Невидимая Элис Сун

Энн Лян

Невидимая Элис Сун

Серия «Энн Лян. Первая любовь»

Перевод с английского Юлии Змеевой

Иллюстрация Анастасия Митрюшина

© 2022 by Ann Liang.

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency.

© Юлия Змеева, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2026

Глава первая

Если родители повели меня в ресторан, значит, случилось одно из трех. Либо кто-то умер (а учитывая, что в нашем семейном чате девяносто с лишним человек, это происходит намного чаще, чем вы думаете), либо у кого-то день рождения, либо мне хотят сообщить новость, после которой наша жизнь изменится навсегда.

Иногда все совпадает: например, однажды утром в мой двенадцатый день рождения умерла моя двоюродная прабабка, а за тарелкой жареной лапши родители сообщили, что отправят меня в международную школу-интернат «Эйрингтон».

Но сейчас на дворе август, и даже в ресторане, где работает кондиционер, властвует удушающая летняя жара; никто из моих близких в августе день рождения не отмечает, а значит, остается два варианта.

Живот крутит от тревоги. Хочется выбежать через распашные стеклянные двери на улицу, но я сдерживаюсь изо всех сил. Считайте меня трусихой, но сегодня я просто не вынесу плохих новостей.

Только не сегодня.

– Элис, ты чего такая нервная? – спрашивает мама.

Неулыбчивая официантка в традиционном китайском платье провожает нас к столику в углу.

Мы протискиваемся мимо стола, где сидит куча старичков. Они едят розовый торт в виде огромного персика. За другим столом потеют бизнесмены в наглухо застегнутых рубашках, а женщины припудривают щеки белой пудрой – похоже на корпоративный ланч. Заметив мою форму, кое-кто из гостей разворачивается и таращится на меня. То ли потому, что узнали эмблему с тигром, вышитую на кармане блейзера, то ли потому, что ученицы «Эйрингтона» выглядят настоящими выпендрежницами в своей дизайнерской форме по сравнению с обычными девчонками из обычной школы, которые носят обычные спортивные костюмы.

– Ничего подобного, – отвечаю я и сажусь между мамой и папой. – У меня всегда такое лицо. – Я не вру.

Тетя однажды пошутила, что если бы меня застали на месте преступления, то сразу бы арестовали за испуганное выражение лица и жесты. «Никогда не видела, чтобы человек так дергался, – сказала она. – В прошлой жизни ты, наверное, мышью была».

Мне и тогда не понравилось это сравнение, а сейчас я действительно чувствую себя мышью. Зверьком, который вот-вот угодит в мышеловку.

Мама вручает мне ламинированное меню. Свет из ближайшего окна падает на ее худые руки, и становится виден выпуклый белесый шрам, который тянется через всю ладонь. Меня пронзает знакомое чувство вины.

– Хайцзы[1], – говорит мама, – что будешь заказывать?

– О. Да мне все равно, – отвечаю я и поспешно отвожу взгляд.

Папа с громким треском разламывает сдвоенные деревянные палочки для еды.

– Нынешние дети даже не понимают, как им повезло. – Он трет палочки друг о друга, чтобы заноз не осталось, и помогает мне сделать то же самое. – Как сыр в масле катаются. Знаешь, что я ел в твоем возрасте? Батат. Каждый день один батат.

Он пускается в подробное описание деревенских будней в провинции Хэнань, а мама тем временем подзывает официантку и перечисляет список блюд, которыми можно накормить весь ресторан.

– Ма, – возражаю я, произнося это слово певуче, по-мандарински, – нам не нужно столько…

– Нужно, – решительно отвечает она. – В начале года ты всегда голодная. Очень плохо для организма.

Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Еще десять минут назад она сокрушалась, что у меня за каникулы щеки располнели. Только по маминой логике можно быть одновременно слишком пухлой и страдать от недоедания.

Наконец мама заканчивает диктовать заказ. Они с папой переглядываются и поворачиваются ко мне с такими серьезными лицами, что я выпаливаю первое, что приходит в голову:

– С дедушкой все в порядке?

Мама хмурит тонкие брови, и ее суровое лицо становится еще суровее.

– Ну да. Почему спрашиваешь?

