Невидимая Элис Сун

Но даже обычные предметы в комнате остались на прежних местах, как и много лет назад: жестянки от печенья с нитками и иголками и странные бугристые мячики для массажа, улучшающего кровообращение; банка с бумажными звездочками-оригами и пузырьки с зеленым лечебным маслом на подоконнике.

Из кухни доносится густой аромат трав и соевого соуса. Появляется Сяои и несет две тарелки дымящихся пельменей и бутылку с черным уксусом.

– Янь-Янь, налетай! Ешь, пока не остыло, а то пельмени слипнутся! – Тетя снова скрывается на кухне, не успеваю я предложить помощь.

Вскоре маленький раскладной столик оказывается нагружен яствами, которых хватит, чтобы накормить всех соседей. Кроме пельменей, тетя приготовила воздушные белые булочки на пару с начинкой из красных фиников, свиные ребрышки в кисло-сладком соусе, посыпанные нарезанным зеленым луком, и густую рисовую кашу с тонкими ломтиками маринованных яиц.

При виде угощений у меня текут слюнки. В школьной столовой тоже вкусно кормят и ежедневно подают паровые пельмешки и жареный хрустящий хворост, но все-таки с тетиной кухней ничто не сравнится.

Беру булочку и откусываю большой кусок. Теплая финиковая начинка тает на языке, как мед; я откидываю голову и удовлетворенно вздыхаю.

– Ва[17], Сяои! – Я отрываю еще кусок булки. – Тебе надо открыть свой ресторан.

Она сияет. Это высшая похвала любому повару, кроме ресторанного, конечно, – ресторанную еду, наоборот, нужно сравнивать с домашней.

– Ну, Янь-Янь, – говорит тетя и накладывает себе пельмени, – что привело такую занятую ученицу в гости к старой тетушке?

Я проглатываю булочку, раскрываю рот и застываю. Я пришла посоветоваться насчет невидимости, но разве такие разговоры ведут за тарелкой пельменей?

– Ничего особенного, просто… – Я запинаюсь и перевожу разговор на другую тему: – Ты знала, что родители хотят отправить меня в Америку?

Я рассчитываю, что Сяои удивится, но она лишь кивает и переплетает пальцы.

– Да, твоя мама мне уже давно сказала.

Сердце сжимается. И давно мои родители начали все планировать, даже не сообщив мне? Они готовились к худшему, пока я готовилась к возвращению в «Эйрингтон». Мы все лето провели вместе, смеялись и болтали за завтраками и ужинами. Если им так легко удавалось это от меня скрывать, о каких еще тяготах и проблемах я не знаю?

– Почему ты не рада? – Сяои тянется и гладит меня по голове. – Я думала, ты хочешь вернуться в Америку.

Вернуться. Слово царапает слух, как колючая проволока. Она спрашивает, когда я вернусь в Америку, а учителя и дети в калифорнийской школе вечно спрашивали, когда я вернусь в Китай. Можно подумать, в Америке у меня есть дом. Можно подумать, Америка и есть мой дом, а Пекин – просто временное пристанище, где я чужая.

А ведь я даже толком не помню Америку, что бы ни думали мои родные.

Я помню ее вспышками, урывками, как сон: жаркое солнце греет шею, над головой раскинулось невероятно синее небо с редкими облачками, по обе стороны безлюдной пригородной улицы качаются пальмы, а вдали простираются туманные холмы.

Есть и другие воспоминания: ярко освещенные ряды супермаркета «Костко» с забитыми товарами полками, скомканные обертки от бургеров на заднем сиденье нашей арендованной машины, пропахшей соленым и жареным, папа неровным запинающимся голосом читает мне английскую книжку перед сном, а я засыпаю…

Но главное, что я помню, – постоянное напряжение. Напряжение, нараставшее с любым пристальным взглядом, завуалированным оскорблением и расистской шуткой в мой адрес. Оно было таким незаметным, что я не осознавала, как оно копилось во мне с каждым днем. Так учителя в «Эйрингтоне» не замечали, что цвет волос Рэйни Лам постепенно меняется. Лишь очутившись в международном аэропорту Пекина в окружении похожих на меня людей, среди своих, где я могла быть собой, я почувствовала, как с плеч упал тяжелый груз. От облегчения кружилась голова. Здесь я могла опять стать ребенком, больше не играть роль переводчицы, наперсницы и защитницы, не чувствовать необходимость постоянно находиться рядом с родителями на случай, если им что-то понадобится, и ограждать их от множества мелких жестокостей, подстерегавших нас в Америке на каждом шагу.

