Невидимая Элис Сун

– Ты уверена? – Генри подпирает щеку рукой и склоняет голову набок. В окно вновь врывается ветерок и треплет его волосы. – А ты пробовала?

– Конечно, я…

– Может, ты плохо пробовала?

Он произносит это таким покровительственным тоном, что лопается последняя нить моего самообладания, натянутая до предела от самого факта его присутствия.

Я хватаю спинку стула и одним резким движением придвигаю его ближе. Знакомая ярость закипает в груди. К моему огромному удовлетворению, его глаза чуть округляются.

– Генри Ли, если ты намекаешь, что мне не хватает силы воли, богом клянусь…

– Да я просто предположил…

– Можно подумать, будь ты невидимкой, у тебя бы лучше получилось…

– Да я не это имел в виду… успокойся уже…

– Не смей мне приказы…

В полуоткрытую дверь дважды громко стучат, и слова застревают в горле. Генри тоже замолкает и застывает, как ледяная глыба.

За дверью кто-то хихикает, и через миг сквозь щелочку в двери я слышу мужской голос с легким акцентом:

– Чувак, у тебя там девчонка?

Не сразу, но узнаю голос Джейка Нгуена: спортсмен-суперзвезда, планирует поступать в Гарвард, брат знаменитого актера порно – если верить слухам. Вспоминаю, что по пути сюда видела имя Джейка над одной из соседних дверей.

– Нет, я… говорю по телефону, – спокойно отвечает Генри, хоть и делает секундную заминку.

– С девчонкой? – не унимается Джейк, и я ясно вижу ухмылочку на его широкоскулом лице.

– Нет. – Генри задумывается. – С бабушкой.

Я оборачиваюсь и бросаю на него испепеляющий взгляд, но тут до меня доходит, что в моем нынешнем состоянии бросаться взглядами бессмысленно. Тогда я шиплю, но тихо, чтобы Джейк не услышал:

– С бабушкой? Серьезно?

Но этому негодяю ни капли не стыдно.

Все и так хуже некуда, но тут Джейк добавляет:

– Чувак, не хочу тебя обидеть, но почему у твоей бабушки голос как у Элис Сун? Визгливый такой, агрессивный.

– Тебе так кажется? – как ни в чем не бывало отвечает Генри. – Я не замечал.

Джейк заходится лающим смехом гиены, снова стучит по двери и говорит:

– Ну ладно, приятель. Не стану тебе мешать. И если когда-нибудь ты все же приведешь к себе девчонку и у той, может, будет подружка…

– Уверяю, вероятность этого близится к нулю, – прерывает его Генри.

Но Джейк, похоже, его не слышит.

– …в общем, не стесняйся и приглашай меня.

Генри хмурится и, кажется, борется с собой, раздумывая, отвечать или нет. Наконец, вздохнув, говорит:

– А разве у тебя нет девушки?

– А что с ней? – Джейк, кажется, искренне не понимает.

– Ты же встречался с Рэйни Лам.

– А, с этой девушкой. – Снова хохот гиены. – Ты с луны, что ли, свалился? Мы сто лет назад расстались. Месяц уже. Я совершенно свободен.

– Ясно, – бормочет Генри, – рад слышать.

«Пожалуйста, уходи», – мысленно умоляю я Джейка. Но Вселенная сегодня явно не настроена сотрудничать, и тот продолжает:

– Погоди-ка. Ты же не потому спрашиваешь, что сам запал на Рэйни? Если что, я ничего не имею против. Я даже готов устроить вам свидание…

– Нет, – выпаливает Генри, и я удивляюсь его резкости. Он устремляет взгляд примерно туда, где находится мой подбородок; кажется, он меня ищет. Как будто я имею отношение к этому разговору. – Меня она совершенно не интересует.

– Ладно, ладно, – торопится ответить Джейк. – Я просто предложил. Но если вдруг понадобится помощь…

– Не понадобится.

