Невидимая Элис Сун

Если верить этой презентации, в прошлом году половина выпускников поступили в университеты Лиги плюща, Оксфорд или Кембридж.

По рядам проносится восхищенный шепоток – скорее всего, восхищаются новички, поступившие в школу лишь в этом году. Остальные уже привыкли. Да, статистика впечатляющая, но нас уже не так легко впечатлить, да и в прошлом году поступивших было больше половины.

Мистер Мерфи целую вечность нудит об «успехе во всех сферах деятельности» и «стремлении к совершенству». Потом объявляет участников концертной программы, и все оживляются, услышав имя Рэйни Лам. Кое-кто даже хлопает в ладоши.

Под оглушительные аплодисменты Рэйни подходит к сцене, а я ощущаю легкий укол: я одновременно восхищаюсь ею и завидую. Как в детском саду, когда кто-то из детей приносил новую игрушку, на которую ты неделями заглядывалась в витрине.

Рэйни садится за пианино. Прожектор окутывает ее ярким золотистым нимбом. Она как две капли воды похожа на мать – Кристал Лам. На звезду из Гонконга, объехавшую весь мир с концертами. Рэйни, должно быть, это понимает, встряхивает блестящими рыже-каштановыми волосами, как модель из рекламы шампуня, и подмигивает зрителям. Вообще-то нам нельзя красить волосы, но Рэйни подошла к делу стратегически. Весь прошлый год она постепенно окрашивала волосы на один оттенок светлее, чтобы учителя не заметили разницы. Поразительная целеустремленность. Впрочем, легко быть целеустремленной, когда у тебя куча времени и все деньги этого мира.

Аплодисменты стихают, Рэйни открывает рот и начинает петь – естественно, одну из новых песен Джей-Джей Лина[9]. Бесстыдно напоминает, что в ноябре прошлого года тот был гостем на концерте ее мамы.

После Рэйни выходит Питер О и читает рэп, который сочинил сам. Будь на его месте кто угодно другой, все бы словили кринжа и посмеялись, но Питер крутой. Реально крутой. Говорят, он заключил контракт с азиатским хип-хоп-лейблом, хотя, скорее всего, унаследует папину нефтяную компанию и займет его место.

На сцену по очереди выходят остальные участники: гениальный скрипач из одиннадцатого класса, профессиональная оперная певица азиатско-австралийского происхождения, в свои годы уже выступавшая в Сиднейском оперном театре, и девочка в китайском народном костюме, играющая на цитре.

Наконец, когда я уже заждалась, приходит мой черед.

Пианино на колесиках откатывают в темный угол за кулисы, а на экране возникает новый слайд. «Награждение отличников», – гласит надпись жирным шрифтом. Мое сердце ликует.

Обычно церемонии награждения не связаны с напряженным ожиданием. За несколько месяцев нас уведомляют по электронной почте, что мы претендуем на награду, и за все годы, пока я учусь в «Эйрингтоне», я только один раз упустила приз – когда отравилась и плохо сдала китайский. В остальное время мы с Генри делили приз пополам. И можно было бы подумать, что я привыкла и мне уже все равно, но нет, не все равно – как раз наоборот. Я привыкла побеждать, у меня сложилась определенная репутация, ставки повысились, и мне, как никогда раньше, нужна победа.

Знаете, как говорят про поцелуи с любимым человеком: каждый раз как первый (хотя откуда мне знать про поцелуи, я же никогда не целовалась). Так и с награждениями: каждый раз как первый.

– Элис Сун, – громогласно объявляет мистер Мерфи.

Я медленно встаю, и все поворачиваются ко мне. Никто не приветствует меня аплодисментами, как Рэйни, но, по крайней мере, на меня смотрят. Меня наконец видят и замечают.

Я приглаживаю форму и шагаю к сцене, стараясь по пути не споткнуться. Мистер Мерфи встречает меня, пожимает мне руку, толкает в круг света от прожектора, и все начинают хлопать.

Когда мне кажется, что меня критикуют или говорят гадости за моей спиной, я всякий раз готова сквозь землю провалиться, но такое положительное внимание – когда мое имя написано крупными буквами на экране, а в зале грохочут аплодисменты, – да, такое внимание мне нравится. Я бы хотела растянуть этот момент надолго.

Но он длится всего несколько секунд, после чего мистер Мерфи вызывает Генри Ли и все внимание переключается на него. К нему поворачиваются все взгляды, и аплодисменты заметно усиливаются. Мне, конечно, немного обидно.