– …чтобы ты осталась, но мне тогда не хватило денег одолжить твоей маме, – договаривает Сяои и перемешивает пельмешки палочками, чтобы не слиплись.

Звон тарелок прерывает цепочку моих мыслей, и до меня не сразу доходит, о чем она говорит. Я холодею.

– Погоди, мама… просила у тебя денег? Для чего?

Сяои не сразу отвечает, но я уже знаю ответ: чтобы заплатить за школу. За мое образование. Мое будущее.

Она просила денег ради меня.

Но мама еще бо́льшая гордячка и упрямица, чем я: однажды она отработала двадцатичасовую смену в больнице с вывихнутой лодыжкой, потому что не хотела брать перерыв. Сердце болит, когда я представляю, как унизительно для нее было просить денег у младшей сестры. Но мама с папой готовы на все, чтобы облегчить и улучшить мою жизнь.

Может, пора сделать то же самое для них?

– Сяои. – Мой серьезный тон сразу привлекает внимание тети.

– Да?

– Я пришла с тобой посоветоваться. Мне нужно кое-что тебе сказать. – Я отодвигаю тарелку и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Кажется, я умею становиться… – Я запинаюсь: забыла, как будет «невидимка» по-китайски. Инь шэнь? Инь син? Инь что-то там.

Сяои терпеливо ждет. Она привыкла к внезапным паузам в разговоре со мной и иногда даже пытается подсказать незнакомое слово. Но в этот раз она, боюсь, не угадает.

– Меня никто не видит, – отвечаю я описательно, надеясь, что она поймет.

Тетя хмурит татуированные брови:

– Что?

– Меня никто не видит… мое тело становится… – Я пытаюсь подобрать нужные слова, а внутри закипает раздражение. Не всем даются языки, это нормально, но сложно не чувствовать себя тупой, когда не можешь произнести законченную фразу на родном языке. – Меня никто не видит.

Кажется, Сяои догадывается, о чем речь.

– А, ты имеешь в виду, что превращаешься в невидимку?

Я киваю. В горле застрял комок, я не могу говорить. Я вдруг начинаю сомневаться, правильно ли сделала, признавшись ей во всем. Что, если тетя решит, что у меня галлюцинации? Позвонит маме в больницу или, не дай бог, скажет подружкам в своих многочисленных чатах?

Но она лишь отвечает:

– Интересно.

– Интересно? – повторяю я. – И это все, что ты можешь сказать? Сяои, я только что призналась, что умею становиться…

Она отмахивается:

– Да знаю я. Слышала, я же не глухая. – Тетя надолго замолкает; в больших светло-карих глазах застывает задумчивость, губы бесшумно шевелятся.

Я ерзаю на табурете в ожидании ее вердикта. Булочки камнем лежат в животе; теперь я понимаю, что надо было рассказать ей обо всем до обеда.

Наконец Сяои поднимает голову и указывает на что-то возле меня.

– Янь-Янь, подай-ка мне эту статуэтку Будды.

– Что?

Я поворачиваюсь и вижу на старой книжной полке маленькую бронзовую статуэтку. Рядом стоят потрепанные томики классических произведений: «Путешествие на Запад», «Сон в красном тереме»[18].

– О. Да, конечно.

Я чуть не спотыкаюсь о ножку табурета, торопясь достать статуэтку, и хватаю Будду дрожащими пальцами. Я никогда не была особенно религиозной: в детстве мама сказала, что человек всего лишь скопление клеток, распад которых неизбежен. Но если я умею спонтанно становиться невидимкой, как знать, может, бронзовый Будда сможет мне помочь?

Я протягиваю статуэтку Сяои, держа ее двумя руками, словно священный артефакт. Сердце колотится в груди, и я внимательно смотрю, как она отвинчивает стопу Будды и достает из его ноги… зубочистку.

– О, – растерянно произношу я. – Это для…

Прикрывая рот одной рукой, Сяои громко причмокивает и начинает чистить межзубные промежутки. Увидев мое лицо, усмехается:

– А ты думала, это для тебя?

– Нет, – вру я и краснею, выдавая себя с головой. – Но я надеялась, что ты…

– Скажу, что делать? Объясню, что происходит? – спрашивает Сяои.

– Именно. – Я плюхаюсь на табуретку и умоляюще смотрю на нее. – Любой совет будет кстати.