– Ну мало ли, вдруг. Можем договориться о сделке. Понимаешь, о чем я?

Генри нечленораздельно хмыкает, а Джейк наконец решает уйти. Слышу его топот, удаляющийся по коридору, – стыдно представить, как громко я говорила, раз не слышала, как он подошел, – и считаю про себя до десяти, чтобы успокоиться.

Но закончить счет не получается: не успеваю досчитать до семи, как ко мне поворачивается Генри.

– О, – говорит он совершенно не обычным для себя тоном. Он смотрит мне в глаза; солнце светит под таким углом, что я различаю каждую его ресничку. Глупость какая. – Я… я снова тебя вижу.

Я снова тебя вижу.

Кажется, никто мне ничего приятнее в жизни не говорил.

Но мое облегчение быстро сменяется ужасом: мы стоим слишком близко друг к другу. Я пячусь и чудом не ударяюсь ногой о край его кровати.

Генри подается вперед, будто хочет мне помочь, но передумывает.

– Ты… как ты?

Я выпрямляюсь и скрещиваю руки на груди. Я будто только что очнулась от очень странного сна.

– У меня все прекрасно.

Повисает неловкое молчание. Я уже видима, проблема решена, и мы оба не знаем, о чем говорить.

Через несколько секунд Генри проводит рукой по волосам и произносит:

– Что ж, это было… интересно.

Я смотрю на бледное небо за его окном – готова смотреть куда угодно, лишь бы не на него, – и киваю.

– Угу.

– Наверняка это больше не повторится, – продолжает он голосом, каким всегда отвечает в классе. Его акцент становится более явным, Генри нарочно чеканит слова, чтобы казаться более убедительным и умным. Думаю, он делает это неосознанно. – Это был, что называется, курьез. Как неожиданная гроза, возможная лишь при определенных обстоятельствах. Теперь все будет нормально, можешь быть спокойна, – говорит он с уверенностью человека, который редко слышит возражения и знает свое место в мире.

Но Генри Ли ошибается – возможно, впервые в жизни. А я не могу даже позлорадствовать.

Несмотря на мои молитвы, его предсказание, что все будет нормально, не сбывается.

Через два дня после церемонии награждения на уроке китайского это происходит снова. Вэй Лаоси сидит за столом и пьет чай из гигантского термоса, а все вокруг сокрушаются из-за сочинения, которое нам задали писать в классе: пятьсот слов про любимое животное.

Насколько я знаю, на продвинутых уроках родного языка, которые посещают ребята из континентального Китая, прежде ходившие в обычные государственные школы, разбирают китайский аналог Шекспира и пишут рассказы на замысловатые темы вроде «О чем может рассказать пара обуви». Но в нашем классе учатся малайзийцы, сингапурцы, ребята из англоязычных стран и такие, как я. Мы умеем говорить на мандаринском и хорошо его понимаем, но не знаем крылатых выражений, кроме рэнсян рэнхай – «видимо-невидимо» – и прочих самых простых вещей.

Поэтому нам задают описывать животных. Или времена года, если учитель настроен лирически.

В поисках вдохновения смотрю в свою тетрадку с разметкой для записи иероглифов и на стены кабинета. Там висят стихотворные поздравления с китайским Новым годом, которые мы сами придумали, иероглифы «покой» и «удача» на красных баннерах и несколько полароидных снимков из прошлогодней экскурсионной поездки «Узнай Китай», где на каждый снимок Терракотовой армии[10] приходится пять селфи Рэйни Лам. Животных на фотографиях нет.

Меня охватывает раздражение. Само по себе задание несложное: готова поспорить, большинство моих одноклассников напишут про панду или одно из двенадцати животных китайского гороскопа. Но я должна отличиться.

Должна придумать что-то более оригинальное.

