ней спать — одно удовольствие.
Я прошлась по залу. Кухонный угол был оборудован новой плитой, работающей от газового баллона, и небольшой мойкой из нержавейки. В углу стоял холодильник — не новый, но в рабочем состоянии.
— А это что? — я указала на дверь в углу.
— А это санузел. Смотрите.
Я открыла дверь и не поверила своим глазам. В небольшой, но чистой комнатке размещались унитаз, раковина и душевая кабина. Настоящая, современная душевая кабина. И всё это было подключено — я проверила кран, из него потекла вода.
— Горячая вода от бойлера, — пояснил Пётр Ильич. — Летом можно греть от солнца, поставили панели на крыше. А зимой — электричество.
— У вас тут... у вас тут канализация, — медленно проговорила я, всё ещё не веря. — В деревне. Канализация.
— А вы что думали, мы тут в проруби моемся? — Пётр Ильич рассмеялся. — Двадцать первый век на дворе, Никитина. У нас тут и интернет есть, между прочим. Не очень быстрый, но для работы хватает. Телевизор вон, — он кивнул на полку в углу зала, где стоял небольшой телевизор с приставкой.
— Но я думала... — я запнулась. — Я готовилась к худшему.
— К худшему всегда полезно готовиться, — философски заметил Пётр Ильич. — Но иногда жизнь оказывается лучше ожиданий. Пойдёмте дальше.
Он указал на лестницу в углу. Я поднялась на мансарду — и снова была приятно удивлена. Это было просторное помещение с покатым потолком и большим окном в торце. Мансарда была пуста, но здесь можно было устроить спальню, или кабинет, или место для отдыха.
— Тут можно сделать спальню, — сказала я вслух, оглядываясь. — А внизу — гостиную.
— Вот именно, — согласился Пётр Ильич. — Места много. Для одного человека — с запасом.
Мы спустились вниз. Я снова обвела взглядом зал — и вдруг заметила то, что упустила в первый раз. На подоконнике стояла банка с засушенными полевыми цветами. На столе лежала новая скатерть — простая, в синюю клетку. На полке — несколько книг, оставленных, видимо, специально для меня.
— Это вы? — спросила я, показывая на скатерть.
Пётр Ильич смущённо кашлянул:
— Жена моя, Антонина Сергеевна. Она у меня — душа компании. Узнала, что новая фельдшерица приезжает, и решила «обжить» немного. Вы уж простите, если что не так...
— Всё так, — перебила я и, к своему удивлению, почувствовала, как к горлу подступает ком. — Всё... очень хорошо. Спасибо.
Пётр Ильич кивнул и деликатно отвернулся, делая вид, что рассматривает печку. А я стояла и смотрела на эту скатерть в синюю клетку, на эти сухие цветы, на книги на полке — и чувствовала, как внутри что-то медленно, осторожно оттаивает.
Меня здесь ждали.
Обо мне позаботились, хотя ещё даже не знали меня. Какая-то женщина, которую я никогда не видела, постелила скатерть на стол и поставила цветы на подоконник, чтобы мне было уютно.
Впервые за много лет я почувствовала, что где-то может быть дом.
***
Фельдшерско-акушерский пункт находился буквально в трёх минутах ходьбы от дома — через дорогу и чуть правее. Это было небольшое, но современное здание из кирпича, с яркой вывеской и пандусом для колясок у входа.
Пётр Ильич открыл дверь и пропустил меня вперёд.
Внутри было светло и пахло свежим ремонтом. Маленький, но аккуратный холл с парой стульев для ожидающих, стойка регистрации — правда, без регистратора, потому что здесь фельдшер и регистратор в одном лице. Дальше — смотровой кабинет.
Я вошла внутрь и почувствовала, как сердце забилось быстрее. Здесь было всё, о чём может мечтать фельдшер: кушетка для пациентов, шкаф с медикаментами, кардиограф, дефибриллятор, портативный УЗИ-аппарат, тонометр, глюкометр. В углу — стерилизатор, рядом — умывальник с антисептиком. Всё новое, блестящее, упакованное.
— Боже мой, — прошептала я.
— Хорошо, правда? — Пётр Ильич явно гордился. — Оборудование закупали по федеральной программе два года назад. Всё работает — я лично проверял. Расходников хватит на первое время, потом придется забирать.