Она задумывается.

– Хм. Тогда тебе придется вспомнить, почему это произошло впервые.

– Если бы я знала, почему это произошло, Сяои, я бы уже решила эту проблему, – замечаю я.

– Но как ты себя чувствовала? – спрашивает она. – О чем в тот момент думала?

Я хмурюсь. Первое, что приходит в голову, – самодовольное и до противного смазливое лицо Генри, когда тот поднялся на сцену и встал рядом со мной. Я прогоняю эту мысль. Всепоглощающая ненависть к нему мешает мне спать по ночам, но даже такое сильное чувство не может вызвать столь необычайные способности.

Кроме того, странности начались, когда мы уже получили награды и сфотографировались, когда я вспомнила, что…

– На выпускном меня уже там не будет, – бормочу я. Руки на столе холодеют. – А без «Эйрингтона» я стану…

Я стану никем.

Я не могу произнести это вслух, но Сяои мудро кивает, словно ей известны все мои мысли.

– Знаешь, один мой любимый писатель как-то сказал: иногда Вселенная дает нам то, что мы хотим, а это оказывается проклятием. – Если бы у нее изо рта не торчала зубочистка, это заявление показалось бы мне весьма глубокомысленным. Кроме того, я знаю, что любимый писатель тети пишет онлайн-фэнтези о сексапильных охотниках на демонов. – А бывает, Вселенная дает нам что-то с виду ненужное, а это оказывается даром. – Она выплевывает зубочистку на ладонь. – Другой писатель сказал, что человек и общество – как море и небо: они отражаются друг в друге.

Слушаю ее, и у меня возникает такое же чувство, как на уроках мистера Чэня, когда мы анализируем Шекспира: слова вроде должны что-то значить, но что – я не знаю. Но сейчас, в отличие от уроков, уйти от ответа не получится.

– Получается, то, что со мной происходит, – это проклятие? Или дар?

– Все зависит от того, как ты распорядишься этой способностью, пока она не исчезнет, – отвечает она и прикручивает на место стопу Будды.

– А если она никогда не исчезнет? – Лишь проговорив это вслух, понимаю, что именно этого боюсь больше всего: навсегда потерять контроль, всю оставшуюся жизнь прожить урывками, отдавшись на милость внезапных приступов невидимости. – Если я так и останусь в этом состоянии? Что тогда?

Сяои качает головой:

– Все проходит, Янь-Янь. Поэтому пользуйся возможностью, пока она есть.

Глава четвертая

– У меня есть план.

Услышав мой голос, Генри резко выпрямляется и пытается отыскать меня глазами в тускло освещенной комнате. Он слегка хмурится от растерянности, кладет на стол гантель и продолжает высматривать меня в полумраке. Тучи за окном расступаются, и Генри окутывает прозрачный серебристый лунный свет. Его черные кудри намокли от пота, как и облегающая спортивная майка, покрывшаяся темными пятнами.

Меня охватывает раздражение. Кто делает зарядку в четыре утра? И при этом остается таким красавчиком?

– Элис? – тихо окликает он меня. Дыхание еще не восстановилось после тренировки. – Ты опять…

– Опять стала невидимкой, да, – отвечаю я, огибаю его кровать, подхожу к нему и похлопываю его по плечу, чтобы он понял, где я. Кожа у него теплая, а мышцы мгновенно напрягаются, стоит мне только к нему прикоснуться.

– Господи, – выпаливает он, – в следующий раз хотя бы постучись.

– Дверь была открыта, – отвечаю я. – И это важно.

Я достаю из внутреннего кармана блейзера блокнотик, открываю на первой странице и замираю. Колеблюсь всего миг, чувствуя тяжесть блокнота в своей руке и ощущая значимость тайны, которую собираюсь ему доверить. Я многим рискую. Но потом вспоминаю рельефный шрам на маминой ладони, сотни тысяч юаней, которых у меня нет, уход из «Эйрингтона», что дамокловым мечом висит над моим будущим, и решительно вкладываю в руки Генри раскрытый блокнот.

Стоит выпустить блокнот из рук, и тот становится видимым; глаза Генри округляются. Он пробегает взглядом по страницам, исписанным моим мелким почерком: числа, подчеркнутые цветным маркером, таблицы с цветными столбцами и подробные списки, над которыми я корпела все выходные. Брови Генри ползут вверх.