Я потираю виски, пытаясь не обращать внимания на хлюпанье, с которым Вэй Лаоси прихлебывает чай, и яростный скрип ручки Генри Ли, сидящего в трех стульях от меня. Я не удивлена: Генри всегда первым начинает и заканчивает все задания. Но от злости мне все равно хочется проткнуть в парте дырку.

Пять мучительных минут я ломаю голову, пытаясь придумать что-то заслуживающее высшего балла, и наконец начинаю писать черновик:

Воробей и орел оба умеют охотиться, летать и петь, но один парит в вышине, а другой…

Я вдруг замираю и смотрю на свои кривоватые иероглифы. Перечитываю их несколько раз и решаю, что это самая тупая фраза, написанная человеком с начала времен.

Я прихожу в бешенство.

Да будь это сочинение на английском, я бы уже заканчивала вторую страницу, а слова лились бы песней! Я бы уже дописала.

Я как раз собираюсь вырвать лист и начать заново, когда нутро внезапно сковывает страшный неодолимый холод, совсем как тогда, в актовом зале.

Ручка замирает над тетрадкой.

«Нет, только не это, – молю я про себя. – Неужели опять?»

Но холод усиливается и расползается по телу, проникая в поры, будто моя одежда промокла в ледяной воде. В голове проносится тревожная мысль: либо у меня поднимается жар, либо я вот-вот стану невидимой на глазах у всех одноклассников.

Я поднимаюсь так резко, что Вэй Лаоси подскакивает и чуть не проливает чай. Ко мне устремляются двадцать две пары глаз, а холод продолжает расползаться, как ужасная сыпь. В любую секунду…

– Э-э-э… мне надо в туалет, – оправдываюсь я и выбегаю из комнаты, не дожидаясь ответа Лаоси.

Сгорая от унижения, бегу по коридору, стуча каблуками старых кожаных туфель по начищенному полу. Теперь все в классе, наверное, думают, что у меня хронический понос или что-то в этом роде.

Но лучше уж понос, чем правда! Впрочем, я сама не знаю, что это за правда.

Добежав до дверей туалета на втором этаже, я превращаюсь в невидимку. Я не отбрасываю тень, а взглянув в зеркало во весь рост в туалете, не вижу своего отражения. Лишь бледно-розовая дверь распахивается сама по себе. Будь в туалете кто-то еще, решил бы, что по школе разгуливают призраки.

Я запираюсь в последней кабинке, дрожащими пальцами закрываю створку и морщусь от резкого запаха хлорки. Сажусь на закрытую крышку унитаза и пытаюсь думать.

Но в голову лезет лишь одна мысль.

Один раз – случайность. Два – совпадение. Три – система.

Так что мы имеем?

Я становилась невидимкой дважды. Значит, это все еще может быть совпадение.

А может, это вообще довольно распространенная проблема – просто те, с кем это случается, предпочитают об этом молчать? Как молчат о синдроме раздраженного кишечника, например, или о герпесе.

На этой вдохновляющей ноте я достаю из внутреннего кармана блейзера телефон. У меня смартфон «Сяоми» древней модели – его еще называют «телефоном для бабушек», – но он дешевый, работает, и я не жалуюсь.

Домашняя страница на треснутом экране загружается пару минут, еще несколько минут уходит, чтобы включить VPN и зайти в «Гугл».

Наконец набираю в поиске:

🔍 Вы когда-нибудь становились невидимкой?

И жду затаив дыхание.

Результаты выскакивают почти сразу, и меня охватывает глубокое разочарование. «Гугл» выдал мне кучу банальных психологических рекомендаций: что делать, если чувствуешь себя невидимым в переносном смысле. Плюс несколько мемов, которые у меня нет настроения просматривать.

Но тут внимание привлекает один тред: «Что бы вы сделали, если бы стали невидимым на день?»

