Запретный. Наглый. Мой

Кэти говорила, что я готовлю лучше всех, кого она знает. Она вообще была щедра на похвалы, но в этом вопросе не врала: она приезжала, ела и стонала, как будто я её кормлю не макаронами, а чем-то запрещённым.

— Ника, — говорила она, — тебе надо было не редактором быть, а открыть ресторан.

— И работать по шестнадцать часов в день.

— Ну да. — Она задумывалась. — Нет, не надо. Ты тогда перестанешь готовить.

Кэти приезжала обычно в четверг или в пятницу, иногда с вином, иногда с пирожными, иногда просто так, после работы, в пальто поверх домашнего платья, потому что «мне надо к тебе, я не могу больше смотреть на эти бумаги». У неё была своя жизнь, богатая, с приёмами и знакомыми, которых я видела только на фотографиях, и всё равно она приезжала ко мне на кухню и сидела на табуретке, подперев подбородок рукой.

— Как Вальтер? — спрашивала она каждый раз.

— Не подходит.

— Совсем?

— Совсем.

— Это хорошо, — говорила она. — Это значит, что он тебя боится.

— Это значит, что он ждёт, когда я расслаблюсь.

Кэти вздыхала и наливала себе ещё.

Однажды она приехала совсем поздно, в субботу, мокрая от дождя, и сказала, что у неё был день рождения у тётки, на котором она полтора часа слушала, как её мать обсуждает с Мари свадьбу. Я спросила, какую свадьбу, и она посмотрела на меня так, будто я спросила, какого цвета небо.

— Дарка и Мари, — сказала она. — Ты что, забыла?

Я не забыла. Я просто надеялась, что больше не придётся об этом говорить.

— Они назначают дату?

— Пока нет. Мари хочет весной. Он говорит, что осенью, потому что весной у него какой-то важный период на работе. — Кэти взяла яблоко из вазы, повертела его в руке и положила обратно. — Мама говорит, что он тянет. А я думаю, что он не тянет, он просто делает так, как ему удобно, и всем приходится подстраиваться.

— А Мари?

— Мари в восторге. Он подарил ей машину.

Я нарезала овощи и молчала, потому что мне нечего было сказать, а сказать что-то очень хотелось.

— Ты его не любишь, — сказала Кэти.

— Я его не знаю.

— Ну да, — сказала она. — Это разные вещи.

Она просидела у меня до полуночи, мы выпили бутылку вина на двоих и проговорили обо всём, кроме Дарка. О том, как Марина из редакции тайно ходит на курсы иллюстрации. О том, что Кэти хочет в Париж, но не с Мари, потому что Мари в Париже становится невыносимой. О том, что я когда-нибудь всё-таки напишу свою книгу, и она будет смешная, и никто её не купит.

— Потому что ты пишешь, как говоришь, — сказала Кэти. — Это редкость.

— Мне говорят, что это недостаток.

— Тебе говорят люди, которые зарабатывают на том, чтобы все говорили одинаково.

— А у тебя как? — спросила Кэти, когда вино кончилось и говорить стало легче.

— Что у меня?

— Ты знаешь что.

Я знала. У меня не было никого уже два года. Был мужчина до этого, давно, ещё до дома, и мы расстались тихо, без сцен, потому что оба поняли, что не подходим друг другу, только он понял это на полгода раньше. С тех пор у меня были работа, кот, дом и подруга, и мне казалось, что этого достаточно.

— Никак, — сказала я.

— Так не бывает.

— Бывает. Я проверяла.

Кэти посмотрела на меня и не стала спорить, за что я была ей благодарна. Она только сказала:

— Ты не старая. И не страшная. И не глупая. Просто на всякий случай.

— Спасибо. Очень помогло.

— Пожалуйста, — сказала она и уехала.

Когда она уехала, я помыла бокалы и выключила свет, и в доме стало тихо так, как бывает только в старых домах, когда все ушли.