– Похоже на деловое предложение, – медленно произносит он.

– Это и есть деловое предложение, – отвечаю я.

– И что ты предлагаешь?

– Услуги невидимки. В общем, я подумала… – Я стараюсь говорить как можно более уверенно, воображаю себя деловой женщиной, выступающей с презентацией перед скучающим советом директоров: отглаженная узкая юбка, волосы, стянутые в тугой конский хвост, цокающие острые каблучки – все как показывают по телику. – Раз я попала в такую дурацкую переделку, грех ее не монетизировать, что скажешь?

Генри складывает руки на груди.

– Ты вроде говорила, что не контролируешь свою суперспособность.

– Это правда, – киваю я, с легкой досадой вспоминая наш последний разговор. – Но я отслеживала ситуации, когда становлюсь невидимой, и заметила закономерность. Перед самым превращением я начинаю замерзать… как будто тело предупреждает о том, что произойдет дальше, и у меня есть две-три минуты, чтобы убежать и спрятаться. Система не идеальная, конечно, но с ней можно работать, и когда мы запустим бизнес…

Генри снова смотрит на мои заметки с непроницаемым лицом.

– И этот «бизнес», как ты его называешь, заключается в том, что ты будешь выполнять поручения ребят из школы, пока тебя никто не видит? – Судя по его вопросительной интонации, он все еще думает, что я шучу.

– Не все подряд поручения, – отвечаю я. – Я не собираюсь воровать трусы для всяких извращенцев или поджигать школу… ничего такого. Но представь, сколько люди готовы заплатить, чтобы узнать… ну, например, как их бывшие втайне все еще просматривают их фотографии или как лучшие друзья тайком говорят о них гадости. Мы озолотимся.

– А я тут при чем?

– Мне нужно приложение. – Я расхаживаю по комнате взад-вперед. Генри следует взглядом за шорохом моих шагов. – Чтобы через него посылать анонимные запросы без риска, что тебя поймают. Или сайт. В общем, что-то такое. Ты же у нас спец по технологиям, ты такое умеешь. А как только наладим коммуникации, я возьму на себя всю грязную работу.

Я внимательно смотрю на него, пытаясь понять, не потерял ли он интерес. У Генри этот момент всегда заметен: он может продолжать улыбаться, кивать и поддакивать собеседнику с вежливо-скучающим видом, но его взгляд становится холодным и пустым. За годы пристального наблюдения я поняла, что пытаться удержать безраздельное внимание Генри Ли – все равно что пытаться удержать воду в ладонях.

Поэтому я с удивлением вижу искорку в его глазах – пристальный взгляд сосредоточен на мне, хотя Генри меня не видит, а лишь слышит, что я говорю.

Когда я замолкаю, он кивает и медленно произносит:

– Кажется, ты все продумала…

– Но? – прерываю я, уловив в его голосе сомнение.

– Но как насчет этической стороны вопроса?

– А что с ней?

– То есть ты об этом не думала? – Генри вскидывает брови; его голос сочится ядом – этого яда хватило бы отравить все вокруг. – Тебя послушать, так твой план никак не нарушает моральные принципы. Ни в чем. По-твоему, Иисус поддержал бы его, если бы оказался здесь?

Я закатываю глаза.

– Только давай Иисуса в это не втягивать. Ты даже в него не веришь.

– Но ты предлагаешь наживаться на человеческих слабостях и самых темных тайнах, причем речь не просто о незнакомых людях, а о наших одноклассниках, с которыми тебе придется сидеть рядом и общаться каждый день…

Тут вопреки себе и своему тщательно продуманному списку плюсов и минусов, который я составила как раз из этих соображений, я чувствую укол вины.

Но в данный момент мои желания сильнее страхов. Мой план идеальный и беспроигрышный, лишь бы хватило смелости его осуществить; на заработанные деньги я останусь в «Эйрингтоне» и окончу международный бакалавриат, мне не придется сдавать гаокао и переезжать на другой край света, я доплачу недостающие двести пятьдесят тысяч юаней, а может, даже накоплю на колледж, и если останутся лишние деньги, то отдам их родителям и тете. Я смогу сводить маму с папой в дорогой ресторан, где пекинскую утку нарезает шеф-повар на тележке. Куплю маме дорогой крем для рук и лосьон, чтобы залечить трещины на коже от постоянной работы с хлоркой в больнице, и машину им с папой куплю, чтобы им не приходилось в час пик толкаться в метро…

Я уже почти решаю рассказать об этом Генри, чтобы оправдаться перед ним, но потом вспоминаю, что передо мной за человек. Двести пятьдесят тысяч юаней для него наверняка ничего не значат – всего лишь цифра, а не шанс прожить совсем другую жизнь. Ему никогда не понять.