Поворачиваюсь вслед за всеми и вижу его в первом ряду. Внутри холодеет.

Одна из величайших несправедливостей этого мира, не считая молодежной безработицы и налогов, заключается в том, что Генри Ли невероятно хорош собой. В отличие от большинства из нас, ему удалось избежать того несуразного этапа, когда подростки уже не похожи на детей, но еще и не выглядят как взрослые. В конце прошлого года он окончательно перестал походить на мальчика с рекламы тетрадок «Кумон», приобрел заостренный профиль, вытянулся, а его черные волнистые волосы начали всегда идеально падать на лоб. Теперь он выглядит как поп-кумир и при этом является наследником второго по значимости китайского технологического стартапа. Вот уж повезло так повезло.

Двигаясь плавно, но решительно, он одним прыжком взлетает на сцену. На его прекрасном и ужасном лице выражение легкой заинтересованности, которое я терпеть не могу.

Будто прочитав мои мысли, он смотрит на меня. Холодок в животе превращается в огромную твердую ледышку.

Мистер Мерфи выходит вперед.

– Поздравляю, Генри, – произносит он и усмехается. – Тебе, наверное, уже надоели все эти награды?

Генри молчит и вежливо улыбается.

Я тоже через силу улыбаюсь, но при этом так крепко стискиваю зубы, что челюсть начинает болеть. Генри встает возле меня; нас разделяет всего каких-то пара сантиметров. Какой ужас и как же он меня бесит! Я напрягаюсь, как всегда в его присутствии, а он наклоняется ко мне, нарушая незримую границу, и шепчет так тихо, что слышу его только я:

– Поздравляю, Элис. Я уж боялся, в этом году тебе не хватит баллов.

Ученики большинства международных школ в Китае могут похвастаться произношением, отдаленно напоминающим американское, но у Генри отчетливый британский акцент. Сначала я думала, что у него где-то припрятано пошаговое руководство, как быть самым претенциозным чудиком на планете Земля, но я за ним проследила – простите, навела справки – и выяснила, что он несколько лет учился в начальной школе в Англии. И не в какой-то там затрапезной началке, а в школе, куда ходил сын британского премьер-министра. В интернете даже фотка есть, где Генри и этот сын стоят возле школьной конюшни, румяные и улыбающиеся, а на заднем плане работник конюшни гребет навоз.

Акцент Генри так меня бесит, что до меня лишь через минуту доходит смысл его оскорбительной реплики.

Он намекает на экзамен по химии. Генри, как обычно, получил высший балл, а я лишилась балла, поскольку поторопилась решить сложное уравнение. Если бы не два дополнительных вопроса, которые я успела сделать в конце, мне снизили бы оценку.

Даже не знаю, что ненавижу сильнее – химические уравнения или Генри Ли.

Замечаю на его губах самодовольную усмешку и вновь ощущаю жгучую ярость, вспоминая, как мы впервые стояли на сцене бок о бок. Я старалась быть вежливой и даже похвалила его за то, что он обошел меня в тесте по истории. Но он лишь взглянул на меня с той же бесячей самодовольной миной, небрежно пожал плечами и ответил: «Подумаешь, тест был легче легкого».

Я скрежещу зубами.

Напоминаю себе о поставленной ранее первой задаче – не спихнуть Генри со сцены. Хотя это было бы очень приятно. Ведь он почти пять лет отравлял мое существование и заслуживает, чтобы его спихнули: взгляните, как он смотрит на меня, продолжая ухмыляться…

Нет. Не надо.

Как бы то ни было, нам нельзя шевелиться: фотограф снимает нас для школьного ежегодника.

И тут меня словно окатывает холодной водой: я понимаю, что к моменту выхода этого ежегодника меня уже здесь не будет. Мало того, меня не будет на выпускном, который пройдет в этом же зале, и мое имя не попадет в список выпускников, поступивших в университеты Лиги плюща. Я не покину стены этой школы с готовым билетом в прекрасное будущее.

Улыбка застывает на моем лице и грозится померкнуть. Я слишком часто моргаю. Краем глаза вижу на баннере девиз школы, напечатанный крупными буквами: «„Эйрингтон“ – наш дом родной». Но «Эйрингтон» мне не дом родной, точнее, для таких, как я, это не просто дом: это лестница. Единственная лестница, которая поможет моим родителям выкарабкаться из крошечной квартирки в спальном районе Пекина, а мне – заработать семизначную сумму и на равных встать рядом с Генри Ли на роскошной сцене вроде этой.