Осень шла к концу. Деревья за окном стояли почти голые, по утрам на крышах машин лежал иней, и в магазинах начали продавать мандарины, потому что до Нового года оставалось меньше, чем кажется.

А потом позвонила Кэти.

Был четверг, половина девятого, я стояла у плиты в фартуке и мешала соус, а телефон лежал на столе и вибрировал, показывая её имя на экране.

— Привет, — сказала я, прижимая телефон плечом к уху.

— Привет. Ты что делаешь?

— Готовлю.

— Опять?

— Люди едят каждый день, Кэти.

— Я знаю, но я не понимаю, как можно каждый день готовить что-то новое. Я вчера разогревала пиццу.

— Ты вчера её и заказывала.

— Вот видишь, — сказала она. — У тебя талант.

Я засмеялась и переложила телефон в другую руку.

— Ты чего звонишь? — спросила я. — Что-то случилось?

— Ничего не случилось. То есть случилось, но не плохое. — Она помолчала. — Ты не хочешь приехать? У меня есть торт и ужасное настроение.

— Ужасное настроение — это не повод ехать через полгорода.

— А торт?

— Торт — повод, — согласилась я. — Но я уже в соусе и в тапках.

— Ника.

— Кэти, я правда устала. Давай в субботу.

— Ладно, — сказала она так быстро, что я насторожилась. — Ладно. Тогда я сразу скажу, чтобы ты не умирала от любопытства.

— Что?

— Только не злись.

— Кэти.

— Я дала Кириллу твой номер.

Я перестала мешать соус.

— Ты что сделала?

— Он попросил. — Она говорила очень быстро, как говорят люди, которые заранее приготовили оправдание. — Он позвонил мне вчера, спросил, как тебя найти, сказал, что вы познакомились в кафе, что ты ему очень понравилась и что он не хочет быть навязчивым, но очень хочет тебя ещё раз увидеть. И я подумала: а почему нет?

— Почему нет? — повторила я. — Кэти, ты не спросила меня.

— Я знаю.

— Ты не имела права давать мой номер незнакомому мужчине.

— Он не незнакомый. Он друг Дарка.

— Это не улучшает ситуацию, это делает её хуже.

— Почему? — искренне удивилась она.

Я открыла рот и закрыла. Соус на плите начал пригорать, и я убрала огонь.

— Потому что, — сказала я, — если я хочу, чтобы кто-то получил мой номер, я его сама дам.

— Вот и отлично, — сказала Кэти. — Я так и подумала.

— Что?

— Что ты сама не дашь.

Я засмеялась, хотя злилась. С Кэти всегда было так: сначала злишься, потом смеёшься, потом понимаешь, что она всё равно сделала по-своему.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь он позвонит. Сегодня. Он сказал, что позвонит сегодня вечером, и я сказала, что ты, скорее всего, будешь дома, потому что ты всегда дома.

— Замечательно. Ты ещё и график мой ему выдала.

— Я забочусь о твоей личной жизни, — гордо сказала Кэти. — Кто-то же должен.

— Кирилл мне не нравится.

— Почему?

— Он слишком... — я поискала слово, — простой.

— Простой? — Кэти засмеялась. — Он смешной, добрый, зарабатывает нормально, у него хорошие глаза. Что тебе ещё нужно?

Я не нашла, что ответить, потому что мне не хотелось говорить ей, что мне нужно. Мне нужно было, чтобы при одном взгляде на человека у меня внутри что-то обрывалось, как тогда, в ресторане, когда я обернулась и увидела, что он смотрит. И я прекрасно понимала, что это глупо и что так не выбирают.

— Ничего, — сказала я. — Он хороший.

— Вот и познакомься с ним поближе. — Кэти зевнула. — Обещай, что возьмёшь трубку.

— Может быть.

— Ника.

— Хорошо. Возьму.

— Вот и умница, — сказала она и повесила трубку.

