
Полная версия:
Дровосек для Фельдшера

1 глава.
Алиса.
Я не собиралась подслушивать.
Это вышло случайно — так всегда говорят, когда хотят оправдаться перед самими собой. Но в тот день я действительно не планировала стоять под дверью Настиной комнаты и слушать, о чем она говорит по телефону со своей подругой Ленкой. Просто шла мимо, и дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы я расслышала собственное имя.
— ...Алиска думает, что Андрей в неё влюблён, — голос Насти звучал насмешливо, с той особой интонацией, которую она никогда не использовала при мне. — Такая дура, честное слово. Ходит, нос задирает. А он мне сам говорил, что она просто временный вариант, пока я не созрею.
Я замерла. Рука, которой я только что поправляла волосы, застыла в воздухе.
— Нет, ну серьёзно, Лен, — продолжала Настя, и я слышала, как она ходит по комнате, скрип половиц под её ногами. — Ты бы видела, как он на меня смотрит на семейных ужинах. А она не замечает. Она вообще ничего не замечает, кроме своих учебников и этой дурацкой медицинской практики. Ей двадцать два, а она как бабка. Единственное, что в ней есть хорошего — это шмотки.
Я медленно опустила руку. Сердце стучало где-то в горле — гулко, тяжело, больно.
— Конечно, я хочу его отбить, — Настя рассмеялась, и смех этот был чужим, колючим. — Андрей — он же красавчик, перспективный, у него отец в администрации работает. А что Алиска? Фельдшер в каком-нибудь захолустье, большего не добьётся. Я только жду, когда она съедет. Мама говорит, ещё немного, и папа сам её выставит. А когда Алиска уедет — всё, что здесь есть, моё будет. И комната её, и шмотки, и даже машина эта дурацкая. Представляешь?
Я стояла и не могла пошевелиться.
В висках стучало. Перед глазами всё плыло — коридор, обои в цветочек, которые выбирала ещё мама, фотографии на стенах. На одной из них я с отцом, мне лет десять, он держит меня на плечах, и мы оба смеёмся. Настоящий смех, не тот, фальшивый, которым он теперь улыбается Нине Фёдоровне.
— Ой, Лен, не смеши, — донеслось из-за двери. — Какая она мне сестра? Она мне никто. Папина дочка от первой жены, которая уже пять лет как кормит червей на кладбище. А я — законная дочь, между прочим. И вообще, знаешь, я думаю, что Алиска не такая уж и святая, как прикидывается. Андрей говорил, она холодная. Ну, ты понимаешь, о чём я. А он мужчина горячий, ему нужно...
Я не стала слушать дальше.
Ноги сами понесли меня прочь — сначала по коридору, потом вниз по лестнице, на первый этаж. Я не бежала, нет. Я шла ровным, размеренным шагом, как будто ничего не случилось. Как будто я не расслышала. Как будто сердце не разрывалось в груди на мелкие осколки.
На кухне никого не было. Я прислонилась к столешнице, вцепилась пальцами в холодный камень и попыталась отдышаться. В горле стоял ком, который я отказывалась проглатывать. Слёзы жгли глаза, но я запретила им течь.
Нет. Не сейчас. Не из-за неё.
Настя знала, что я дома. Она знала. Она нарочно оставила дверь приоткрытой — теперь я понимала это с кристальной ясностью. Хотела, чтобы я услышала. Чтобы знала своё место.
И я знала.
Знала уже давно, если честно. Просто не хотела себе признаваться.
Я открыла холодильник, достала бутылку с водой, сделала глоток. Руки дрожали. Вода была ледяной, она обожгла горло, но это помогло — немного прояснило мысли.
И тут начали всплывать воспоминания. Мелкие, почти незаметные — те, на которые я раньше не обращала внимания.
Вот Андрей впервые пришёл к нам на семейный ужин. Это было месяца три назад. Я тогда ещё нервничала, хотела, чтобы всё прошло хорошо. И он вроде бы держался прилично — разговаривал с отцом о политике, делал комплименты Нине Фёдоровне. Но когда вошла Настя в этом своём обтягивающем платье — ярко-красном, с вырезом, который она специально выбрала, чтобы произвести впечатление, — он замолчал на полуслове. Просто замолчал и смотрел на неё.
Я тогда сказала себе: он просто удивился. Не каждый день видишь человека в таком наряде за обычным ужином. Но теперь я вспоминала его взгляд — долгий, оценивающий. Так мужчины не смотрят на сестру своей девушки.