– Н-ни почему. Забудь. – У меня вырывается смешок облегчения, но мышцы по-прежнему сжаты; я будто готовлюсь принять удар. – Слушайте, если у вас плохие новости, просто скажите, и все. Церемония награждения через час, и, если я распсихуюсь, мне нужно хотя бы минут двадцать, чтобы прийти в себя.

Папа растерянно моргает:

– Церемония награждения? Какая церемония?

Тревога на миг уступает раздражению.

– Награждение отличников нашей школы.

Он по-прежнему непонимающе смотрит на меня.

– Брось, пап. Я раз пятьдесят летом об этом говорила.

Я почти не преувеличиваю. Как бы жалко это ни звучало, последние пару месяцев я жила ради этих моментов славы под яркими лампами актового зала.

Я ждала этого дня, хотя знала, что придется разделить награду с Генри Ли.

Как всегда, мысль о нем оставляет во рту горький резкий вкус, будто я глотнула яда. Боже, как я его ненавижу. Генри и его безупречную фарфоровую кожу, отглаженную форму, собранность, неприкосновенный и невозмутимый вид, а также нескончаемый список достижений, который все растет и растет день ото дня. Ненавижу, как все смотрят на него во все глаза, даже если он просто молча сидит за партой, склонившись над тетрадкой.

Я возненавидела его в тот самый момент, когда четыре года назад он появился в нашей школе, сияя, как новенькая монетка. К концу первого учебного дня Генри написал тест по истории на два с половиной балла лучше меня, а его имя запомнили все без исключения.

Даже думать о нем тошно.

Папа хмурится и поворачивается за подтверждением к маме:

– А мы должны присутствовать на этой… церемонии?

– Туда родителей не пускают, – напоминаю я, хотя так было не всегда. В школе решили сделать мероприятие закрытым после того, как мама одной моей одноклассницы, знаменитая Кристал Лам, заявилась на него и случайно привела хвост из папарацци. На следующий день фотки нашего актового зала разлетелись по всем соцсетям. – Но не в этом дело. А в том, что будут награждать лучших учеников, и…

– Да, да, ты только и говоришь об этих наградах, – нетерпеливо прерывает мама. – Вот что это за приоритеты? Разве в школе вас не учат правильным ценностям? На первом месте семья, потом – здоровье, потом – пенсионные накопления и уже потом… Ты вообще меня слушаешь?

К счастью, врать не приходится: приносят наш заказ.

В более крутых китайских ресторанах, куда ходят мои одноклассники не только когда кто-то умирает, шеф-повар выкатывает пекинскую утку на специальной тележке и разделывает возле стола. Это почти театральное действо: сверкающее лезвие ножа рассекает хрустящую глазированную кожицу, и под ней обнаруживается нежное белое мясо и шкварчащий жир.

Но в этом ресторане официантка просто приносит на блюде уже нарезанную на крупные куски целую утку с головой и всеми причиндалами.

Мама, должно быть, замечает выражение моего лица, потому что вздыхает и поворачивает блюдо, чтобы утиная голова на меня не смотрела. Ма недовольно бормочет что-то про телячьи нежности и мою «хрупкую американскую психику».

Одно за другим вносят еще блюда: свежие огурцы, политые уксусом и посыпанные мелко нарубленным чесноком; тоненькие хрустящие блинчики с зеленым луком, мягкий тофу, утопающий в золотисто-коричневом соусе, и липкие рисовые шарики, присыпанные сахарной пудрой. Мама наметанным глазом оценивает количество пищи, видимо, прикидывая, сколько можно приготовить из остатков.

Я выжидаю, дав родителям возможность попробовать угощение.

– Ну что, вы хотели мне что-то сказать?

Вместо ответа папа делает глоток жасминового чая из дымящейся чашки и полощет рот, будто совершенно никуда не спешит. Мама иногда шутит, что я во всем на него похожа: мол, унаследовала от него и квадратный подбородок, и прямые брови, и смуглую кожу, и упрямый перфекционизм. Но терпением отец точно со мной не поделился.

– Пап, – наседаю я, стараясь говорить почтительно.

Он поднимает руку, допивает чай и наконец решает ответить.

– М-да. В общем, мы с мамой подумали… Ты не хочешь перейти в другую школу?

– Минутку. Что? – Мой голос ломается, как у мальчишки-подростка, и разносится по всему ресторану. Бизнесмены за соседним столиком замирают с поднятыми бокалами и неодобрительно косятся на меня. – Что? – повторяю я уже шепотом и чувствую, как заливаюсь краской.