Я осталась стоять у плиты с телефоном в руке. Соус был испорчен. В окне отражалась кухня: лампа, кастрюля, я в фартуке и рыжий кот, который сидел на подоконнике и смотрел на улицу.

Я посмотрела на телефон. На нём ничего не было: ни звонка, ни сообщения.

Потом я убрала соус с плиты, вымыла кастрюлю, вытерла стол и пошла в ванную, хотя обычно не хожу в ванную в четверг.

Вернувшись, я обнаружила телефон на том же месте. Он молчал.

Я села на диван, взяла книгу, открыла её и поняла, что читаю одну и ту же строчку третий раз. Тогда я положила книгу и сказала себе, что мне всё равно, и что я вообще не собираюсь сидеть и ждать звонка незнакомого мужчины, который познакомился со мной в кафе, где я была мокрая и с чёрной полосой на щеке.

Телефон зазвонил в девять.

Я посмотрела на экран. Незнакомый номер.

Я выдохнула, сосчитала до трёх и взяла трубку.

Глава 6 Торт и курица.

— Алло, — сказала я.

— Ника? — Голос был тот самый, с улыбкой внутри. — Это Кирилл. Из кафе. Мокрое платье, чёрная полоса на щеке.

— Я помню.

— Я на всякий случай. Вдруг таких, как я, у вас много.

Я стояла посреди комнаты с телефоном у уха и не знала, куда деть свободную руку.

— Откуда у вас мой номер? — спросила я, хотя знала ответ.

— Кэти дала. — Он помолчал и добавил: — Понимаю, как это выглядит. Я не хотел звонить без спроса, но не знал, как иначе. Я мог подойти в кафе и спросить, но вы бы не дали.

— Не дала бы.

— Вот видите. А я, между прочим, собирался спросить красиво. С фокусом.

— С фокусом?

— Я умею доставать монетку из-за уха. Это производит впечатление на детей и на бабушек.

Я засмеялась и тут же на себя рассердилась.

— Кирилл.

— Да?

— Так нельзя.

— Я знаю, — сказал он совершенно серьёзно. — Поэтому и извиняюсь. Если хотите, я скажу Кэти, чтобы она больше ничего обо мне не передавала, и мы забудем, что я звонил.

Вот тут он меня поймал. Он дал мне выход, и от этого отказываться стало вдруг глупо.

— Не надо ничего передавать, — сказала я. — Просто в следующий раз спрашивайте у меня.

— Обещаю.

— Хорошо.

— Тогда я задаю вопрос. — Он сделал паузу. — Ника, вы не хотите встретиться? Завтра, после работы. Есть хорошее место, недалеко от вас, там делают кофе и не смотрят на часы.

Я почти согласилась. Правда почти. Но что-то внутри меня сказало: не так быстро.

— Завтра не получится.

— Послезавтра?

— Тоже не получится.

— Вы сейчас отказываетесь или проверяете, сколько раз я спрошу?

— Я сейчас занята, — сказала я. — У меня вторая половина рукописей и больной кот.

— Кот умирает?

— Кот здоров. Он сидит на подоконнике и смотрит на голубей.

— Тогда я приеду к вам, — сказал он.

— Что?

— Я приеду к вам. С тортом. Мы выпьем кофе, а вы будете работать, если нужно, и я вам не помешаю. Я буду сидеть на кухне и говорить тихо.

— Кирилл, я не приглашаю незнакомых мужчин домой.

— Во-первых, я не незнакомый. Я Кирилл, умею показывать фокусы. Во-вторых, я не буду приставать. Совсем. Я обещаю. — Он помолчал. — У вас есть такое правило, откуда вы не видите, как люди ведут себя на кухне. А люди на кухне одни, в другом виде, и это самое честное место в доме.

Я хотела отказаться. Я точно собиралась отказаться, я уже открыла рот, чтобы сказать «нет, давайте лучше в кафе, когда-нибудь, я напишу».

А сказала:

— Через полчаса. И без фокусов.

— С фокусами, — сказал он. — С одним.