Потом был день рождения Насти в прошлом месяце. Андрей подарил ей цветы. Я ещё удивилась — с каких пор он такой внимательный? А он сказал: «Ну, это же твоя сестра, я хотел быть вежливым». И я поверила. Господи, какая же я была дура.
Он прикоснулся к её руке, когда передавал букет. Я видела это. Видела — и не придала значения.
А в прошлый вторник, когда мы все вместе ужинали, я заметила, что Настя надела мою бирюзовую блузку. Ту самую, которую мама подарила мне на шестнадцатилетие. Она сидела в ней за столом, как ни в чём не бывало, а когда я спросила — только плечами пожала: «Ой, а я думала, ты не против». Отец тогда сказал: «Алиса, не будь жадиной, у тебя и так полно вещей».
Полно вещей.
Это мои вещи. Мои. Купленные на деньги, которые мне оставила мама, и на стипендию, которую я получала за отличную учёбу. А то, что дарил отец, было моим по праву. Разве нет?
Я резко выдохнула и поставила бутылку на стол.
Андрей.
Что мне делать с Андреем?
Я не любила его. Теперь я могла признаться в этом хотя бы себе. Не любила — мне просто было приятно его внимание. Он был красивым, это правда. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами и голубыми глазами, в которые заглядывались половина девчонок нашего колледжа. Когда он начал за мной ухаживать — цветы после пар, провожания до дома, милые сообщения по вечерам, — я решила, что так и должно быть. Что это и есть те самые отношения, о которых все говорят.
Но я никогда не чувствовала бабочек в животе. Никогда не ждала его звонка с замиранием сердца. Просто позволяла ему быть рядом, потому что это было удобно.
А он тем временем смотрел на мою сводную сестру.
И говорил ей, что я — временный вариант.
Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
Телефон завибрировал в кармане джинсов. Я достала его — на экране высветилось сообщение от Андрея: «Привет, красотка. Встретимся сегодня вечером?»
Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри закипает ярость. Не обида. Не грусть. Именно ярость — слепая, горячая, неконтролируемая.
«Да, — написала я в ответ. — Приходи через час к беседке в парке. Нужно поговорить».
***
В парке было безлюдно.
Конец мая, вечер — город словно вымер. Все, у кого была возможность, уехали на дачи или просто сидели по домам, наслаждаясь первым по-настоящему тёплым вечером. Я сидела на деревянной скамейке в беседке — старой, облупившейся, с вырезанными на перилах именами влюблённых — и ждала.
Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. В воздухе пахло сиренью и свежескошенной травой. Где-то вдалеке играла музыка — ритмичная, летняя, совсем не подходящая моему настроению.
Я сжимала в руках телефон и думала.
Думала о том, как всё сложилось. Как после смерти мамы мир словно раскололся на «до» и «после». Мне было семнадцать, когда это случилось. Мама всегда говорила, что я должна быть сильной — она сама была такой. Когда на озере начал тонуть соседский мальчик, она не раздумывала ни секунды. Бросилась в воду, вытащила его на берег — а сама уже не выбралась. Сердце не выдержало ледяной воды. Ей было всего тридцать девять.
После похорон отец замкнулся в себе. Я думала, это горе. Думала, ему нужно время. Я ждала — месяц, два, полгода. Но он просто... отдалился. Полностью. Как будто вместе с мамой умерла и его любовь ко мне.
А потом появилась Нина Фёдоровна.
Она работала в той же компании, что и отец, — успешный бухгалтер, ухоженная женщина с холодными серыми глазами и приторной улыбкой. Сначала она была просто коллегой, потом — «другом семьи», потом — всё чаще оставалась у нас на ужин. А через полтора года после маминой смерти они с отцом поженились.
Я пыталась её полюбить. Честно пыталась. Она казалась... нормальной. Вежливой. Иногда даже заботливой. Спрашивала, как дела в колледже, готовила мои любимые блюда, дарила подарки на праздники. И Настя, её дочь от первого брака, поначалу тоже не вызывала отторжения. Мы даже пытались дружить — гуляли вместе, смотрели фильмы, делились секретами.
Но всё изменилось, когда отец подарил мне машину.
Это было прошлым летом, после того как я окончила третий курс с красным дипломом. Он сам предложил — сказал, что гордится мной и хочет поддержать. Купил мне «Ладу», не самую дорогую, но приличную, подержанную. Я была счастлива.
А через неделю начался ад.