– Кто бы говорил о морали, – огрызаюсь я. – У «Сис текнолоджис» хватит денег, чтобы остановить глобальное потепление, а вы лишь изобретаете все новые алгоритмы на благо спонсоров и усиливаете социальное неравенство!

– Наши приложения способствуют общественному благу, – спокойно отвечает Генри, приосанивается и начинает говорить как в рекламном ролике собственной компании. – К твоему сведению, сорок три процента активных пользователей наших приложений – жители городов третьего и четвертого уровня[19], а более тридцати процентов…

– Из семей с низким доходом… Я в курсе, – нетерпеливо прерываю его я и тут же осознаю свою ошибку.

Вот вечно я слишком много болтаю.

Генри замолкает и пристально смотрит на меня, точнее, в мою сторону. Он так высоко вскинул брови, что их уже не видно.

– Извини, ты, случайно, не работаешь в компании моего отца втайне ото всех?

Я издаю невнятный звук – со стороны кажется, будто я подавилась, – и возвращаюсь к нашему обсуждению.

– Слушай, если тебя так волнует этический вопрос, мы можем договориться, что пожертвуем десять процентов прибыли на благотворительность…

– Это так не рабо…

Я фыркаю:

– Именно так это и работает с крупными корпорациями, а ведь я даже не собираюсь уклоняться от налогов.

Генри открывает рот, чтобы возразить, но тут же его захлопывает. Скорее всего, потому что понимает: я права. Мы замолкаем; тишину нарушают лишь храп из соседних комнат и неустанный стрекот цикад за окном. Потом Генри говорит:

– Знаешь, если честно, я удивлен, что ты такое предложила. – Он кривит губы в усмешке. – Разве не ты расплакалась на математике в восьмом классе, потому что забыла графический калькулятор и учитель тебя отругал? А на следующий день принесла десятистраничное письмо, в котором клялась никогда больше не совершать ту же ошибку?

– Как… почему ты это помнишь? – От унижения я готова сквозь землю провалиться.

На самом деле в тот день я принесла калькулятор, но он был подержанный: мама купила его в дешевой лавке на нашей улице. И когда я достала его из рюкзака, он развалился прямо в моих руках, а после того, как учитель меня отчитал, я месяц откладывала деньги с обедов и купила себе такой же калькулятор, как у одноклассников.

Но Генри об этом знать необязательно.

– Я все помню, – отвечает он и откашливается. По его лицу пробегает смутная тень. – Все обо всем. У меня отличная память.

Даже не знаю, то ли смеяться, то ли закатывать глаза. Никогда не перестану удивляться степени его высокомерия.

– Ну так что, ты в деле? – спрашиваю я, борясь с нетерпением. Каждая секунда на счету; мы уже можем браться за дело.

Генри садится на безупречно застеленную постель и кладет ногу на ногу.

– А в чем выгода для меня?

Я заготовила ответ на этот вопрос и еще вчера все подсчитала.

– Предлагаю сорок процентов прибыли, – говорю я.

Больше, чем Генри заслуживает, но надо же его заинтересовать. Пока что лучшего помощника мне не найти.

– Пятьдесят.

– Что?

– Половина прибыли, и я согласен.

Я так сильно стискиваю зубы, что те чуть не ломаются.

– Сорок два.

– Пятьдесят пять.

– Погоди, как это? Разве так торгуются? – От злости я краснею. – Нельзя повышать…

– Пятьдесят шесть. – Генри отклоняется назад и спокойно смотрит на меня. Его глаза черны, как ночное небо за окном.

– Послушай, сорок два процента – более чем щедрое предложение, необязательно быть таким придурком…

– Пятьдесят семь.

– Сорок…

– Пятьдесят восемь.

– Ладно, ладно, – не выдерживаю я. – Так и быть, пятьдесят.

Он улыбается. В чернильно-черных глазах пляшет лукавая искорка. Эффект просто поразительный. Обезоруживающий. В животе ухает, как на американских горках.

– Ты совсем не умеешь торговаться, Элис.

Так бы его и придушила. И придушила бы, вот только не хочу начинать деловые отношения с убийства. Как-то это неправильно.

