Читать книгу Любовь приходит тихо (Эмма Ян) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Любовь приходит тихо
Любовь приходит тихо
Оценить:

3

Полная версия:

Любовь приходит тихо

К концу недели Марк ещё не болтал без умолку и не бегал по комнате, смеясь. Но он уже мог подойти, взять нужную вещь, показать пальцем, сказать короткое слово и не ждать, что за это его накажут. Он начал различать: вот это можно бросать (мягкие игрушки), а вот это нельзя (чашка). Он понимал причинноследственную связь не как угрозу, а как правило мира: «Если я буду аккуратен, чашка не разобьётся». Однажды, когда папа снова сказал перед сном: «Ты хороший мальчик, я тебя люблю», Марк тихо ответил: «И ты хороший». Это было не громкое признание, а крошечный, но настоящий шаг навстречу. И когда папа обнял его, Марк не сжался, а на секунду прижался в ответ — так, будто впервые поверил, что его действительно ждут, что он нужен, что этот дом может стать его домом.


Анна осторожно вошла в детскую, мальчик сидел на ковре и играл в ее кубики, собирал башню, она опустилась на ковер рядом с ним, сказала:

— Привет! Вот я и приехала, ты меня еше не забыл?

Мальчик медленно поднял на нее глаза и долго смотрел, наконец-то Анна увидела в его глазах узнавание, и он тихо прошептал: «Няня» Встал, подошел к своему столу где лежало то самое пианино, которое няня принесла в прошлый раз. Всю неделю мальчик в него не играл и никому не разрешал его трогать. Тут он его взял и принес девушке со словами: «Играть»

И они вместе начали нажимать на клавиши, пока вдруг среди игры Анна расслышала его тихие слова:

— Я скучал!

Анна остановила игру, и показала мальчику руками что тот может сесть ей на колени, что он и сделал с осторожной радостью лицом к ней, она тут же его обняла слегка и сказала:

— Я тоже по тебе очень скучала, и ждала того момента когда увижу тебя. Ты знаешь, вы с папой такие молодцы, за неделю столько дел перевыполнили. Но самый большой молодец – это ты Марк, я тобой очень сильно горжусь.

— Правда? молодец? Гордишься? – ребенок пока еще не разговаривал предложениями, только отдельные слова. Но для Анны как психолога – это уже была победа, причем мальчик начал уже говорить и без ее специальных занятий. Сработало: терпение и любовь Кирилла, и супер кулинарные умения Надежды Викторовны. Ребенок уже не выглядел таким тощим каким был неделю назад, пару кг уже набрал.

— Да мой мальчик, ты большой молодец, очень тобой горжусь.

Малыш прислонился к ее груди, его маленькие ручки обняли ее за шею. Так они и сидели, но тут дверь тихо скрипнула, и в детскую вошёл папа — не торопливо, не громко, будто боялся спугнуть этот редкий, тёплый момент. Он остановился на пороге, улыбнулся не широко, а так, чтобы улыбка получилась тихой, почти домашней, и спокойно позвал:

— Ну что, пойдем на обед?

Марк чуть крепче прижался к её груди, будто хотел ещё полминуты тишины, но потом медленно разжал ручки и посмотрел на папу. Не испуганно, а внимательно — будто проверял: «Ты тот же самый, что и утром?» Папа кивнул, будто понял этот немой вопрос, и протянул руку — не хватая, не дёргая, а просто предлагая: «Если хочешь, можешь взять». И Марк взял. Пальчики у него были маленькие, прохладные, но хватка — крепкая, как будто держаться за папину руку было теперь самым надёжным делом на свете.

В столовой всё было устроено так, чтобы не пугать: никаких резких звуков, яркого света, суеты. На столе стояли тарелки с мягкими, округлыми краями, а у Марка — его собственная, с нарисованным корабликом. На ней лежала не просто картошка, а та самая, нарезанная в форме корабликов: будто еда сама хотела подружиться с ним. Рядом — тарелка с маленькими котлетками, похожими на аккуратные камешки, и миска с супом, где среди бульона плавали звёздочки из моркови.

Папа сел рядом, не напротив, а чуть сбоку — чтобы не нависать, чтобы Марк мог видеть его, но не чувствовать, будто на него смотрят в упор. Анна села с другой стороны, тихо, без лишних движений.