Нина Фёдоровна вдруг стала другой. Исчезла её вежливая улыбка, исчезли комплименты и забота. Вместо этого появились колкие замечания, недовольные взгляды, постоянные жалобы отцу. То я слишком громко слушаю музыку, то слишком поздно возвращаюсь домой, то недостаточно помогаю по хозяйству. То она находила в моих вещах то, чего там никогда не было — и обвиняла меня в том, что я взяла это у Насти.
Сначала я пыталась защищаться. Потом — просто терпела. Потому что каждый раз, когда я пыталась поговорить с отцом, он только отмахивался: «Алиса, не выдумывай. Нина тебя любит, она просто хочет, чтобы ты была ответственной».
Он не видел. Или не хотел видеть.
А Настя... Настя тем временем по-тихому таскала мои вещи. Сначала мелочи — заколки, расчёски, какие-то безделушки. Потом начала брать одежду. Я замечала, конечно. Говорила ей. Она делала удивлённое лицо и отвечала: «Ой, извини, я думала, ты не против. Мы же сёстры». И я сдавалась. Потому что мы действительно были сёстрами. По крайней мере, я так думала.
До сегодняшнего дня.
— Привет!
Голос Андрея вырвал меня из воспоминаний. Я подняла голову.
Он шёл по дорожке к беседке — самоуверенный, красивый, в дорогой светлой рубашке и тёмных джинсах. В руках — букет белых роз. Моих любимых. Ирония заключалась в том, что он даже не знал, что белые розы я терпеть не могу. Их любила мама. А я с тех пор, как она умерла, не могла на них смотреть.
— Держи, — он протянул мне букет и наклонился, чтобы поцеловать в щёку. — Ты сегодня какая-то загадочная. Что-то случилось?
Я не взяла цветы.
— Сядь, — сказала я, указав на скамейку напротив. — Нужно поговорить.
Он удивлённо поднял бровь, но сел. Букет положил на скамейку рядом с собой.
— Что за тон, Алиса? Ты меня пугаешь.
Я смотрела на него — на его правильные черты лица, на модную укладку, на часы за несколько тысяч долларов на запястье. Когда-то я думала, что такие, как он, — это предел мечтаний. Красивый, из хорошей семьи, с амбициями. Идеальный парень.
И всё это было ложью.
— Андрей, скажи мне честно, — мой голос звучал ровно, гораздо ровнее, чем я ожидала. — Что у тебя с Настей?
Он моргнул.
На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то — растерянность, страх, удивление. Но он быстро взял себя в руки и рассмеялся:
— С Настей? Алиса, ты что, ревнуешь? Это же твоя сестра. Я просто стараюсь быть вежливым с твоей семьёй.
— Не ври.
— Я не вру. С чего ты вообще взяла?
Я молчала, глядя ему прямо в глаза. Мне хотелось накричать на него, заставить его признаться, вывести на чистую воду. Но вместо этого я чувствовала только усталость. Огромную, свинцовую усталость, которая копилась годами.
— Я знаю, что ты говорил Насте, — сказала я тихо. — Что я временный вариант. Что ты ждёшь, пока она «созреет». Что меня нужно просто потерпеть.
Лицо Андрея изменилось. Улыбка исчезла, уступив место чему-то жёсткому, почти хищному.
— Кто тебе сказал?
— Не важно.
— Это Настя? — он нахмурился. — Она тебе сказала?
— Какая разница? Это правда. Я вижу по твоему лицу, что это правда.
Он помолчал, потом выдохнул и откинулся на спинку скамейки. Его поза стала более расслабленной, даже развязной.
— Ну, слушай, — сказал он, и его голос стал совсем другим. Не было в нём больше той мягкости, которую он всегда использовал со мной. — Ты же умная девочка, Алиса. Ты должна понимать, как устроен мир. Мы с тобой — это было хорошо. Но я мужчина, у меня есть потребности. И да, Настя — она более... раскрепощённая. А ты вечно занята своей учёбой, своей практикой, у тебя вечно нет времени. Чего ты ожидала?
Я смотрела на него и не узнавала. Будто с лица сняли маску и под ней оказалось что-то уродливое. Нет, не уродливое — просто чужое.
— Знаешь, — медленно сказала я, — есть разница между тем, чтобы расстаться, и тем, чтобы врать. Ты врал мне все эти три месяца.
— Я не врал! — он подался вперёд. — Я просто не говорил всей правды. Это разные вещи.
— Нет. Это одно и то же.
Я встала. Андрей тоже поднялся — резко, как будто испугался, что я уйду.