И как мне взойти на самый верх без этой лестницы?

Этот вопрос терзает меня, как голодная крыса, когда я будто в тумане возвращаюсь на свое место, даже не замечая одобрительный кивок мистера Чэня, улыбку Шанель и поздравления своих одноклассников.

Остаток церемонии тянется невыносимо долго, а я сижу так неподвижно, что тело коченеет и мне становится холодно, несмотря на удушающую летнюю жару. Мысли, напротив, мельтешат с феерической скоростью.

Наконец мистер Мерфи объявляет о конце собрания, и я, стуча зубами, вливаюсь в поток учеников, проталкивающихся к выходу. Что-то подсказывает мне: человек не может замерзнуть в такую жару. Со мной явно творится неладное.

Я уже думаю, не измерить ли мне температуру, как позади кто-то покашливает. Подчеркнуто вежливый кашель, будто человек готовится выступить с речью.

Я оборачиваюсь. И оказываюсь лицом к лицу с Генри.

А с кем же еще.

Он долго смотрит на меня, задумчиво склонив набок голову. Трудно сказать, что у него на уме. Потом он подходит чуть ближе и произносит, выбешивая своим британским акцентом:

– Ты плохо выглядишь.

Я закипаю.

«Ну все, – думаю я, – с меня хватит».

– Решил покритиковать мою внешность? – огрызаюсь я. Мой голос даже мне самой кажется визгливым, а кое-кто из проходящих мимо поворачивается и с любопытством на нас смотрит.

– Что? – Генри, кажется, удивлен, и по его идеально симметричному лицу проскальзывает тень растерянности. – Нет, я просто хотел сказать… – Тут он, видно, замечает мой напряженный ледяной взгляд, и его лицо каменеет. Он кладет руки в карманы и отворачивается. – А знаешь что? Ничего.

От его равнодушного тона у меня сжимается сердце, и я ненавижу его за этот тон, а себя – за то, что мне не все равно. У меня есть двадцать тысяч поводов для беспокойства, кроме Генри Ли и того, что он обо мне думает.

Например, этот холод, расползающийся по телу.

Я поворачиваюсь и выбегаю из зала во двор с искусственной травой. Надеюсь, что на солнце мне полегчает, но дрожь усиливается, а от холода немеют пальцы.

Со мной точно происходит неладное.

А потом что-то вдруг со всей силы врезается мне в спину.

Я даже не успеваю вскрикнуть и падаю на колени. Тело пронзает боль; жесткая искусственная трава царапает ладони.

Поморщившись, я поднимаю голову и вижу: в меня врезалось не что-то, а кто-то. Кто-то вдвое выше меня и размером с быка.

Эндрю Шэ.

Жду, что он поможет мне встать или хотя бы извинится, но Эндрю хмурится, отряхивается, смотрит сквозь меня, поворачивается и идет в другую сторону.

Во мне поднимаются растерянность и негодование. Ведь это не кто-нибудь, а Эндрю Шэ, парень, который буквально ни слова не может произнести, не добавив «простите», «наверно» и «по-моему». Он всегда краснеет, когда его вызывают в классе, всегда первым здоровается с учителями, и все в нашей параллели задразнили его за излишнюю учтивость.

Но стоит мне повернуться к зеркальным дверям, чтобы осмотреть себя на предмет царапин и ссадин, как все мысли об Эндрю Шэ и правилах этикета напрочь испаряются. Сердце едва не выпрыгивает из груди, и под его неровный громкий стук я повторяю: не может быть, не может быть, не может быть…

В дверях все отражается, как в зеркале: ребята на баскетбольной площадке, изумрудные бамбуковые рощи вокруг лабораторного здания, стайка воробьев, щебечущих в вышине…

Вот только своего отражения я не вижу.

Глава вторая

Первая мысль – даже не мысль, а нецензурное слово.

Вторая мысль – как я теперь сдам сочинение по китайскому?

Кажется, теперь я понимаю, что имела в виду мама, говоря, что мне надо «расставить приоритеты».