Папа налил себе супа, но не стал есть сразу. Он помешал ложкой, дождался, пока остынет, и сказал спокойно, будто рассказывал историю:

— Знаешь, Марк, суп — это как море. В нём всё плавает: и звёздочки, и картошка, и даже маленькая морковка-рыбка. Если хочешь, можешь сначала рыбку съесть. Или звёздочку. Или вообще просто ложкой поводить, чтобы волны сделать.

Марк посмотрел на ложку, потом на папу, будто взвешивал: «Это правда можно? Просто поводить?» И папа снова кивнул: «Можно». Тогда Марк осторожно взял ложку, не так уверенно, как взрослые, а по-своему, двумя пальцами, и медленно провёл по супу. Волна получилась не очень большая, но настоящая. И он на секунду улыбнулся — совсем чуть-чуть, уголком рта, как будто сам удивился, что у него вышло.

Аня тихо сказала:

— Какой ты аккуратный, Марк. Ты так здорово управляешься с ложкой.

Он не поднял голову, но плечи его чуть опустились — будто напряжение, которое всегда сидело где-то между лопаток, немного отпустило. И когда папа спокойно добавил:

— Да, он молодец. И если не хочется есть всё — ничего страшного. Съешь столько, сколько сможешь. Главное, что ты с нами, — Марк будто услышал не только слова, а то, что за ними стояло: «Ты в безопасности».

Он зачерпнул ложкой немного супа и поднёс ко рту. Не потому что его заставили, не потому что надо, а потому что стало любопытно: «А какой он на вкус?» И когда он проглотил, папа не закричал «Ура!», а просто спокойно сказал:

— Вкусно? Если да, можно ещё. Если нет — можно просто попить воды. Тут всё можно.

Марк кивнул и взял ещё одну ложку. А потом, когда в тарелке осталась только одна морковказвёздочка, он подвинул её к центру и сказал тихо, но чётко:

— Это няне!

Анна улыбнулась, будто ей подарили что-то очень важное, и сказала:

— Спасибо, Марк!

И в этот момент в комнате стало чуть светлее, будто солнце нашло щёлочку между шторами и решило задержаться подольше.

За столом не говорили громких слов, не пытались заставить его болтать. Аня рассказывала тихо про то, как утром кошка сидела на подоконнике и смотрела на птиц. Папа вспоминал, как в детстве ему казалось, что суп — это целое море, и он пускал по нему хлебные кораблики. И Марк слушал. Иногда кивал. Иногда трогал ложкой, чтобы сделать ещё одну волну.

А когда обед закончился, папа не вскочил сразу, не начал торопиться. Он посидел ещё минуту, глядя на Марка, и сказал просто:

— Спасибо, что пообедал с нами. Это было по-настоящему хорошо.

И Марк, уже вставая из-за стола, на секунду прижался к папиному плечу — не крепко, не отчаянно, а так, будто хотел сказать: «Мне тут не страшно».

После обеда Марк повел няню к себе в комнату, где сказал одно слово: «Спать». Няня помогла ему переодеться в пижаму, уложила в кровать, рассказала сказку и мальчик, обнимая зайчика засопел. Она еще тихонько посидела с ним, гладила его кудряшки.

ГЛАВА 8

Уже в кабинете Кирилла, Анна села за его стол, хозяин уже сидел в своем кресле и передал ей договор на сотрудничество. Она прочитала договор, но попросила изменить один пункт: срок действия.

— Кирилл Андреевич как вы себе это представляете, как я буду у вас работать до 13 лет вашего сына? Зачем вам няня до такого возраста? В 13 лет дети уже самостоятельные и осознанные. Можно даже сказать вполне взрослый народ. Я вообще хотела как раз обсудить этот пункт с вами. Вы понимаете, что вашему сыну нужна мама, а не няня? Это сейчас он еще не адаптировался к обстановке, но чуть позже он начнет спрашивать про маму, и если вы не поженитесь в ближайшее время с Олесей, либо с другой дамой, то ваш сын спустя какое время станет видеть маму в няне, то ест во мне. И я не хочу еще одну психологическую травму ему наносить.

От всего вышесказанного Кирилл сидел как пришибленный. Он даже как-то и не подумал об этой стороне вопроса.

Кирилл опустил взгляд в чашку с остывшим кофе. Пальцы машинально теребили край салфетки.