У треда два миллиона просмотров и несколько тысяч ответов. Я удивлена их разнообразию: если отбросить с десяток откровенно жутких комментариев, то люди что только не предлагают: кто-то хочет удалить письмо, по ошибке отправленное начальству, кто-то – забрать свои старые любовные письма у бывшего, другие мечтают стать шпионами или ограбить банк. Ясно, что в целом перспектива превратиться в невидимку всем нравится, а кто-то даже воспринимает ее как свой единственный шанс.

Я читаю ответы и вспоминаю, что сказал Генри: «Что угодно может стать суперспособностью».

Прячась в туалетной кабинке, я совсем не чувствую себя супергероем. Но что, если… если только предположить…

Не успеваю я додумать эту мысль, как на глаза попадается комментарий в самом конце обсуждения, оставленный несколько лет назад. Некий аноним написал:

Декарт ошибался, когда говорил: „Чтобы жить хорошо, надо жить незаметно“. Поверьте, быть невидимкой совсем не так весело, как кажется.

Я не мигая смотрю на треснутый экран, пока буквы не расплываются перед глазами, а эта фраза не отпечатывается в голове. Поверьте… быть невидимкой совсем не весело…

С гулко бьющимся сердцем я опираюсь спиной о бачок унитаза.

Наверняка этот комментатор пошутил. Шутка, только и всего. Остальные на форуме, похоже, так и считают – у комментария всего шесть лайков и целых четыре дизлайка. К тому же на истории нас учили отделять надежные источники от ненадежных, а анонимный недействующий аккаунт на форуме, известном своими дурацкими постами, едва ли можно отнести к надежным источникам…

Но если гипотетически этот человек говорил в прямом смысле, не в переносном…

Что это значит для меня?

Дверь туалета распахивается, нарушая ход моих мыслей, и я слышу чье-то резкое неровное дыхание, словно кто-то пытается сдержать рыдания. Я замираю. Шуршат шаги. Из крана льется вода. Затем на фоне льющейся воды слышится голос, низкий и сдавленный от слез:

– …убить его готова. Это… это просто ужасно! Хуже некуда, и когда их все увидят…

У меня отвисает челюсть.

Я не сразу узнаю этот голос, ведь Рэйни всегда говорит таким тоном, будто расхваливает в соцсетях новый шампунь от своих спонсоров; а учитывая, что у нее полмиллиона подписчиков, это происходит довольно часто. Но эту хрипотцу ни с чем не спутаешь: такой же голос у ее матери, из-за него та и прославилась. И когда Рэйни заговаривает снова, я уже не сомневаюсь, что это она.

– Нет-нет, послушай, я понимаю, что ты хочешь меня успокоить, и я тебя тоже люблю, но ты… ты просто не понимаешь. – Она тяжело и протяжно вздыхает. Кран скрипит, и шум воды усиливается. – Это очень серьезно. Если кто-то выложит эти фотки в соцсети, начнется травля! И пофиг, что это незаконно, все равно я буду виновата, ведь так всегда бывает, и… о боже, какая же я дура! Не знаю, о чем я думала, а теперь… теперь все кончено… – Ее голос срывается, и она снова начинает рыдать; всхлипы усиливаются и становятся похожи на стоны раненого зверя.

Начинаю чувствовать себя неловко. Я вовсе не хотела случайно оказаться свидетельницей серьезного личного разговора, но теперь уже поздно. Если я сейчас выйду из кабинки, Рэйни кондрашка хватит.

Я все еще решаю, как поступить, а в туалете вдруг становится тихо, лишь слышно, как льется вода.

– Тут… тут кто-то есть? – спрашивает Рэйни.

Мое сердце замирает. Откуда она знает?

А потом я смотрю вниз и вижу свою тень, медленно расползающуюся возле ног, черную и отчетливую на бледно-розовом полу. Видимо, пару секунд назад я снова стала видимой, сама того не заметив.

Я стискиваю зубы. Похоже, моя невидимость так же непредсказуема, как загрязнение воздуха в Пекине: налетает облаком и через секунду рассеивается.