Я гляжу на пустоту в зеркальных дверях – пустоту там, где должна быть я, – и вихрь из тысяч вопросов и вероятностей взмывает у меня в голове и разлетается стаей испуганных птиц, отчаянно хлопающих крыльями и не знающих, куда себя деть. «Это сон», – говорю я себе. Но, даже повторяя эти слова снова и снова, я в них не верю. Мне никогда не снятся такие яркие сны: из столовой доносится запах специй и кокосового карри, гладкая ткань школьной юбки холодит ноги, а липкую от пота шею щекочет кончик хвоста.

Я неуверенно поднимаюсь и встаю. Колени саднит, краем глаза я замечаю капельки крови на ладонях, но сейчас кровь тревожит меня меньше всего. Я пытаюсь отдышаться и успокоиться.

Ничего не получается. В ушах шумит, я торопливо и урывками заглатываю воздух.

Сквозь пелену паники пробивается злость. Некогда стоять тут и пыхтеть.

Мне нужны ответы.

Нет, даже лучше: нужен еще один список. Четкий план действий, например:

Задача первая – понять, почему я не вижу свое отражение в зеркале. Я что, стала вампиром, как в фильмах начала 2000-х?

Задача вторая – решить, что делать с домашкой, в зависимости от того, вампир я или нет.

Задача третья…

Пытаясь сформулировать третью задачу, я вдруг понимаю: вероятно, мне все это просто кажется; может, у меня крыша поехала, а это первые симптомы, как и тот странный холод, который я испытывала накануне… Мне бы в медпункт сходить.

Но по пути в медпункт ощущение, будто со мной творится неладное, только усиливается. В меня все врезаются и при этом смотрят сквозь меня так, словно не видят. Когда мне в пятый раз наступают на ногу и вопросительно смотрят на пол, в моей голове вдруг возникает странная и ужасная мысль.

Чтобы проверить свое подозрение, подхожу к ближайшему ученику и машу рукой прямо у него под носом.

Он не реагирует.

Даже не моргает.

Сердце колотится так сильно, что я боюсь, как бы оно не выскочило.

Я снова машу рукой, надеясь, что все-таки ошиблась, но ученик просто смотрит прямо перед собой.

Это может значить только одно: или вся школа сговорилась и что-то сделала с зеркалами, чтобы устроить мне самый грандиозный в мире розыгрыш, или…

Я стала невидимкой.

И это совсем не так прикольно, как кажется.

Я уворачиваюсь, чтобы ученик меня не сбил, и встаю под ближайший дуб. Голова кругом: смысл идти в медпункт, если медсестра меня даже не увидит? Но, может, кто-то все-таки сумеет мне помочь? Должен же найтись тот, кто поверит мне, предложит выход из положения или хотя бы успокоит. Скажет, что все наладится.

Я мысленно перебираю всех своих знакомых и осознаю жестокую и горькую правду: да, я со всеми на дружеской ноге, но друзей-то у меня и нет.

В других обстоятельствах я бы целый час потратила, размышляя на эту тему. Но теперь страх и адреналин не дают мне сосредоточиться; я делаю лихорадочные подсчеты и прикидываю, каким может быть следующий шаг.

Итак, у меня не нашлось близких друзей, и мне не на кого опереться в личной кризисной ситуации, которая вдобавок, похоже, связана с какой-то чертовщиной. Ну и ладно. Ну и пусть! Попробую объективно оценить происходящее. Представлю, что это дополнительный вопрос на контрольной и очень важно ответить на него правильно.

С объективной точки зрения есть один человек в школе, который может оказаться мне полезным. На досуге он читает умные научные журналы, стажировался в НАСА и даже бровью не повел, когда в нашу школу явился с визитом высокопоставленный чиновник из Северной Кореи. Этот человек наверняка отнесется к происходящему спокойно и со свойственной ему компетентностью попытается решить проблему.

А если и он не сумеет понять, что за чертовщина со мной творится… Что ж, тогда я порадуюсь, что есть одна задачка, которую не под силу решить даже Генри Ли.

Не дожидаясь, пока гордость одержит верх над логикой и убедит меня, что это ужасная идея, я поворачиваюсь и иду к единственному корпусу, куда ни за что бы не приблизилась по собственной воле.

Через несколько минут я оказываюсь у двойных красных дверей и вижу надпись на вывеске размашистым каллиграфическим шрифтом: «Корпус Мэн-цзы».

Делаю глубокий вдох, проверяю, что никто не смотрит, распахиваю двери и захожу.