Я прошлась по кабинету, касаясь пальцами приборов. Кардиограф — такая же модель, на какой я училась в колледже. Дефибриллятор — автоматический, с голосовыми подсказками. УЗИ — портативный, но с хорошим разрешением.
— Здесь есть даже гинекологическое кресло, — заметила я, заглянув за ширму.
— А как же. Вы же фельдшер-акушер, в том числе. Роды, женские консультации — это ваша обязанность.
Я кивнула, всё ещё переваривая увиденное. В соседнем помещении обнаружилась процедурная — с кушеткой для капельниц, штативом и полным набором инструментов. В подсобке — холодильник для вакцин, запасы бинтов, перчаток, масок. В углу стоял небольшой письменный стол и компьютер.
— Здесь будете вести документацию, — пояснил Пётр Ильич. — Компьютер подключён к интернету, есть доступ к областной базе. Если что-то серьёзное — всегда можете связаться с нашей больницей или даже с областными специалистами по телемедицине.
Я стояла посреди этого маленького, но такого хорошо оборудованного медпункта, и чувствовала себя... странно. Словно попала в параллельную реальность, где в российской глубинке есть всё для нормальной работы.
— Я ожидала совсем другого, — честно призналась я.
— Я уже понял, — Пётр Ильич улыбнулся в бороду. — У вас было такое лицо, когда вы дом увидели... Кстати, насчёт дома. Вы заметили ставни на окнах?
— Да. Зачем они? Для красоты?
— Ну, не совсем, — он подошёл к окну ФАПа и указал на ставни на моём доме через дорогу. — Ставни в Сибири — это не украшение. Во-первых, зимой они защищают окна от ветра. У нас такие метели бывают — не дай бог. Во-вторых, от медведей.
— От медведей? — я чуть не поперхнулась.
— А вы думали, почему деревня называется Медвежий Бор? — Пётр Ильич усмехнулся. — Они сюда захаживают иногда, особенно осенью, когда голодные. В дома не лезут, но если окна открыты и свет горит — могут заинтересоваться. Так что ставни — вещь практическая. На ночь закрывайте обязательно.
Я медленно кивнула. Медведи. Ну да. Медвежий Бор.
— Ещё вопросы? — спросил Пётр Ильич.
— Когда я могу приступить к работе?
— А когда хотите?
Я задумалась. Осмотрелась ещё раз — дом, ФАП, окрестности.
— Мне нужно обустроиться, — сказала я. — Купить продукты, какие-то мелочи для дома. Вы говорили, что нужно затариться всем необходимым на первое время.
— Ну да. Магазин у вас тут один, и ассортимент там небогатый. Молоко, яйца, хлеб — это местное, свежее, дешёвое. А вот всё остальное лучше привезти из Малиновки. Если не хотите потом каждую неделю мотаться.
— Тогда так, — решила я. — Сейчас я вернусь в Малиновку, переночую там, а завтра с утра закуплю всё необходимое и приеду сюда. Дня два на обустройство — и могу начинать.
— Отлично, — Пётр Ильич кивнул. — Значит, через три дня приступаете. Я предупрежу Ивана Степаныча, вашего куратора. Он будет с вами первый месяц — покажет, что и как, расскажет о пациентах, объяснит местную специфику.
— Местную специфику?
— Ну, — заведующий немного замялся, — у каждого пациента свои особенности. Кто-то любит поговорить, кто-то скрывает симптомы, кто-то лечится травами и только в крайнем случае идёт к врачу. Степаныч всех знает, он здесь тридцать лет работает. С ним вам будет проще.
Я кивнула, хотя внутри чувствовала лёгкое волнение. Тридцать лет — это большой срок. Что, если Иван Степанович окажется старым брюзгой, который не примет молодую фельдшерицу? Что, если пациенты не будут мне доверять? Что, если я не справлюсь?
— Не дрейфьте, Никитина, — Пётр Ильич словно прочитал мои мысли. — Справитесь. Вы не первая и не последняя. А теперь — поехали обратно, пока не стемнело. Дорогу вы уже видели, лучше проезжать её засветло.
***
Обратная дорога прошла быстрее — может быть, потому что я уже знала, куда еду, а может, потому что голова была занята планами.