— Подожди, — он схватил меня за руку. — Давай поговорим нормально. Ты расстроена, я понимаю. Но мы можем всё исправить. Я могу порвать с Настей, если хочешь. Она мне не нужна, это просто...
— Просто что? — я вырвала руку. — Развлечение? Как и я?
— Да что ты заладила! — его голос стал громче. — Ты ведёшь себя как истеричка. Я пытаюсь сохранить наши отношения, а ты!
— У нас нет отношений, Андрей. Больше нет.
— Алиса!
— Прощай.
Я повернулась и пошла прочь. Вечерний воздух стал прохладнее — или это у меня внутри всё замёрзло? Я шла быстро, почти бежала, и слышала за спиной его шаги.
— Алиса, стой!
Я не останавливалась.
— Да стой ты, дура!
Он догнал меня у выхода из парка. Схватил за плечо, развернул к себе. Его глаза горели — не страстью, нет, а злостью. Той злостью, которая появляется, когда человеку отказывают в том, что он считает своим по праву.
— Ты не можешь со мной так поступить, — процедил он сквозь зубы. — Я столько в тебя вложил.
— Вложил?
— Да, вложил! Я тебя везде представлял как свою девушку. Я делал тебе подарки, я тратил на тебя время. А ты теперь просто уходишь?
— Отпусти моё плечо.
— Не отпущу, пока не поговорим по-человечески.
Я попыталась вырваться, но он держал крепко. Его пальцы впились в мою кожу, и я почувствовала, как внутри поднимается волна страха. Я не узнавала его. Это был не тот Андрей, который дарил мне цветы и говорил милые глупости. Это был кто-то другой — злой, непредсказуемый, опасный.
— Ты меня пугаешь, — сказала я тихо. — Отпусти.
— Я тебя пугаю? — он вдруг усмехнулся. — Да ты сама себя пугаешь, Алиса. Ты думаешь, кому-то ещё будешь нужна? Посмотри на себя. Заучка, которая не умеет веселиться. Вечно с книжками, вечно в своих больницах. Ты же скучная до скрежета зубов. А строишь из себя недотрогу. Да любая нормальная девушка была бы счастлива иметь такого парня, как я!
— Тогда найди такую и оставь меня в покое.
Я снова дёрнулась, и на этот раз он меня отпустил. Но не потому, что передумал — а потому, что хотел кое-что другое.
Удар пришёлся по левой щеке — резкий, хлёсткий, унизительный. У меня в голове зазвенело, перед глазами вспыхнули белые пятна. Я качнулась, но устояла на ногах.
Он ударил меня. По лицу. Наотмашь.
Я медленно подняла руку к щеке. Кожа горела, словно к ней приложили раскалённое железо. Стыд — вот что я почувствовала в первую секунду. Жгучий, унизительный стыд. А потом на смену ему пришёл ледяной, всепоглощающий гнев.
— Ты... — начала я, но он перебил:
— Извини. Я не хотел. Ты сама виновата.
Он смотрел на меня — и в его глазах не было раскаяния. Было только раздражение. Как будто я — вещь, которая сломалась, и теперь он не знает, что со мной делать.
— Убирайся, — сказала я. Мой голос дрожал, но я заставила себя говорить твёрдо. — Сейчас же убирайся. Если ты хоть ещё раз приблизишься ко мне — я заявлю в полицию.
— Алиса...
— Пошёл вон!
Он посмотрел на меня долгим взглядом, полным злобы и презрения. Потом развернулся и пошёл обратно в парк — к скамейке, где остался лежать ненужный букет белых роз.
А я осталась стоять на месте, прижимая ладонь к горящей щеке.
Вечернее солнце почти скрылось за горизонтом. Стало темно — или это у меня потемнело в глазах? Я сделала шаг, потом ещё один, и только потом поняла, что иду. Просто иду вперёд, сама не зная куда.
Щека болела. Но внутри болело сильнее.
Не из-за Андрея — он того не стоил. Из-за всего. Из-за отца, который променял меня на новую семью. Из-за мачехи, которая годами лгала, притворяясь хорошей. Из-за Насти, которую я считала сестрой, а она просто ждала, когда я уйду, чтобы занять моё место.
Из-за того, что у меня больше не было дома.
Я остановилась на перекрёстке и подняла голову к небу. Там, в вышине, уже загорались первые звёзды — далёкие, равнодушные. Я смотрела на них и думала о маме. О том, что она сказала бы, если бы увидела меня сейчас.