Четыре корпуса общежитий на территории школы названы в честь четырех древнекитайских философов: Конфуция, Мэн-цзы, Лао-цзы и Мо-цзы. Звучит очень солидно, пока не представишь кучу озабоченных подростков в корпусе Конфуция.

Корпус Мэн-цзы самый большой. В широких коридорах всегда царит такая безукоризненная чистота, будто их ежечасно подметают школьные уборщицы. Стены окрашены в глубокий цвет морской волны и увешаны традиционными рисунками тушью с изображением птиц и туманных гор. Если бы не имена учеников над дверями, помещение вполне могло бы сойти за пятизвездочный отель.

Мне не стоит труда найти комнату Генри. Здание построили его родители, и школьная администрация распорядилась выделить ему единственную отдельную комнату в самом конце коридора.

К моему удивлению, дверь полуоткрыта. А мне всегда казалось, что Генри Ли из тех, кто ревностно оберегает свое личное пространство. Робко шагаю вперед и застываю на пороге. Вдруг возникает необъяснимое желание пригладить волосы.

Потом я вспоминаю, почему пришла, и еле сдерживаю истерический смешок.

Я быстро проскальзываю в комнату, не дав себе возможности струсить и задуматься об абсурдности происходящего.

И замираю.

Не знаю, что я рассчитывала увидеть: возможно, Генри, возлежащего на горах денег или полирующего один из своих многочисленных блестящих наградных кубков, а может, занятого уходовой процедурой для своей и так абсолютно гладкой и чистой кожи с помощью зелья из толченых алмазов и крови рабочих-мигрантов. Что-то в этом роде.

Но Генри всего лишь сидит за столом, сосредоточенно нахмурив темные брови, и печатает на ноутбуке. Верхняя пуговица белой школьной рубашки расстегнута, рукава закатаны и обнажают мускулистые предплечья. Ласковое послеполуденное солнце струится в открытое окно, омывая его идеальные черты золотыми лучами, и вдобавок ко всей этой романтике в комнату врывается легкий ветерок и ерошит его волосы, как в клипе корейской поп-звезды.

Глядя на него со смесью восхищения и отвращения, вижу, как он тянется к баночке с молочными ирисками «Белый кролик», стоящей возле ноутбука, срывает тонкими пальцами бело-синюю обертку, кладет ириску в рот и на миг прикрывает глаза.

Тут голосок в моей голове напоминает, что я пришла сюда не любоваться Генри, жующим ириски.

Я не совсем понимаю, что делать дальше, поэтому откашливаюсь и произношу:

– Генри.

Он не отвечает. Даже не поворачивает голову.

Меня охватывает паника: вдруг я стала не только невидимкой, но и неслышимкой? Час от часу не легче. Но тут я замечаю, что он в беспроводных наушниках. Украдкой заглядываю в его плейлист, ничуть не сомневаясь, что он слушает белый шум или классическую музыку в исполнении симфонического оркестра, но в его плейлисте последний альбом Тейлор Свифт.

Я уже собираюсь прокомментировать его музыкальный вкус, но замечаю приклеенную к его столу заламинированную фотографию и тут же забываю, что Генри Ли втайне фанатеет от Тэй-Тэй.

На фотографии мы с ним вдвоем.

Я помню это фото по школьным рекламным проспектам: его сняли три года назад на церемонии награждения отличников. У меня тогда еще была дурацкая косая челка, закрывавшая один глаз. Генри на фото стоит со своим коронным выражением лица – мина вежливой заинтересованности, которая бесит хуже некуда. «Можно подумать, у меня нет дел поважнее, чем стоять тут, слушать ваши аплодисменты и получать престижные награды» – вот что значит эта мина (и дела поважнее у него наверняка имеются, это самое бесячее). Я стою рядом с ним и смотрю прямо в камеру; плечи напряжены, руки вытянуты по швам, как у солдата. Я так неестественно улыбаюсь, что на месте фотографа предложила бы нам пересняться.

Ума не приложу, зачем Генри хранит это фото на столе, разве что хочет, чтобы у него перед глазами всегда было доказательство моей нефотогеничности.

Он вдруг напрягается. Вынимает наушники, разворачивается на стуле и обводит взглядом комнату. Я и не заметила, как наклонилась слишком низко и случайно задела его плечо.