Я достала телефон и начала составлять список необходимого. В Малиновке, судя по тому, что я видела, можно купить почти всё. Но нужно было продумать каждую мелочь, чтобы потом не возвращаться.
«Продукты, — писала я. — Мука, сахар, соль, крупы, макароны, масло растительное, консервы, чай, кофе. Молоко, яйца, мясо — по приезду на месте. Овощи, фрукты».
«Хозтовары: стиральный порошок, мыло, шампунь, чистящие средства, губки, тряпки. Лампочки запасные. Батарейки. Свечи — на случай отключения электричества. Фонарь».
«Для дома: постельное бельё — минимум два комплекта. Полотенца. Посуда — тарелки, кружки, ложки, вилки, кастрюля, сковорода, чайник. Тазы, вёдра».
Список рос и рос. В какой-то момент я поняла, что он уже занимает три экрана, а я всё ещё не дошла до самого важного.
«Одежда тёплая — зима близко.Валенки, пуховик, шапка, варежки. Термобельё».
«Спички. Топор. Лопата».
Я остановилась и перечитала последние пункты. Топор. Лопата. Господи, куда я еду? Но потом вспомнила слова Петра Ильича о сугробах в человеческий рост — и продолжила список.
«Цепь противоскольжения на колёса».
«Лыжи?»
На этом месте я засмеялась. Я представила себя — на лыжах, с медицинским чемоданчиком за спиной, бегущую через заснеженный лес к пациенту. Картина была до того нелепой и в то же время... правильной, что я снова улыбнулась.
— Что, Никитина, план уже составляете? — спросил Пётр Ильич, покосившись на меня.
— Да. Список покупок.
— Дело хорошее. В Малиновке есть хозяйственный магазин, «Всё для дома» называется. И супермаркет, и даже магазин одежды. Затаритесь под завязку.
Оставшуюся дорогу мы ехали молча. Я смотрела в окно на проплывающие мимо леса и думала о том, какой будет моя жизнь здесь. Я не строила иллюзий — будет трудно. Будет холодно зимой, одиноко по вечерам, страшно в экстренных случаях. Но это всё равно будет моя жизнь. Не та, которую пытались выстроить за меня отец, мачеха и Настя. Не та, в которой Андрей считал себя вправе распоряжаться мной.
Моя собственная.
Когда мы въехали в Малиновку, уже смеркалось. Пётр Ильич подбросил меня до гостиницы при больнице — небольшого двухэтажного здания, где останавливались приезжие специалисты.
— Располагайтесь, — сказал он, протягивая мне ключ. — Завтра в любое время зайдите в бухгалтерию, оформите документы на подъёмные. И насчёт закупок — если нужна будет помощь, скажите, кого-нибудь пришлю.
— Спасибо, Пётр Ильич.
— Не за что. Добро пожаловать в Малиновский район, Алиса Романовна.
Он уехал, а я осталась стоять на крыльце гостиницы, глядя, как габаритные огни УАЗа исчезают в сумерках. Воздух был прохладным и чистым, полным запахов хвои и речной воды. Где-то вдалеке лаяла собака. С реки доносился плеск — может быть, рыба играла, а может, просто течение.
Я глубоко вдохнула.
— Ну вот, — сказала я сама себе. — Ты на месте, Алиса.
В ту ночь я уснула быстро — сказались трое суток дороги и бесконечные переживания последних недель. Мне снилась тайга. Огромная, безмолвная, полная тайн. И где-то в глубине её, среди высоких сосен, стоял бревенчатый дом с зелёными ставнями.
Мой дом.
3 глава.
Алиса.
Следующие два дня пролетели как одно мгновение.
Я закупилась в Малиновке основательно — так, словно собиралась пережидать зиму в осаждённой крепости. Супермаркет «Малиновский» оказался на удивление приличным: я набрала круп, макарон, сахара, муки, соли и прочей бакалеи на несколько месяцев вперёд. В хозяйственном магазине приобрела всё, что значилось в моём списке, и даже сверх того — от мотка верёвки до керосиновой лампы, которую продавщица, пожилая женщина с добрыми глазами, посоветовала взять обязательно.