Я положила трубку и посмотрела на Барсика.

— Это не то, что ты думаешь, — сказала я.

Барсик смотрел на меня с подоконника, и в его жёлтых глазах не было ни капли веры.

Полчаса ушли на то, чтобы вымыть голову, потом вымыть голову ещё раз, потому что с первого раза получилось не так, потом накраситься и стереть макияж, потому что «просто кофе» не носят с таким лицом, а потом понять, что я делаю именно то, чего делать не собиралась, потому что я не жду мужчину, я просто приведу себя в порядок. Как для себя.

Машина въехала во двор ровно через тридцать минут.

Я услышала двигатель раньше, чем посмотрела в окно: у нас тихий двор, и любой чужой звук слышно. Открыла — и правда, у калитки стоит чёрная машина, а из неё выходит Кирилл с коробкой в руках и с тем самым лицом, которое умеет улыбаться за секунду до того, как человек его увидит.

— Вы быстро, — сказала я, открывая дверь.

— Я живу недалеко. — Он протянул коробку. — Торт. Шоколадный. Я спросил у Кэти, какой вы любите, потому что если бы я взял наугад, это было бы слишком самонадеянно.

— Вы спросили у Кэти, какой я люблю торт?

— Только про торт. Больше ничего не спрашивал.

— Что-то я вам не верю.

— И правильно, — сказал он и вошёл.

Он вошёл, как входят люди в дом, где им легко: снял ботинки сам, поставил их аккуратно, повесил куртку на крючок, а не куда попало, и сразу повернулся к Барсику, который смотрел на него с дивана с видом таможенника.

— Ого, — сказал Кирилл. — Это хозяин?

— Это Барсик. Он тут главный.

— Я так и понял. — Он присел на корточки и протянул руку. Барсик понюхал, подумал и ткнулся лбом в ладонь. — Всё, я принят.

— Надо же, — сказала я. — Обычно он три дня обижается.

— У меня с котами взаимопонимание.

— Вы и про котов расспрашивали Кэти?

— Про котов нет. Коты — импровизация.

Кухня была маленькая, но тёплая, и в ней пахло тем, что я готовила. Я подумала, что надо было заказать что-нибудь, чтобы в доме не пахло едой, но потом махнула рукой: это мой дом, и в нём пахнет картошкой с курицей.

— Ммм, — сказал Кирилл, втягивая воздух. — Что это?

— Картошка с курицей. В духовке. Я вчера делала.

— Это пахнет лучше, чем в любых ресторанах, где я был.

— Вы не были в нормальных ресторанах.

— Я был в очень дорогих. Там всё пахнет одинаково. — Он сел за стол. — Кормите.

Я разогрела картошку, достала тарелки и поставила чайник. Кирилл смотрел, как я двигаюсь по кухне, и не мешал, и это было приятно: обычно мужчины в чужом доме начинают подсказывать, где что должно лежать.

— А вы, — сказала я, садясь напротив. — Чем вы занимаетесь? Вы в кафе так и не сказали.

— Скучными вещами. — Он отправил в рот картошку и зажмурился. — Боже. Простите. Это правда очень вкусно.

— Скучные вещи — это не ответ.

— Это честный ответ. Работаю с бумагами, с договорами, с людьми, которые всё время хотят изменить условия. Это не интересно рассказывать.

— А чем интересно?

Он задумался, прожевал.

— Я умею разбираться в людях, — сказал он. — Смешно звучит, да? Но это правда. Я вижу, когда человек врёт, когда боится, когда ему нужно просто, чтобы его выслушали. На работе это очень помогает.

— И про меня вы что видите?

Он посмотрел на меня внимательно, но без того оценивающего взгляда, от которого хочется поправить воротник.

— Вы устали, — сказал он. — Вы давно живёте одна и вам это нравится, но иногда вы приходите домой и садитесь в прихожей прямо в пальто. И ещё вы всё время себя проверяете: правильно ли сказали, правильно ли поступили. Как будто кто-то поставил вам оценку, а вы никак не можете её исправить.