— Вы правы, Анна Николаевна, — сказал он наконец глухо. — Я это понимаю. Просто… я не думал, что это так быстро случится. Что он начнёт спрашивать.

— Дети в этом возрасте не задают вопросов словами, Кирилл Андреевич. Они задают их взглядом. Вы замечали, как он смотрит на нас, когда мы вместе накрываем на стол? Он смотрит и складывает у себя в голове картинку: вот семья. А я в этой картинке стою на месте, где должна быть мама. И это меня и тревожит.

— Но я ведь собирался… — Кирилл запнулся. — У меня серьёзные отношения с Олесей. Мы просто… не торопились.

— Почему?

Он замолчал. Ответ был неприятным, и он знал его заранее: потому что боялся. Боялся, что снова не получится, что ребёнок привыкнет к новой женщине, а потом всё развалится — и тогда второй удар будет страшнее первого.

— Потому что я боюсь ошибиться, — честно сказал он. — Марк и так получил свою долю. Я не хочу, чтобы рядом с ним появлялись люди, которые потом уйдут. Вот и держался.

— Поймите, — Анна чуть наклонилась вперёд, — откладывая решение, вы не защищаете его. Вы просто переносите удар на потом. И к тому моменту, когда он его получит, он будет привязан к вам сильнее, любить вас сильнее — и удар будет больнее. Пятилетнему ребёнку всё равно, штамп стоит в паспорте или нет. Ему важно, что женщина, которая его кормит, читает ему и гладит по голове перед сном, — это не временная. Что она — навсегда.

— Вы думаете, Олеся…

— Я знаю Олесю уже 10 лет, но я не могу вам сказать что Она это или не Она, вы сами должны сделать этот выбор — Анна пожала плечами. — Но я знаю, что Марк за неделю начал есть с чужой для него женщины из одной тарелки суп. Это говорит о том, что он открыт. Окно сейчас открыто. Потом оно начнёт закрываться — дети, которые были обмануты в доверии, закрываются очень рано и очень плотно.

Кирилл встал, подошёл к окну. За стеклом серело ноябрьское небо.

— А если она уйдёт? — спросил он, не оборачиваясь. — Если я женюсь, Марк привяжется к ней, назовёт её мамой… а потом она уйдёт. Вы представляете, что с ним будет?

— Представляю. Так же, как представляю то, что будет, если он назовёт мамой меня, а я через год уйду, потому что моё присутствие станет не нужно, — Анна говорила спокойно, без нажима. — Кирилл Андреевич, любой выбор в жизни — риск. Но есть риск, на который идёшь сознательно, ради человека, и есть риск, который ты создаёшь своим бездействием. Второй хуже.

Он медленно обернулся.

— И что вы предлагаете? Прямо завтра просить её руки?

— Я не предлагаю жениться завтра. Я предлагаю перестать делать вид, что вопрос не существует. Поговорите с Олесей. Честно. Скажите ей про Марка, про его страхи, про то, что ему нужна не красивая женщина по выходным, а мама — каждый день. Посмотрите на её реакцию. Если она испугается — вы узнали это сейчас, а не через два года. А если она скажет «да»…

Анна встала и посмотрела на часы.

— …то у вас появится время всё выстроить правильно. Приглашения, знакомство, дом, свадьба — не как буря, а как тихий, понятный ребёнку процесс. Дети выдерживают очень многое, если им объясняют. Марк простит вам многое. Он не простит только одного — когда снова исчезнет кто-то, кого он начал считать своим.

Кирилл долго молчал. Потом сказал тихо:

— Знаете, что самое странное? Я всё время думал, что оберегаю его. А получается, что откладывая, я его… обманываю. Как те, кто его и довёл до этого состояния.

— Нет, — Анна покачала головой. — Те, кто его довёл, не думали о нём вообще. А вы думаете — и поэтому сидите тут и мучаетесь. Это уже совсем другая история. Хуже было бы, если бы вы не мучились.

Она собрала свои записи, досье на мальчика, которое собирали его люди, но у двери остановилась:

— И последнее. Когда будете разговаривать с Олесей — не начинайте с «мне нужен штамп в паспорте». Начните с Марка. Скажите ей про его пустой сундучок. Если она его услышит — всё встанет на свои места. Если нет… значит, вам стоит подождать ту, которая услышит.