— Электричество-то у вас в Медвежьем Бору хорошее, — сказала она, пробивая покупки. — Но зимой бураны бывают, провода рвёт. Бывает, по два-три дня без света сидят. А с керосинкой-то оно спокойнее.
Я поблагодарила и взяла лампу, а заодно и канистру керосина.
К вечеру пятницы моя машина была забита под завязку. Я прощалась с Малиновкой до следующего раза — когда он будет, неизвестно.
Дорога до Медвежьего Бора в этот раз показалась короче. Может, потому что я была за рулём своей машины, а не тряслась в УАЗе. А может, потому что теперь я ехала не в неизвестность, а в собственный дом.
Дом встретил меня тишиной и запахом свежего дерева.
Я разгружала машину до самого вечера. Коробки и сумки занимали весь пол в зале, но я не торопилась раскладывать вещи — сначала хотелось расставить всё по-своему. Постельное бельё отправилось на мансарду, где я решила устроить спальню. Посуда заняла место на кухонных полках. Книги я расставила на стеллаже, который нашёлся в пристройке — видимо, его тоже оставили специально для меня.
Каменная печь оказалась настоящим произведением искусства. Я рассмотрела её внимательнее: сложена из серого камня, с широкой лежанкой наверху и вместительной топкой. Рядом, в специальной нише, лежали дрова — сухие, берёзовые, аккуратно наколотые. Кто-то позаботился и об этом.
К ночи я настолько вымоталась, что просто рухнула на кровать на мансарде, даже не расправив толком постель. За окном стрекотали сверчки, и этот звук был таким мирным, таким далёким от шума большого города, что я уснула за считанные минуты.
Суббота ушла на обустройство.
Я перемыла все полы, протёрла окна, разложила вещи по местам. На подоконник поставила горшок с геранью, купленный в Малиновке, — пусть будет что-то живое, кроме меня. На стол постелила скатерть в синюю клетку, ту самую, что оставила жена Петра Ильича. На стены повесила несколько фотографий — мама, я в детстве, наш старый дом.
Настиных фотографий не было. Отцовских — тоже. Я не взяла их с собой.
К вечеру субботы дом стал по-настоящему моим. Я сидела на крыльце, пила чай из новой кружки и смотрела, как солнце садится за тайгой. В деревне было тихо — только где-то вдалеке мычали коровы на ферме да ритмично гудела лесопилка.
— Ничего, — сказала я себе. — Справимся.
***
Понедельник начался рано.
Я проснулась в шесть, когда солнце только-только показалось над горизонтом. Приняла душ — горячая вода была, бойлер работал исправно, — оделась в свежевыглаженный белый халат, который аккуратно висел на спинке стула. Позавтракала овсянкой с чаем.
В семь сорок пять я уже стояла у дверей ФАПа, сжимая в руках ключ, который выдал мне Пётр Ильич.
В восемь должна была начаться моя первая смена.
Ровно в восемь я открыла дверь. ФАП встретил меня тишиной и запахом антисептиков. Я включила свет, прошлась по кабинетам, проверила оборудование. Всё было на месте, всё работало. Я включила компьютер, открыла программу для ведения документации. Пока пациентов не было, нужно разобраться с интерфейсом.
В половине девятого за дверью послышались шаги.
Я поднялась, поправила халат и приготовилась встречать первого пациента. Но дверь открылась, и на пороге возник вовсе не пациент.
Это был мужчина лет шестидесяти, невысокий, но крепкий, с обветренным лицом и добрыми голубыми глазами. Одет он был не в белый халат, а в простую рубашку и брюки, но в руках держал медицинский чемоданчик. На голове — слегка помятая фетровая шляпа, которую он снял, едва переступив порог.
— Никитина? — спросил он, и голос его оказался на удивление мягким, с лёгкой хрипотцой.
— Да. Алиса Романовна. А вы...
— Иван Степанович, — он шагнул вперёд и протянул руку. — Ваш куратор. Ну, или наставник, как сейчас модно говорить. Пётр Ильич меня предупредил. Сказал — молодая, толковая, красный диплом. Редкая птица в наших краях.
Я пожала ему руку. Ладонь была сухой и тёплой, как у всех пожилых врачей.
— Присаживайтесь, — я указала на стул. — Чаю?