Я положила вилку.

— Вы очень наблюдательный для человека со скучной работой.

— Я же говорил.

— Это неприятно, знаете ли. Когда тебя читают, как книгу.

— Простите. — Он улыбнулся. — Я больше не буду. По крайней мере, вслух.

Мы ели, и разговор шёл легко, как будто мы знали друг друга давно. Он рассказывал про свою сестру, которая живёт в другом городе и звонит ему каждое воскресенье, чтобы проверить, жив ли он. Я рассказывала про авторов, которые приносят рукописи и уверены, что редактор им враг. Он смеялся так громко, что Барсик дважды просыпался.

Потом мы пили чай с тортом, и он спросил:

— А вы почему одна?

— Вы прямо в лоб.

— А как надо?

— Надо сначала рассказать что-нибудь про себя, чтобы человек не чувствовал себя допрошенным.

— Хорошо. Я два года ни с кем не встречался. До этого была женщина, с которой мы были вместе долго, и мы расстались, потому что я не хотел того, чего хотела она. — Он пожал плечами. — Теперь ваша очередь.

— У меня был мужчина. Давно, — сказала я. — Мы расстались. Больше не было.

— Почему?

— Не знаю. — Я повертела чашку. — Сначала было не до этого, потом привыкла. У меня работа, дом, кот, подруга. Мне кажется, я умею быть одна, и это иногда пугает.

— Почему пугает?

— Потому что если умеешь быть одна, то потом уже не понимаешь, зачем кто-то ещё.

Кирилл отставил чашку.

— Можно я скажу одну вещь? Только вы не злитесь.

— Попробуйте.

— Быть одному — это не умение. Это привычка. Как курить. — Он усмехнулся. — Я не говорю, что вам срочно нужен кто-то. Я говорю, что не надо путать привычку с характером.

Я хотела обидеться и не смогла, потому что он сказал это мягко и совершенно не для того, чтобы поставить меня на место.

— Вы опасный человек, Кирилл.

— Я знаю. Поэтому со мной надо осторожно.

Я поймала себя на мысли, которая показалась мне странной: он первый мужчина, который сидел на этой кухне. За три года, что я здесь жила, у меня в доме не было никого, кроме Кэти, мамы, когда она приезжала, и электрика, который чинил розетку и разговаривал с ней, как с живой. Всё, что было до, осталось в другой жизни и в другой квартире, и я никогда не жалела об этом.

Теперь на моей кухне сидел человек в свитере, ел мою картошку и гладил моего кота, и в этом не было ничего особенного, и от этого было как-то не по себе.

— Покажите фокус, — сказала я.

— Какой фокус?

— Вы обещали. Один.

Кирилл ухмыльнулся, достал из кармана монетку и показал мне пустые ладони. Потом сделал вид, что достаёт монетку из-за моего уха, и она там действительно оказалась, хотя я смотрела в оба глаза.

— Как?

— Не скажу.

— Это было у вас в рукаве.

— У меня нет рукава. — Он показал руки. — Это магия.

— Это ловкость рук.

— Это магия, — повторил он. — Просто вы в неё не верите.

Я засмеялась, и в этот момент вспомнила, о чём хотела спросить весь вечер, и не знала, как спросить, чтобы не прозвучало слишком прямо.

— Кирилл.

— Да?

— А вы давно знакомы с Дарком?

Он не ответил сразу. Улыбка с его лица не исчезла, но ушла куда-то вглубь, как будто он на секунду закрыл за собой дверь. Я успела это увидеть: вот он смеётся, а вот он уже думает.

— Давно, — сказал он. — Наши родители дружат. Мы выросли рядом, можно сказать. Он мне как брат.

— Как брат?

— Ну, почти. — Он снова улыбнулся, и улыбка была настоящей, только чуть-чуть натянутой по краю. — Он сложный человек, вы, наверное, заметили. Но он из тех, на кого можно положиться. Если он что-то обещал, он это сделает. Даже если это будет ему дорого стоить.