Она бы не плакала. Она бы не жалела меня. Она бы просто взяла меня за плечи, посмотрела в глаза и сказала: «Алиса, ты сильнее, чем думаешь. Ты справишься».
Я зажмурилась, прогоняя непрошеные слёзы.
Когда я открыла глаза — решение уже было принято.
Я не останусь здесь. Не позволю им растоптать меня окончательно.
Я уеду. Далеко-далеко, туда, где меня никто не знает, где нет ни отца с его холодным равнодушием, ни мачехи с её интригами, ни Насти, ни Андрея. Я получу диплом, пройду аккредитацию и возьму направление на распределение. Говорят, в Сибири не хватает фельдшеров. Говорят, там трудно — суровый климат, тяжёлые условия, низкие зарплаты.
Мне всё равно.
Трудности меня не пугают. Страшно только то, что я оставляю здесь. Вернее — то, что здесь уже ничего и не осталось.
***
Когда я вернулась домой, часы показывали почти девять вечера.
Я надеялась незаметно проскользнуть в свою комнату, но с порога поняла — не получится. Из гостиной доносились голоса: громкий, возбуждённый голос Нины Фёдоровны и более тихий, уставший голос отца.
Я остановилась в прихожей. Сняла кеды, поставила их аккуратно на полку, повесила лёгкую куртку на вешалку. Каждое движение было размеренным, автоматическим — я прислушивалась.
— ...я больше так не могу, Рома! — голос мачехи срывался на высокие ноты. — Она сегодня опять взяла Настину помаду. Ты представляешь? Помаду за четыре тысячи рублей! Просто взяла и ушла с ней в колледж, ничего не спросив!
Я нахмурилась. Я не брала никакой помады. У меня своя есть, и я вообще редко крашу губы.
— Нина, я уверен, это недоразумение, — ответил отец успокаивающим тоном. — Алиса не стала бы...
— Не стала бы?! — взвилась мачеха. — Рома, ты слепой! Твоя дочь делает всё, что хочет, а ты её покрываешь! Она избалованная, неблагодарная девчонка, которая считает, что весь мир ей должен. А Настя страдает! Настя плачет по вечерам, но молчит, потому что не хочет ссорить семью!
Я стояла в прихожей, сжимая кулаки.
Настя плачет? Настя страдает?
Да если бы. Настя — расчётливая, хладнокровная манипуляторша, которая с детства умела выставлять себя жертвой. Этому её научила мать. И теперь они вместе играли в этот спектакль перед моим отцом, который предпочитал ничего не замечать.
— Хорошо, — донёсся усталый голос отца. — Я поговорю с Алисой. Сегодня же.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Я не стала ждать продолжения. Бесшумно поднялась по лестнице, стараясь не наступать на скрипучие половицы, и скользнула в свою комнату.
Закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.
Щека до сих пор горела. Я подошла к зеркалу и впервые за вечер посмотрела на себя. Левая сторона лица была красной, слегка припухшей. К утру наверняка появится синяк.
Я села на кровать и обвела взглядом комнату. Здесь прошло моё детство. Здесь мама читала мне сказки на ночь. Здесь я готовилась к экзаменам, плакала над несчастной любовью в четырнадцать лет, мечтала о будущем.
Теперь это была просто комната в доме, где я больше не чувствовала себя желанной.
Я просидела так, наверное, полчаса, когда в дверь постучали.
— Алиса, — голос отца. — Можно войти?
Я глубоко вздохнула и встала. Подошла к двери, отперла. Отец стоял на пороге — высокий, всё ещё красивый в свои сорок семь, но с глубокими морщинами на лбу и уставшими глазами.
— Привет, — сказал он и попытался улыбнуться. — Как прошёл день?
— Нормально, — я отошла в сторону, пропуская его в комнату.
Он вошёл, огляделся, словно был здесь впервые. Потом заметил моё лицо.
— Что у тебя со щекой?
— Упала, — соврала я. Говорить правду не было ни сил, ни желания. Всё равно он бы не поверил или нашёл бы способ обвинить меня.
Отец нахмурился, но расспрашивать не стал. Вместо этого он тяжело вздохнул и сел на край моего стула — единственного свободного места в комнате, потому что на кровати сидела я.
— Алиса, — начал он и замолчал, подбирая слова. — Я хочу с тобой серьёзно поговорить.
— О чём?
— О тебе. О твоём поведении.
Я молчала.
— Нина говорит, что ты опять брала вещи Насти без спроса.