— Не откажусь, — он улыбнулся, и улыбка эта преобразила его лицо, сделав почти мальчишеским. — У вас тут, я смотрю, уже всё обустроено?
— Да, я в субботу и воскресенье разбиралась, — я включила чайник. — ФАП замечательный. Честно говоря, я ожидала худшего.
— Все ожидают худшего, — философски заметил Иван Степанович. — А приезжают — и удивляются. Вы уж простите, Алиса Романовна, но обычно такие, как вы, больше трёх месяцев не выдерживают.
— Такие, как я?
— Молодые. Городские. С красными дипломами, — он посмотрел на меня внимательно, но без осуждения. — Я тридцать лет здесь работаю. Повидал всяких. Приезжают, глаза горят, хотят помогать людям. А потом — раз, и сдулись. Зима, холод, оторванность, тяжёлые пациенты. И через три месяца — заявление об увольнении.
Я промолчала. Чайник закипел, я разлила кипяток по кружкам.
— Но вы не обижайтесь, — продолжал Иван Степанович, принимая кружку. — Я не к тому, что вы такая же. Может, и нет. Просто предупреждаю: здесь нелегко. Здесь нужнобыть сильной. Очень сильной.
— Я справлюсь, — сказала я, и это прозвучало твёрже, чем я ожидала.
Иван Степанович посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг кивнул — как будто что-то для себя решил.
— Ну-ну, — сказал он. — Тогда давайте приступим. Расскажу, что и как.
***
Следующие два часа Иван Степанович посвятил тому, что вводил меня в курс дела.
Мы обошли весь ФАП, и он показал мне то, что я уже видела, но теперь — с комментариями практика, а не заведующего.
— Кардиограф — хорошая машина, но плёнку берегите, — говорил он. — Запас небольшой, а новую заказывать — пока довезут... Так что снимайте только когда действительно нужно. То же с глюкометром — тест-полоски экономить.
— А лекарства? — спросила я.
— Лекарства приходят из района раз в месяц. Список общий, но я обычно добавляю то, что нужно конкретным пациентам. У нас тут диабетики есть, гипертоники, сердечники. Запасы держу всегда. И вот ещё что, — он открыл шкаф и показал мне несколько ампул. — Налоксон. Здесь бывает, что мужики пьют всякую дрянь. Передозировка опиатами — редкость, но случается. Должны быть готовы.
Я запоминала каждое слово. Это была не теория из учебников — это была практика, живая и настоящая.
Потом Иван Степанович достал потрёпанную тетрадь в клетку.
— Здесь список всех пациентов. Всего двести восемьдесят четыре человека. Дети, взрослые, старики. Хроники отмечены красным. Аллергики — синим. Беременные — зелёным. Я веду его от руки, компьютер не очень жалую, но вы можете перенести в электронный вид.
Я пролистала тетрадь. Почерк у Ивана Степановича был аккуратный, почти каллиграфический. Против каждой фамилии — дата рождения, адрес, диагноз, назначения, даты последних приёмов.
— Здесь вся история, — тихо сказала я.
— Здесь вся жизнь, — поправил он. — Тридцать лет жизни. Я каждого из них знаю с детства. Многих — с рождения. Принимал роды у их матерей, лечил их от кори, штопал им коленки. А теперь они ко мне своих детей приводят.
Он замолчал, и я увидела в его глазах что-то тёплое, почти отцовское.
— Вы для них — не просто фельдшер, Алиса Романовна, — сказал он тихо. — Вы для них — врач, священник и психолог в одном лице. Они будут приходить к вам не только за таблетками. Они будут приходить, когда им страшно, когда одиноко, когда нужно выплакаться. Вы должны быть к этому готовы.
— Я понимаю.
— Хорошо. Тогда продолжим.
Мы ещё долго сидели над тетрадью — Иван Степанович рассказывал о самых сложных пациентах, о тех, кто требует особого внимания, о тех, кто скрывает симптомы, и о тех, кто, наоборот, паникует из-за любого чиха. Я записывала, запоминала, задавала вопросы.
К полудню в дверь постучали — пришла первая пациентка. Пожилая женщина с высоким давлением. Иван Степанович отошёл в сторону, давая мне вести приём самостоятельно.