Что ж, раз мне удалось привлечь его внимание…

– Короче, – начинаю я. Он вздрагивает и поворачивается на мой голос. – Короче, не хочу тебя пугать, но… это я, Элис. Просто ты меня не видишь. Обещаю, я все объясню… но я здесь. – Я щипаю его за рукав и тяну на себя в подтверждение своих слов.

Генри сидит и не шевелится.

– Элис? – повторяет он, и в его устах мое имя звучит так элегантно и благородно, аж противно становится. – Это какой-то розыгрыш?

В ответ я сильнее тяну его за рукав, и разные эмоции сменяют друг друга на его лице: шок, растерянность, страх, скепсис и даже легкая досада. На щеке дергается мускул.

А потом – мне с трудом в это верится – на его лице вновь застывает привычная маска спокойствия.

– Как… странно, – вырывается у него после долгого молчания.

Я закатываю глаза – да уж, страннее некуда, – а потом вспоминаю, что он меня не видит.

Ну вот. Даже выбесить его не получится.

– Это не просто странно, – отвечаю я. – Вообще-то это невозможно.

Генри глубоко вздыхает и качает головой. Он смотрит туда, откуда раздается мой голос, и наконец фиксирует взгляд на точке чуть выше моей ключицы.

– Но мы же виделись буквально полчаса назад…

Я краснею, вспомнив о нашей последней перепалке. Прогоняю эти мысли.

– За полчаса многое может измениться.

– Точно, – отвечает он со своим певучим акцентом и снова качает головой. – Но как это… – он машет рукой в мою сторону, – как это произошло?

Честно говоря, я не думала, что Генри так спокойно отнесется к моему приходу. Я-то думала, он начнет меня допрашивать и потребует объяснить, почему я явилась к нему, а не к кому-то другому. Но вместо этого Генри закрывает ноутбук и отодвигает его в сторону, то ли нарочно, то ли случайно закрыв им нашу фотографию. Кажется, он ждет, когда я заговорю.

И я все рассказываю.

Я вспоминаю все, что случилось, с того момента, как начала замерзать, и до столкновения с Эндрю Шэ во дворе. Стараюсь не упустить ни одной подробности, которая может навести Генри на мысль, что со мной происходит. Не рассказываю лишь о встрече с родителями накануне собрания: в школе никто не знает о нашей финансовой ситуации, и я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал.

Когда я заканчиваю, Генри вдруг наклоняется, упирается локтями в колени и сцепляет пальцы. В его темных глазах видна задумчивость.

– Знаешь что?

– Что?

Я стараюсь унять волнение и жду, что он предложит глубокое научное объяснение, возможно, расскажет о недавно открытом социальном феномене, о котором я пока не читала. Но он говорит:

– То же самое было во «Властелине колец».

– Что?

– Фродо стал невидимкой…

– Да, да, я помню, – вырывается у меня. – Но при чем тут… почему… ладно. Погоди минутку. А с каких пор ты фанат фэнтези?

Генри выпрямляется на стуле.

– Через несколько лет я стану президентом крупнейшего китайского технологического стартапа…

Я пытаюсь понять, при чем тут «Властелин колец».

– Не крупнейшего, а второго по значимости, – автоматически поправляю я. – Не надо врать. Я читала «Уолл-стрит джорнал». Об этом писали неделю назад.

Генри как-то странно смотрит на меня, и я вдруг понимаю, что выдала себя и теперь он в курсе, что я наводила справки о компании его отца. Но уже слишком поздно.

– Пока второго, да. Но только пока, – отвечает он после небольшой паузы и так самодовольно ухмыляется, что мне стоит большого труда удержаться и ему не втащить. – Как только я стану президентом… Короче, – продолжает он как ни в чем не бывало, словно только что не сделал самое самовлюбленное заявление в истории человечества, – с учетом моего будущего высокого статуса я должен быть осведомлен о коммерчески успешных медиафраншизах. К тому же это поможет наладить контакт с клиентами.

– Ясно, – бормочу я. – Можно было не спрашивать.

– Но вернемся к твоей новой суперспособности…

– Это не суперспособность, – прерываю его я. – Это… это… болезнь, проблема и очень большое неудобство…

– Что угодно может стать суперспособностью, – заявляет он.

– Да, но какой толк от суперспособности, если не можешь ее контролировать? – возражаю я, хотя в глубине души, пожалуй, согласна с ним. В теории. Если отбросить панику и обиду, которую я копила на него четыре года. – А я никак не контролирую свое теперешнее… состояние.