– Может, тебе стоит начать ходить в обычную школу возле дома, куда ходят твои кузины? – говорит мама и с улыбкой кладет мне на тарелку аккуратно завернутую в блинчик пекинскую утку. От этой улыбки в голове срабатывает сигнал тревоги. Так улыбаются стоматологи, прежде чем вырвать пациенту зуб. – А можешь вернуться в Америку. Помнишь мою подругу, тетю Шэнь? У нее еще сын работает врачом, такой хороший парень?

Я медленно киваю, хотя две трети сыновей маминых подруг работают врачами или учатся в медицинском.

– Она рассказывала, что около ее дома в Мэне есть хорошая государственная школа. Если ты согласишься работать в ее ресторане, она разрешит тебе пожить…

– Не понимаю, – прерываю я ее, не в силах с собой совладать. Неприятно сосет под ложечкой, как в тот раз, когда я перетрудилась во время забега на школьном спортивном фестивале, чтобы Генри, не дай бог, не вырвался вперед, и меня чуть не вырвало во дворике. – Я просто… А чем вам не подходит «Эйрингтон»?

Папа, кажется, удивлен этим вопросом.

– Я думал, тебе там не нравится. – Он переключается на мандаринский диалект.

– Я никогда не говорила, что мне не нра…

– Ты нарисовала герб школы и весь вечер протыкала его ручкой.

– Ну да, допустим, вначале мне не очень нравилось, – соглашаюсь я и кладу палочки на клеенчатую скатерть. Пальцы слегка дрожат. – Но это было пять лет назад. Теперь я стала там своей. У меня хорошая репутация. Учителя меня любят, на самом деле любят, а одноклассники считают умной и… прислушиваются ко мне. – Я вижу, что с каждым моим словом родители мрачнеют, и неприятная слабость в животе сменяется ледяным ужасом. Но я в отчаянии продолжаю: – И у меня же стипендия, забыли? У меня одной во всей школе. Будет жаль терять стипендию, если я решу уйти…

– Стипендия покрывает лишь половину расходов на учебу, – замечает мама.

– Да, но это максимальная компенсация, которую предлагают в этой школе… – И тут до меня доходит. Все так очевидно, что я поражаюсь своей глупости; с чего еще родителям настаивать, чтобы я перевелась из школы, куда меня годами пытались пропихнуть? – В этом дело? Вы не можете платить за обучение? – Я говорю тихо, чтобы никто вокруг не услышал.

Поначалу мама не отвечает и теребит пуговицу на выцветшей блузке с цветочным узором – дешевой, из супермаркета. С тех пор как рынок Ясю снесли и построили на его месте безликий торговый центр, где теперь продаются подделки брендов за бешеные деньги, она предпочитает покупать одежду в супермаркете.

– Это не твоя забота, – наконец отвечает она.

Значит, я права.

Я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь собраться с мыслями. Я, конечно, знала о наших финансовых трудностях, догадывалась, что мы еле сводим концы с концами с тех пор, как закрылась папина типография, а маме урезали ночные смены в больнице Сехэ. Но прежде маме с папой хорошо удавалось скрывать масштаб проблемы, а на все мои тревоги они отвечали: «Лучше думай об уроках» и «Глупышка, разве похоже, что мы голодаем?»

Внимательно смотрю на маму с папой поверх стола и замечаю седину на папиных висках и усталые морщинки под мамиными глазами. Дни изнурительного труда не проходят бесследно, пока я сижу в своем маленьком пузыре в привилегированной школе. Я сжимаюсь от чувства вины. Жизнь моих родителей стала бы намного легче, если бы им не пришлось платить за мое обучение сто шестьдесят пять тысяч юаней в год.

– А какие у меня варианты, повторите еще раз, – мой голос доносится будто со стороны. – Соседская школа в Пекине или государственная в штате Мэн?

Волна облегчения прокатывается по маминому лицу. Она макает кусок пекинской утки в блюдце с густым черным соусом, заворачивает в бумажно-тонкий блинчик, добавляет два кусочка огурца, лук не кладет – я его не люблю – и водружает сверток мне на тарелку.

– Да. Оба варианта хорошие.