Дверь за ней закрылась, а Кирилл ещё долго стоял посреди кабинета, глядя на детский уголок — туда, где на коврике всё ещё стояла неровная башня из кубиков. И впервые за долгое время он понимал, что самый страшный вопрос — не «а вдруг не получится», а «а что будет, если я так и не решусь».


Анна наконец-то попала в свою комнату. Дверь тихо щёлкнула, отрезая коридор с его дневными шорохами и голосами. Здесь было тихо — так тихо, что слышно было, как за стеной Надежда Викторовна тихонько напевает себе под нос, накрывая стол к обеду. Но эта тишина была не давящей, а бережной, будто дом сам давал ей эти минуты, чтобы выдохнуть.

Ей нужно было успеть до того, как проснётся Марк. Не потому что она хотела что-то от него скрыть, а потому что знала: как только он откроет глаза, весь её мир снова станет про него. Про его взгляд, про то, как он щурится на свет, про то, тянется ли он к ней или хочет сначала постоять в стороне и привыкнуть к дню. И это было правильно, это было главное. Но сейчас ей нужно было пять минут для себя — чтобы дочитать, додумать, дочувствовать.

Она уселась на мягкий ковёр, привычно подогнула ноги, облокотилась спиной на стенку кровати — так, чтобы чувствовать опору, будто кровать держала её, пока она сама едва держалась. Отложила свои записи и взяла досье на мальчика. На обложке не было ни печатей, ни громких надписей — просто скоба и несколько листов, которые могли перевернуть всё, что она знала.

Анна открыла досье. Сначала шли сухие строки: даты, адреса, фамилии людей, которые когда-то должны были следить за тем, чтобы с ребёнком всё было в порядке. Потом — выписки, короткие и безжалостные, где вместо слов «ему было страшно» стояли медицинские термины, а вместо «его оставляли одного в темноте» — строчки про «периоды сенсорной депривации» и «задержку речевого развития на фоне психотравмирующего опыта».

Анна бегло пробегала глазами по строкам, и с каждой новой фразой внутри что-то сжималось всё сильнее. Она и так многое подозревала — по тому, как Марк вздрагивал от щелчка выключателя, по тому, как он прижимался к стене, если кто-то слишком резко двигался, по тому, как он долго смотрел на дверь, будто ждал, что её сейчас захлопнут и повернут ключ. Но видеть это, записанное чёрным по белому, подтверждённое подписями и печатями, — было в тысячу раз тяжелее.

Через пятнадцать минут ей стало всё ясно. Не осталось ни сомнений, ни иллюзий, ни надежды на то, что «всё было не так плохо, просто обстоятельства сложились тяжело». Всё было именно так плохо. Хуже, чем она позволяла себе думать.

Она перевернула страницу — и наткнулась на фотографии. Не постановочные, не из семейного альбома, а те, что делали люди Кирилла: обычная квартира, но в ней было столько пустоты и холода, что казалось, будто воздух там был другим — более плотным, более тяжёлым. На снимках были голые стены, одинокий стул у окна, узкий шкаф с одной приоткрытой дверцей, будто кто-то в спешке что-то искал. И в углу — маленькая раскладушка, такая узкая, что на ней и взрослому было бы тесно, а для пятилетнего мальчика она казалась совсем игрушечной, будто его специально старались сделать незаметным.

Анна перебирала фотографии одну за другой, водя пальцем по краям, словно пыталась стереть этот холод, выгнать его из кадра. И тихо плакала. Не громко, без всхлипов, чтобы никто не услышал, чтобы в доме не встревожились, не прибежали с вопросами. Просто слёзы катились по щекам, падали на папку, на бумагу, и она не вытирала их — пусть текут, пусть хоть так выйдет эта тяжесть, которая теперь лежала у неё на груди.


ГЛАВА 9

До пяти лет мир Марка состоял из тишины, холода и редких вспышек чужого голоса. Квартира пахла затхлостью и чем-то едким, от чего у него щипало в носу и хотелось спрятаться под старый плед, колючий и тяжёлый, будто он мог защитить. Комната, где он жил, была узкой, с окном, завешанным плотной тканью: свет туда почти не попадал, и день от ночи отличался только тем, что днём мама иногда появлялась, смотрела на него отсутствующим взглядом и бормотала: «Не мешай». А ночью в квартиру приходили чужие люди, говорили громко, смеялись резко, и тогда Марк сжимался в комок на своём маленьком диване и старался дышать как можно тише, будто если его не слышно — его и нет.