– Значит, договорились? – наседаю я. Мне хочется уйти от него с конкретной договоренностью и начать претворять свой план в жизнь.

Но опытный переговорщик Генри отвечает:

– Я подумаю.

За следующие три дня мы с Генри не обмениваемся ни единым словом.

Я-то пытаюсь с ним поговорить, но всякий раз, когда хочу поймать его взгляд в классе, Генри рассеян, задумчиво смотрит куда-то вдаль или стучит на ноутбуке, а его длинные пальцы порхают над клавишами. Сразу после звонка Генри широким шагом выходит из класса и даже не оглядывается. Можно подумать, это у него проблемы с невидимостью, а не у меня.

Вскоре я начинаю жалеть, что обратилась к нему за помощью: пришла в его общежитие, раскрыла подробности своего плана и поверила, что мы сработаемся. Вслед за сожалением подобно надвигающемуся шторму закипает гнев. Сбылся мой худший кошмар: Генри Ли знает, что у него есть что-то необходимое мне, и имеет полное право это не дать. Представляю, как он мысленно надо мной насмехается: «Ну надо же, Элис Сун такое на днях учудила!» Меня охватывает яростное возмущение.

А потом приходит четверг, и Генри заявляется на урок по социальной этике с десятиминутным опозданием.

Такого еще никогда не случалось.

Все таращатся на него и шепчутся, отмечая его странный внешний вид. Он выглядит не то чтобы растрепанным – даже растрепанный Генри опрятнее любого из нас при полном параде, – но его обычно безупречно отглаженная школьная рубашка смялась по бокам, две верхние пуговицы расстегнуты, а из-под воротника торчат острые ключицы. Взъерошенные непричесанные волосы падают на лоб необузданными волнами, идеальная фарфоровая кожа чуть бледнее обычного, а под глазами залегли темные круги.

Если Генри и замечает, что все на него смотрят, то не показывает виду. Он просто снимает свою модную защитную маску, кладет в карман блейзера и подходит к учительскому столу.

– Доктор Уолш, простите за опоздание, – обращается он к учительнице по социальной этике.

Ее полное имя Джули Маршалл Уолш, она настаивает, чтобы ее называли «доктор», но между собой мы все равно называем ее просто Джули.

Джули поджимает губы, качает головой и встряхивает своими светлыми, почти белыми волосами, подстриженными в стиле Анны Винтур.

– Генри, я разочарована. Ты пропустил десять минут очень важной лекции.

Кто-то покашливает, скрывая усмешку. «Очень важная лекция» – презентация о «бедных азиатских детях». Весь урок мы смотрим фотографии худых как спички детей, которые сидят в грязи или едят скорпионов, а Джули охает, ахает и драматично произносит что-то вроде: «Представляете? Представляете?» и «Только подумайте, как вам повезло!» Один раз я, кажется, даже увидела слезы в ее бледно-голубых глазах.

Генри слегка приподнимает бровь, но отвечает серьезно и уважительно:

– Доктор Уолш, этого больше не повторится.

– Очень на это надеюсь. – Джули шмыгает носом. – Иди на свое место.

Генри поворачивается, его темные глаза скользят по классу и встречаются с моими. У меня пересыхает во рту, в душе вспыхивает гнев и еще что-то, чему не могу найти названия. Смотрите-ка, его величество наконец соизволил меня заметить! Я буравлю его самым сердитым взглядом, на какой только способна, но, к моему удивлению, Генри продолжает смотреть мне в глаза, будто безмолвно пытается сообщить нечто важное. Кажется, он решил, что вдобавок к невидимости я еще умею читать мысли, – но он переоценил мои способности.

Я пожимаю плечами, мол, не имею понятия о том, что он пытается мне сообщить. Генри хмурится и проводит рукой по взъерошенным волосам цвета воронова крыла. Открывает рот…

– У тебя какая-то проблема? – спрашивает Джули. В школе всем давно известно: когда Джули злится, она начинает говорить тонким голосом.

Сейчас она практически щебечет, как птичка.

Генри, видимо, тоже это замечает и быстро опускается на место в противоположном конце класса. Я уже не помню, когда это началось: в какой-то момент мы просто решили, что на всех уроках будем садиться как можно дальше друг от друга. Возможно, это случилось даже неосознанно, словно между нами, как между магнитами, существует невидимое поле, автоматически отталкивающее нас друг от друга, где бы мы ни очутились.