– Эй, тут кто-то есть? – повторяет Рэйни, и я понимаю, что прятаться больше нельзя.

Собравшись с духом, открываю дверь кабинки и выхожу.

Выражение лица Рэйни меняется на глазах: складка между длинными темными бровями разглаживается, уголки полных губ расплываются в улыбке. Если бы не припухлость вокруг глаз и легкая краснота на щеках, я бы решила, что ее истерика мне привиделась.

– О, привет, подружка!

Вообще-то, мы с Рэйни никогда даже толком не разговаривали с тех пор, как она пришла к нам в седьмом классе, не считая того раза, когда я помогала ей делать домашку по истории, но послушать ее сейчас – так мы лучшие подруги.

Пока я подыскиваю подходящий ответ, она опускает телефон в карман рубашки, выгибает шею, заглядывая в кабинку, откуда я вышла, и слегка хмурится.

– Ты долго там сидела? Я тебя не видела, когда вошла.

– М-м-м, нет, – бормочу я. – То есть да. Довольно долго, да.

Она внимательно смотрит на меня и берет за руку, сочувственно округлив глаза.

– У тебя что, живот болит от месячных? – Я не успеваю ничего ответить, как она начинает тараторить: – Могу посоветовать крутой ароматерапевтический компресс, мне его спонсоры прислали, но я никогда не стала бы рекламировать ничего, что сама не попробовала!

– Ясно. Хм… понимаю.

Она улыбается с таким сочувствием, что я чуть было не начинаю улыбаться сама.

– В общем, если решишь, ткни на ссылку в моем профиле – ты же подписана на меня?

– Да, – отвечаю я и не уточняю, что сама она так и не подписалась на меня в ответ. Не время придираться по мелочам.

– Супер-супер-супер! – Она трясет головой с каждым «супер». – По промокоду «РЭЙНИ» тебе будет маленькая скидочка! РЭЙНИ заглавными буквами…

– Извини, – прерываю ее я, не в силах бороться со своей необъяснимой склонностью тревожиться о людях, которым до меня нет дела. – Но я… случайно услышала… Ты говорила… У тебя все хорошо?

На миг Рэйни застывает с нечитаемым выражением на лице. Затем запрокидывает свою прелестную головку и заходится громким заливистым смехом.

– О боже, это? Я просто готовилась к роли. Скоро иду на кастинг. Мой агент хочет, чтобы я попробовала себя на актерском поприще – сейчас все известные певицы так делают. И вообще-то это секрет, но… – Она наклоняется и заговорщическим шепотом произносит: – Говорят, главную мужскую роль сыграет Сяо Чжань[11]! – Рэйни отходит назад и широко улыбается. – Вот будет здорово!

– О. – От растерянности и стыда я готова сквозь землю провалиться. Что, если она не врет? Но рыдала она очень реалистично, и то, что сказала по телефону…

Рэйни, видимо, замечает недоверие на моем лице, стискивает мне руку и, смеясь, говорит:

– Поверь, моя жизнь не настолько трагична! Но очень мило с твоей стороны так тревожиться за меня. Знаешь, я подумала, а почему мы с тобой так мало общаемся? Нам было бы очень весело вместе.

И тут до меня вдруг доходит, почему все в нашей школе обожают Рэйни Лам. Дело не только в том, что она хорошенькая: среди девчонок в нашей параллели дурнушек нет (мама всегда повторяет, что нет некрасивых женщин, есть ленивые, но мой личный опыт подсказывает, что нет некрасивых, есть бедные). Дело в том, что рядом с ней каждый чувствует себя особенным. Кажется, будто у тебя с Рэйни особенная связь, даже если вы с ней всего лишь обменялись парой фраз. Это редкий талант: одним упорством и трудом этого не добьешься.