Я закусываю нижнюю губу. На самом деле оба варианта плохие. Если я решу пойти в обычную китайскую школу, мне придется сдавать гаокао – один из сложнейших экзаменов в колледж, который и так трудно сдать, а с моим китайским на уровне началки – тем более. Что до Мэна, я слышала, что это самый белый американский штат, а мои знания об американских выпускных экзаменах почерпнуты из подростковых сериалов на «Нетфликс», и вряд ли в обычной государственной школе есть программа международного бакалавриата, по которой я учусь сейчас.

– Прямо сейчас решать необязательно, – поспешно добавляет мама. – Мы с твоим папой уже внесли оплату за первый семестр. Расспроси учителей и друзей, подумай, а потом обсудим все еще раз. Окей?

– Да. Окей, – отвечаю я, хотя мне совсем не окей.

Папа стучит костяшками по столу, и мы вздрагиваем.

– Ладно, хватит болтать за столом, – он стучит палочками по общим тарелкам. – Еда уже остыла.

Я снова беру палочки. Старички за соседним столом запевают именинную песенку по-китайски. Они поют громко и мимо нот: «Чжуни шэнгжи куайле, чжуни шэнгжи куайле…» Старая бабушка в центре кивает, хлопает в ладоши и широко беззубо улыбается.

Что ж, хоть кто-то уйдет из ресторана в лучшем настроении, чем пришел.

На улице я сразу начинаю потеть; пот катится по лбу. В Калифорнии ребята вечно жаловались на жару, но они просто не бывали в Пекине летом. От удушающего безжалостного зноя спасает лишь пятнистая тень фирмиан – зонтичных деревьев, высаженных вдоль улицы рядком.

От жары нечем дышать. А может, у меня просто паника.

– Хайцзы, мы уходим, – окликает меня мама. У нее в руках целлофановый пакет, доверху набитый остатками обеда. Говоря «доверху», я не преувеличиваю: она забрала даже утиные кости.

Я машу ей рукой. Выдыхаю. Киваю и улыбаюсь, а мама, как обычно, дает мне прощальные наставления. Не спи дольше одиннадцати, а то умрешь, не пей холодную воду, а то умрешь, по пути в школу остерегайся педофилов, ешь побольше имбиря и каждый день проверяй уровень загрязнения воздуха…

Они с папой уходят к ближайшей станции метро. Их фигуры – мамину тонкую и папину высокую и угловатую – проглатывает толпа, а я остаюсь одна.

К горлу подкатывает комок.

Ну уж нет. Не хватало заплакать. Только не здесь и не сейчас. Не накануне церемонии награждения – возможно, последней, в которой я приму участие.

Заставляю себя пошевелиться, сосредоточиться на том, что меня окружает, отвлечься от черной тревожной дыры, засасывающей в себя все мысли.

Вдали высятся небоскребы: стеклянные, стальные, беззастенчиво-роскошные, они устремляются в водянисто-голубое небо. Если прищуриться, можно разглядеть силуэт знаменитого небоскреба Центрального телевидения. Из-за формы его называют «гигантскими трусами», хотя Мина Хуан – ее папа архитектор, он проектировал этот небоскреб – уже пять лет безуспешно пытается уговорить ребят в школе обойтись без этого сравнения.

В кармане юбки жужжит телефон. Не глядя, понимаю, что это не сообщение, а напоминалка: через двадцать минут церемония. Ускоряю шаг и миную кривые переулки, кишащие рикшами, лоточниками и желтыми велосипедами; прохожу мимо маленьких магазинчиков и лапшичных. Китайские иероглифы подмигивают с неоновых вывесок и сливаются в одно сплошное пятно.

На подходе к Третьему кольцу пробка и толпа сгущается. Повсюду люди: лысые лоточники на тротуарах сидят и попыхивают папиросками, задрав рубашки, выставив напоказ красные животы и беспечно обмахиваясь соломенными веерами; старые тетушки целенаправленно спешат на рынок и тащат за собой сумки-тележки в цветочек; школьники покупают огромные стаканы бабл-ти и жареный сладкий картофель с тележки; они сложили учебники и тетрадки на пластиковую табуретку, и их страницы треплет ветер.

Прохожу мимо и слышу, как один из школьников театральным шепотом обращается к своей подруге. Он говорит с сильным пекинским акцентом:

– Видела?

– Что? – отвечает девочка.