Еду он научился замечать по запаху: если в кухне появлялся запах варёной картошки или хлеба, можно было тихо подойти и ждать. Иногда ему давали кусочек, иногда забывали. Он быстро понял, что просить нельзя — от этого голос мамы становился злым, а отчим мог рявкнуть: «Опять тут крутится!» Тогда Марк уходил в угол, где стояла коробка с парой старых игрушек, и прижимал к себе потрёпанного зайца. Заяц пах пылью, но это был единственный запах, который не пугал.

Дни тянулись одинаково: он сидел у окна, смотрел, как за мутным стеклом падают снежинки или льётся дождь, и считал капли. Или раскладывал на полу кубики — не строил, а просто раскладывал в ровные ряды, будто пытался навести хоть какой-то порядок в мире, который никак не хотел становиться понятным. Иногда отчим приходил домой раздражённый, и тогда лучше было вообще не двигаться, не шуметь, не смотреть в глаза. Марк научился замирать: он становился маленьким, незаметным, почти прозрачным. И когда дверь за отчимом закрывалась, он выдыхал так, будто только что удержал на плечах что-то очень тяжёлое.

Мама редко говорила с ним. А когда говорила, слова были короткими и холодными: «Сиди тут», «Не трогай», «Молчи». Марк не знал, что такое «обнять», «похвалить», «ты молодец». Он знал только «нельзя», «стой», «не мешай». И поэтому, когда позже папа впервые тихо сказал ему: «Ты хороший мальчик», Марк сначала не понял, о чём речь. Ему казалось, что хорошие слова — это как еда, которую дают не всем, и уж точно не ему.

Иногда в квартире становилось совсем тихо — и это пугало больше всего. Тишина означала, что мама где-то пропала, что никто не принесёт даже корку хлеба, и что день будет состоять из ожидания: когда откроется дверь, когда кто-то вспомнит, что он тут есть. Он научился занимать себя сам: перебирать пуговицы из старой коробки, считать плитки на полу, слушать, как тикают часы в коридоре — этот звук был единственным, кто не кричал, не торопил, не пугал.

И всё же в этом холодном мире у него были свои маленькие точки опоры. Заяц, которого он прятал под подушку. Окно, за которым иногда появлялись птицы — они не смотрели на него, не ругали, просто сидели на карнизе, и этого было достаточно, чтобы почувствовать: где-то есть что-то, что живёт спокойно. И ещё — одна старая книжка с картинками, которую кто-то когда-то забыл на полке. Марк не умел читать, но подолгу разглядывал картинки: там были дома с тёплыми окнами, собаки, улыбающиеся дети. Он водил пальцем по страницам и будто запоминал, как выглядит мир, в котором можно не бояться.

Когда его наконец забрали оттуда, он не сразу поверил, что всё изменилось. Первое время он всё ещё ждал резкого слова, резкого движения, внезапной тишины. Он не знал, что можно просто сесть рядом с человеком и молчать, а тот не будет злиться. Не знал, что еду можно не выпрашивать, а просто получить. И уж точно не знал, что кто-то может сказать: «Я тебя люблю» — и это будет не случайная фраза, а обещание, которое держат.


На пороге комнаты появился ребенок со своим зайцем, еще пока сонный с растрепанной шевелюрой, Анна заметила не сразу его, он проснулся как-то тихо. Она быстро собрала все что было на полу, встала и положила документы на свой стол.

— Маркуша, ты уже проснулся. Молодец. Пойдем переоденемся – беря его за руку, она вывела ребенка из своей комнаты. Их комнаты были смежными, их личные пространства разделяла только дверь.

Их комнаты находились в тихом крыле дома — не в парадной части, где всё сверкало стеклом и металлом, а там, где дом будто чуть-чуть замедлял дыхание. У каждой комнаты была своя входная дверь. Дверь Анны была чуть ниже стандартной — будто специально для того, чтобы, входя, невольно наклонить голову и сразу стать тише.

Внутри пахло не парфюмом и полиролью, а тёплым деревом и сушёной мятой. Свет здесь был не резким, а собранным в мягкие островки: бра над кроватью да настольная лампа с кремовым абажуром, отбрасывавшая на стены круги тёплого света.