Зависть ледяными тисками стискивает грудь, и я уже не впервые жалею, что так хорошо себя знаю и в курсе всех своих недостатков.

– Элис, с тобой все нормально? – Рэйни встревоженно смотрит на меня.

Она играет очень убедительно, а вот из меня актриса никудышная. Все мои мысли наверняка написаны на моем лице.

– Конечно. – Я заставляю себя улыбнуться, хотя это стоит мне огромных усилий. – Да-да, конечно, я не против. Если ты хочешь… я за. – Я бочком придвигаюсь к выходу; не терпится скорее покончить с этим странным разговором и сбежать от невыносимого запаха хлорки. – Пойду-ка я на урок. Удачи с кастингом.

– Спасибо, подружка! – Рэйни одаривает меня идеальной улыбкой и как бы невзначай добавляет: – Только не рассказывай никому про кастинг, хорошо? Вдруг я его не пройду. Не хочу, чтобы все радовались раньше времени, – понимаешь, о чем я?

Хотя ее голос легок и беззаботен, в нем сквозит странное напряжение, а в конце фразы он подрагивает, как у диктора, который пытается казаться невозмутимым, пока у него за спиной извергается вулкан.

Но, может, мне просто кажется.

Как бы то ни было, я изображаю, что застегиваю рот на молнию, а сама думаю, что бы сказала Рэйни, знай она, сколько чужих секретов я храню.

Остаток учебной недели проходит в болезненном тревожном тумане.

В четверг под кожу вновь прокрадывается уже знакомый холодок, и я пулей вылетаю с урока истории, не успев записать ни слова из лекции мистера Мерфи о восстании тайпинов[12]. В пятницу за обедом невидимость опять настигает меня, уничтожив последнюю надежду, что это может быть совпадение.

Сидя в туалете в третий раз за день и слушая свое сбивчивое дыхание, которое перекрывает даже звук смываемой воды в соседней кабинке, я с сожалением признаю факт.

У меня серьезная проблема.

Непроизвольная потеря видимости – сама по себе неприятность по очевидным причинам, но еще хуже, что я пропускаю уроки: при одной мысли об отметках красной ручкой в некогда идеальной таблице посещаемости живот завязывается узлом, как жареные косички из теста, которые продают в нашей школьной столовой. Если все продолжится в том же духе, учителя начнут задавать вопросы, возможно, даже сообщат директору, и… а если доложат родителям?

Те небось подумают, что я переживаю из-за предстоящего ухода из школы, и сами занервничают, захотят поговорить о переезде в Мэн или переходе в местную китайскую школу, о моей стипендии, которой хватает лишь на половину оплаты обучения, и о моем будущем…

Накатывает новая волна паники, и тут в кармане жужжит телефон.

Тетя пишет в мессенджер.

Открываю приложение, ожидая увидеть очередные рекомендации по лечению лихорадки травками, но вместо этого вижу всего одну строчку на упрощенном китайском:

Как ты?

Смотрю на экран и хмурюсь. Пульс учащается. Уже не в первый раз тетя присылает сообщение в нужный момент, будто чувствует, что мне нужна помощь. В прошлом месяце она пожелала мне удачи на контрольной, а я даже не предупреждала, что у меня контрольная. Я всегда объясняла это шестым чувством, которое, кажется, бывает лишь у взрослых. Учителя, к примеру, часто не сговариваясь назначают срок сдачи важных заданий на один и тот же день.

Но в этот раз все иначе.

В этот раз это как будто знак.

По спине пробегает неприятный холодок, и я медленно набираю ответ, раздумывая над правильной транскрипцией[13]:

Нормально, а что?

Ответ приходит через несколько секунд:

Не знаю, просто плохое предчувствие, и у меня платок с утра порвался, а в сериалах это всегда плохая примета. В школе все хорошо, ты же ничего от меня не скрываешь?