Я иду дальше, не оборачиваясь и притворяясь, что ничего не слышала. Хотя, наверное, они все равно думают, что я не говорю по-китайски: местные ребята не раз замечали, что я похожа на иностранку или цичжи[2], что бы это ни значило.

– Она из этой школы. Той самой, куда ходит дочка гонконгской певицы… как ее там, Кристал Лам. И сын президента «Сис текнолоджис»… Как же его… сейчас посмотрю на «Байду»[3]…

Проходит пара секунд.

– Жесть! – восклицает девчонка. Чувствую, как ее взгляд буравит мне затылок. Щеки горят. – Триста тридцать тысяч юаней в год! Чему же там учат, соблазнять королей? – Она замолкает. – Но разве это не международная школа? Я думала, туда берут только белых.

– А вот и нет, – фыркает парнишка. – Чтобы поступить в международную школу, достаточно иметь иностранный паспорт. А получить паспорт легко, если ты богач и родился за границей.

Все совсем не так: я родилась в Пекине, а в Калифорнию мы переехали, уже когда мне было семь лет. И мы не богачи. Совсем не богачи. Впрочем, ладно. Я же не собираюсь возвращаться и что-то доказывать тому парню. К тому же мне столько раз приходилось пересказывать историю своей жизни незнакомым людям, что иногда проще позволить им думать обо мне что угодно.

Не дожидаясь, пока включится зеленый, – правила все равно никто не соблюдает, – я перехожу дорогу, радуясь, что школьники остались позади. Потом начинаю составлять в голове список.

Я всегда так делаю, когда накатывают тревога и бессилие. Ставлю краткосрочные цели. Перечисляю мелкие задачи. Все, что я могу контролировать. Например:

Задача первая – пережить церемонию награждения, не спихнув Генри Ли со сцены;

Задача вторая – сдать сочинение по китайскому раньше срока (последний шанс заслужить расположение Вэй Лаоси).

Задача третья – повторить программу по истории до обеда;

Задача четвертая – почитать про штат Мэн и государственные школы Пекина и решить, где у меня больше шансов добиться успеха, или вообще чего-то добиться, или хотя бы не заполучить нервный срыв и не прибить кого-нибудь.

Видите? Все по полочкам.

– Ты точно здесь учишься?

Охранник за коваными школьными воротами хмурит кустистые брови и оглядывает меня с ног до головы.

Я борюсь с досадой. Вот каждый раз с ним так, хотя на мне школьная форма и утром я уже приходила и приносила вещи в общежитие. Наверное, мне было бы не так обидно, если бы я своими глазами не видела, как тот же охранник машет Генри Ли, улыбается ему во весь рот и не задает лишних вопросов. Ну да, таким, как Генри, даже не надо носить с собой школьную карточку: его и так все знают, и его фамилию тоже.

– Точно, – отвечаю я и вытираю пот со лба рукавом блейзера. – Впустите меня, пожалуйста, шушу[4]…

– Как тебя зовут? – прерывает он и достает дорогой на вид планшет, чтобы сверить мое имя.

Несколько лет назад в школе решили обходиться без бумаги и закупили огромное количество ненужных гаджетов. Даже меню в столовой теперь цифровое.

– Китайское имя – Сун Янь. Английское – Элис Сун.

– Класс?

– Двенадцатый.

– Школьная карточка? – Он, видимо, замечает выражение моего лица и хмурится пуще прежнего. – Сяо пэньюй[5], только не говори, что забыла карточку…

– Н-нет-нет-нет, не забыла… ладно, сейчас, – ворчу я, достаю и показываю карточку.

В прошлом году мы фотографировались на карточки посреди сессии, поэтому на фото я выгляжу так, будто только что вылезла из канавы: мои волосы, которые обычно блестят и стянуты в аккуратный хвост, все засалились и спутались, потому что я неделю не мыла голову, чтобы не тратить время; лицо все в прыщах от нервов, а под глазами темные круги.

Глянув на мое фото, охранник поднимает брови, но через несколько секунд открывает ворота. Те распахиваются и со скрипом замирают возле двух каменных львов, стоящих у входа в школу. Собрав в кулак остатки своего достоинства, благодарю охранника и спешу зайти.