— Я не брала.
— Алиса, — в его голосе появились металлические нотки. — Я не хочу, чтобы ты врала.
— Я не брала Настину помаду, — сказала я ровным голосом. — У меня своя есть. И вообще, это скорее она берёт мои вещи, а не наоборот.
Отец покачал головой:
— Ты всегда так. Всегда оправдываешься. Алиса, я понимаю, тебе трудно. Мы все потеряли маму. Но прошло уже пять лет. Пора научиться жить дальше и быть частью этой семьи.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Последняя нить, которая связывала меня с этим человеком.
Он говорил о маме так, будто она была просто эпизодом, который нужно пережить и забыть. Будто она была не его женой восемнадцать лет, не женщиной, которая родила ему дочь, не человеком, который отдал жизнь за другого. А просто... прошлым.
— Пап, — сказала я, и мой голос звучал глухо, — ты вообще меня слышишь?
— Что?
— Ты слышишь, что я говорю? Или ты слышишь только то, что тебе рассказывает Нина?
Он поджал губы.
— Нина желает тебе только добра. Она любит тебя как родную дочь.
Я не выдержала. Горький смешок вырвался из груди:
— Любит? Да она меня ненавидит с тех пор, как ты подарил мне машину! Ты не замечаешь? Ты вообще хоть раз за последний год разговаривал со мной по-настоящему? Спрашивал, как у меня дела, о чём я думаю, чего боюсь?
— Алиса...
— Ты всегда на её стороне, — продолжала я, и слова полились сами, как вода из прорванной плотины. — Всегда. Когда она говорит, что я плохая, ты веришь. Когда я пытаюсь защищаться — ты называешь меня неблагодарной. Ты хоть раз задумывался, каково мне? Жить в доме, где меня постоянно унижают, где мои вещи воруют, где за моей спиной плетут интриги?
Отец встал. Его лицо потемнело.
— Достаточно, — отрезал он. — Я не позволю тебе говорить так о Нине. Она моя жена, и она сделала для тебя больше, чем ты заслуживаешь.
— Что? — я тоже встала. — Что она для меня сделала? Научила Настю воровать мои вещи? Рассказывала тебе небылицы о том, какая я плохая? Или, может быть, она заменила мне мать? Нет, папа. Она её не заменила. И никогда не заменит. Потому что мама меня любила. А Нина любит только себя и свою дочь.
Тишина.
Отец смотрел на меня с таким выражением, как будто видел впервые. И в его взгляде не было любви. Только раздражение. Усталость. И что-то ещё — то ли разочарование, то ли неприязнь.
— Ты неблагодарная, — сказал он тихо. — Я дал тебе всё — образование, крышу над головой, машину. А ты платишь мне чёрной неблагодарностью. Ты позоришь меня перед Ниной и Настей. Ты разрушаешь нашу семью.
— Вашу семью, — поправила я, и мой голос прозвучал на удивление твёрдо. — Не нашу. Вашу. Я в ней — лишняя…И я на стипендии.
Отец покачал головой. Потом повернулся к двери и, уже взявшись за ручку, бросил через плечо:
— Завтра ты извинишься перед Ниной и Настей. И я не хочу больше слышать этих разговоров. Ты меня поняла?
Он вышел, не дожидаясь ответа.
Дверь закрылась с глухим стуком.
Я осталась стоять посреди комнаты, глядя на то место, где он только что сидел. В горле стоял ком, перед глазами всё расплывалось. Но я не плакала.
Нет. Не сейчас.
Я достала телефон и открыла сайт колледжа. Раздел «Распределение выпускников». Нашла подраздел с вакансиями в удалённых регионах. Сибирь, Дальний Восток, Крайний Север — туда, где не хватает медицинских работников, где государство предоставляет подъёмные и жильё.
Я листала список. Братская область, Иркутская область, Красноярский край... Вот. «Малиновский район. Требуются фельдшеры в ФАПы. Предоставляется служебное жильё, подъёмные, компенсация проезда».
Я кликнула на ссылку и начала читать условия.
Через час я уже знала, что мне нужно делать.
***
Следующие три недели прошли как в тумане.
Я почти ни с кем не разговаривала дома. Возвращалась поздно, уходила рано. Завтракала и ужинала в колледжной столовой — дешёвой, невкусной, зато никого не нужно было видеть за общим столом, где Нина Фёдоровна метала в меня колкие взгляды, Настя изображала оскорблённую невинность, а отец делал вид, что ничего не происходит.