Сердце бьется быстрее, и гулкий пульс отдается в голове. Мой рациональный ум хочет отмахнуться от ее беспокойства, ответить, что все хорошо, и пошутить, что она смотрит слишком много китайских сериалов. Но вместо этого я пишу:

Можно заехать к тебе в выходные?

Глава третья

У входа в тетин дом меня приветствует Будда.

Не собственной персоной, разумеется, – хотя после случившегося на этой неделе меня уже сложно удивить, – а изображение Будды на гигантском постере с обтрепавшимися краями в золоченой раме. Вокруг наклеены маленькие пожелтевшие наклейки, которые тетя безуспешно пыталась оторвать: реклама химчистки, порносайта и просто чья-то визитка с фамилией и телефоном. По соседству с безмятежным улыбающимся Буддой они выглядят смешно и несуразно.

Я качаю головой. Вообще-то управляющий должен следить, чтобы люди не расклеивали объявления, но в маленьком старом доме вроде этого, похоже, нет управляющего.

– Янь-Янь!

Голос Сяои летит впереди нее, а услышав свое детское прозвище, я невольно улыбаюсь. В жизни я столько переезжала, что нигде не чувствую себя как дома, но Сяои и ее маленькая квартирка всегда возвращают меня в детство, когда все казалось таким простым, родным и безопасным.

Она распахивает дверь, и меня окутывает аромат пельменей с зеленым луком и мокрых полотенец. Сяои стоит на пороге в клеенчатом фартуке с цветочным узором; кудрявые волосы и впалые щеки испачканы мукой. Они с мамой удивительно похожи, несмотря на девятилетнюю разницу в возрасте.

Она берет меня за руки, и я чувствую прикосновение ее мозолистых ладоней и прохладных деревянных бусин браслета. Она щиплет и хлопает меня по щекам с необыкновенной для такой хрупкой женщины энергией.

Убедившись, что я не похудела и не потолстела, тетя делает шаг назад, улыбается и спрашивает:

– Ты уже обедала, Янь-Янь?

– Да, – отвечаю я, зная, что она все равно усадит меня за стол и заставит поесть.

Наверняка тетя полдня готовила мои любимые блюда из свежих продуктов, купленных на рынке с утра. У Сяои нет детей, но она всегда обожала меня как родную дочь.

Как я и думала, тетя приглашает меня в тесную столовую, но замечает, что я наклонилась и развязываю шнурки на школьных туфлях.

– Айя[14], не снимай ботинки!

– Да мне несложно. – Этот разговор повторяется всякий раз, когда я к ней прихожу. – Я же пол испачкаю…

Она перебивает меня и машет руками, как крыльями:

– Нет-нет, будь как дома! Не надо…

– Надо, Сяои, – напористо отвечаю я. – Я настаиваю…

– Нет! Тебе неудобно!

– Удобно…

– Делай, как я скажу.

– Нет.

Через десять минут я наконец надеваю старые тапки с Микки-Маусом. Тетя торопится на кухню, кричит оттуда что-то про чай, но я не слышу ее из-за вытяжки и громкого шипения жарящихся в масле специй.

В ожидании я сажусь на деревянный табурет у окна – все остальные стулья и кресла завалены старыми баночками и коробочками, которые Сяои не хочет выбрасывать.

Думаю, тетина квартира действует на меня так умиротворяюще, потому что она будто застыла во времени. На холодильнике висят фотографии меня в младенчестве с неровно побритой головой (мама клянется, что именно бритью я обязана своими блестящими прямыми волосами) и в штанишках, у которых на попе дырка, не оставляющая простора воображению[15]. Есть и мои фотки в дошкольном возрасте накануне переезда в Америку: я стою на полукруглом мосту в парке Бэйхай и показываю знак «V», позади качаются ивы, а подо мной течет изумрудная река; я на параде в честь китайского Нового года с довольным видом жую тангулу[16], ягоды боярышника в карамели переливаются, как самоцветы.