У окна стоял небольшой письменный стол — простой, без вычурных деталей, но с глубокой выдвижной полкой, где Анна хранила свои записи, цветные карандаши (она любила делать пометки от руки) и тонкую стопку блокнотов. На столешнице лежал раскрытый ежедневник, а рядом — аккуратная стопка детских книг: от коротких сказок до толстых иллюстрированных энциклопедий про поезда и динозавров. Рядом с ними — маленькая деревянная шкатулка с замочком; в ней Анна держала самое личное: несколько писем, засушенный цветок и крошечную фигурку слоника, которую ей когда-то подарила мама.

Кровать была низкой, с простым льняным покрывалом цвета овсяной каши. На ней всегда лежала пара подушек — одна побольше, другая поменьше, и на меньшей неизменно оказывался маленький вязаный зайчик: Анна брала его с собой, когда читала Марку перед сном. Над кроватью висела простая пробковая доска, не для строгих графиков, а для мелочей: тут пришпилили расписание прогулок, записку от домработницы с пометками про еду Марка, несколько детских рисунков (один из них — неровный, с размазанными красками — Анна особенно берегла) и фотографию, где она в саду держит на руках смеющегося щенка.

В углу стоял невысокий шкаф с дверцами, расписанными тонкой кистью: на одной — солнце с лучами-завитушками, на другой — кораблик с парусом. Внутри висели её платья и кардиганы спокойных тонов: серый, бежевый, тёплый оливковый — цвета, которые не пугают, а убаюкивают взгляд. На отдельной полке лежали запасные носочки, мягкая шапочка на случай внезапной прогулки и пара книжек «на всякий случай» — если Марк вдруг проснётся ночью и попросит почитать.

На полу лежал ковёр с коротким ворсом, приглушённосинего цвета, похожий на спокойное море. И спустя неделю после приезда на нём Анна часто сидела, скрестив ноги, когда Марк устраивался рядом и выкладывал свои солдатики или кубики. Рядом стояла плетёная корзина: в ней хранились запасные пледы, коробка с простыми деревянными игрушками и мешочек с камешками и шишками — для сенсорных игр, когда Марку нужно было чем-то занять руки и немного успокоиться.

Окно выходило в тихий внутренний дворик, где росли старые кусты сирени. По утрам на подоконнике появлялись капли росы, а иногда присаживались воробьи, и Анна тихо шептала Марку: «Смотри, гости». На самом подоконнике стояли два маленьких горшка с неприхотливыми растениями — мята и хлорофитум, — и рядом лежала тонкая тетрадь, куда Анна записывала наблюдения: что Марк сегодня съел, на что посмотрел дольше обычного, какое слово пробормотал, когда думал, что никто не слышит.

Всё в этой комнате было устроено так, чтобы здесь можно было дышать. Чтобы не нужно было быть «идеальной няней», а можно было просто быть рядом: налить чашку чая, сесть на ковёр, открыть книжку и тихо сказать: «Ну что, давай посмотрим, что там дальше?»

И два этих пространства огромных внутри объединяла еще одна дверь, их тайная дверь. Укладывая ребенка спать днем, Анна ему показала эту тайную дверь в ее спальню и сказала, что он может к ней приходить в любое время, когда дверь открыта. А когда дверь закрыта, значит няни там нет.

Уже вечером после того как день подошел к концу, и они пошли укладываться спать, малыш уже засыпал, няня ему прошептала:

— Если вдруг приснится страшный сон, то сразу беги ко мне в кровать, не бойся. Хорошо?

И мальчик сонно кивнул головой.


Сегодня Анна наконец-то увидела задний двор виллы и это ее впечатлило очень.

Задний двор тянулся от террасы дома широкой зелёной лентой и будто специально был устроен так, чтобы в нём хотелось задержаться подольше.

Ближе к дому, там, где газон был особенно ровным и мягким, стояла детская площадка. Она не кричала яркими красками, а мягко приглашала: невысокая горка с пологим спуском, лесенка с широкими ступенями, песочница с крышкой, которая днём приоткрывалась, чтобы песок успевал прогреться на солнце. Рядом — компактный спортивный уголок: турник по росту подросшего ребёнка, кольца и верёвочная лестница, пока ещё почти нетронутая. По краю площадки шла невысокая деревянная ограда с закруглёнными столбиками — безопасная и при этом настоящая, будто маленький заборчик, за которым можно прятаться и чувствовать себя в своём собственном мире.

bannerbanner