Архитектор школы «Эйрингтон», видимо, добивался креативного слияния западных и восточных элементов, старого и нового. Поэтому дорожка, ведущая к главному входу, вымощена большими плоскими плитами, как в Запретном городе, в глубине разбит китайский сад, плавают карпы в прудике и высятся пагоды с загнутыми алыми крышами. А вот в учебных корпусах зеркальные окна во всю стену и стеклянные мостики, тянущиеся над ухоженными зелеными лужайками.

По правде говоря, это выглядит как декорации к историческому фильму про Древний Китай, который начали снимать и бросили, оставив весь реквизит.

Территория школы огромна. Почти десять минут уходит, чтобы пересечь двор, обогнуть лабораторный корпус и найти вход в большой ярко освещенный актовый зал, где уже полно народу.

Взволнованные голоса отскакивают от стен, как волны от прибрежных скал. Все говорят громче обычного, делясь летними впечатлениями. Мне даже слушать не надо, я знаю все и так: видела в соцсетях. И фотки Рэйни Лам в бикини на вилле, где однажды отдыхали Кардашьяны, и безбожно отфотошопленные селфи Шанель Цао с новой родительской яхты.

Шум нарастает, а я оглядываю зал в поисках свободного места – точнее, в поисках кого-то, с кем можно сесть рядом. Я дружу со всеми, но социальную иерархию никто не отменял: ученики делятся на группы в зависимости от родного языка (чаще всего это английский и мандаринский диалект китайского, затем идут корейский, японский и кантонский) и личных достижений, заслуживших упоминания в ежемесячной школьной рассылке. Наверное, можно сказать, что у нас меритократия, вот только Генри Ли за четыре года упоминали в этой рассылке аж пятнадцать раз.

Только не подумайте, что я считала специально.

– Элис!

Поворачиваюсь и вижу свою соседку по комнате, Шанель: та машет мне со среднего ряда. Она хорошенькая и похожа на модель с «Таобао»[6]: лицо сердечком, безупречная фарфоровая кожа, воздушная челка, нарочно слегка растрепанная, талия шириной с мою ногу и двойное веко, хотя я готова поклясться, что два года назад его не было[7]. Ее мама Коко Цао – самая настоящая модель, не далее как в прошлом году она снималась для китайского «Вог». Ее лицо красуется на всех журнальных стендах города. Папе Шанель принадлежит сеть элитных ночных клубов в Пекине и Шанхае.

Но больше я о ней ничего не знаю. Когда нас поселили вместе в начале седьмого класса, я отчасти надеялась, что мы станем лучшими подругами, и одно время так и казалось. По утрам мы вместе ходили завтракать в столовую, а после уроков ждали друг друга возле шкафчиков. Но потом Шанель стала зазывать меня по магазинам со своими богатыми подружками-фуэрдай[8]. Они шопились в «Санлитун виллидж» и «Гуомао», где одна сумочка стоила как вся квартира моих родителей. Трижды я отказалась, промямлив какую-то туманную отговорку, а в четвертый она меня не позвала.

Но мы по-прежнему в хороших отношениях, и я вижу рядом с ней свободное место.

Я указываю на кресло, стараясь не выдать неловкость.

– Можно с тобой сесть?

Шанель растерянно моргает; кажется, я застала ее врасплох. Наверное, она помахала мне из вежливости и вовсе не хотела, чтобы я садилась рядом с ней. Но, к моему облегчению, она улыбается, сверкнув идеальными фарфоровыми винирами. Свет в зале гаснет.

– Конечно, садись!

Только я сажусь, как на сцену поднимается наш классный руководитель и учитель истории мистер Мерфи с микрофоном в руке. В нашей школе работает много экспатов, и Мерфи в том числе; у него диплом приличного университета, хоть и не Лиги плюща, жена-китаянка, двое детей, и в Китай он, скорее всего, переехал из-за кризиса среднего возраста, но остался, потому что здесь лучше платят.

Он дважды постукивает по микрофону, и у всех волосы встают дыбом от ужасного визга.

– Привет-привет, – произносит мистер Мерфи в наступившей тишине. – Добро пожаловать на первое в учебном году собрание… и, если вы помните, мы собрались по особому поводу.

Я чуть выпрямляюсь на кресле, хоть и знаю, что награждать будут в самом конце.

Сначала придется высидеть очередную рекламную кампанию школы.

Мистер Мерфи подает сигнал, и включается проектор. На экране за спиной учителя возникают знакомые имена, числа и герб школы. Статистика поступлений в университеты.