— Это вы его хвалите или предупреждаете?

— И то и другое, — сказал Кирилл. — Я вообще редко разделяю.

Он допил чай и поставил чашку.

Он остался до половины одиннадцатого. Мы проговорили несколько часов, и я не заметила, как прошло время. Я даже забыла про рукописи, которые собиралась править, и вспомнила о них только тогда, когда он посмотрел на часы.

— Мне пора, — сказал он. — Я обещал не засиживаться.

— Вы не засиживались.

— Я и не уходил. Это разные вещи.

Он встал, и я пошла его провожать. В прихожей стало тесно, как всегда бывает в прихожих, когда в них двое.

— Спасибо, — сказал он. — За картошку и за вечер.

— Спасибо за торт.

Он накинул куртку, помолчал, а потом спросил, глядя на вешалку, а не на меня:

— Я вам завтра позвоню? Это нормально?

— Нормально.

— А послезавтра?

— Кирилл.

— Я спросил только про завтра.

— Завтра позвоните, — сказала я.

Он кивнул, вышел и обернулся уже с крыльца.

— Спокойной ночи, Ника.

— Спокойной ночи.

Я закрыла дверь и постояла секунду, прижавшись лбом к прохладному дереву. Потом подошла к окну и увидела, как он сел в машину, как загорелись фары, как машина выехала со двора и свернула на улицу. Было тихо. Барсик тёрся о мои ноги.

— Ну что, — сказала я. — Нормальный же человек.

Барсик промолчал, но в его молчании не было возражений.

Я помыла посуду, убрала торт в холодильник, выключила свет на кухне и поднялась наверх. Постель была холодная, и я легла, натянув одеяло до подбородка, и лежала, слушая, как в доме поскрипывает лестница, как где-то на улице проехала машина, как Барсик устроился в ногах.

Кирилл был хороший. Кирилл был правильный выбор. Человек, который спрашивает у подруги, какой торт ты любишь, который не лезет в чужой дом, как в свой, который умеет слушать и не боится говорить о себе.

С этой мыслью я и уснула.

Мне приснился ресторан. Тот же зал, низкий свет, чужие головы и бокалы, и я иду между столами, а шампанское в моей руке наклоняется, как в замедленной съёмке. Только на этот раз я не обливаю никого. Я прохожу мимо, и меня останавливает рука. Не грубо, не за локоть, а легко, пальцами за запястье.

Я обернулась и увидела голубые глаза.

Во сне не было ни слов, ни объяснений. Была стена, было его дыхание у моего виска, была его ладонь, которая лежала у меня на пояснице, и я чувствовала каждое её движение сквозь ткань. Я знала, что это сон, и во сне мне было всё равно. Я повернулась к нему, и он наклонился, и я проснулась за секунду до того, как он меня поцеловал.

В комнате было темно. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.

Я лежала и смотрела в потолок. Внизу Барсик прошёл по коридору и запрыгнул на диван.

— Ты дура, — сказала я вслух.

Телефон на тумбочке показывал половину седьмого. Я не спала ещё сорок минут, а потом встала, потому что лежать было невыносимо.

Утром я злилась на себя так, как не злилась давно. Злилась, когда варила кофе. Злилась, когда кормила кота. Злилась, когда стояла под душем и смывала с себя чужой сон, который не хотел смываться.

Всё было не так. Должно было сниться другое. Должен был сниться вечер, торт, монетка за ухом, разговор про привычку и характер. Должен был сниться человек, который сказал «завтра я позвоню» и действительно позвонит.

А снился человек, который сказал «а я нет», и у которого была невеста, и который смотрел на меня так, как не смотрят на чужих.

Я надела пальто, взяла сумку и вышла. На улице было холодно и ясно, лужи подёрнулись тонким льдом, и я шла, глядя под ноги, и всю дорогу уговаривала себя, что сны ничего не значат.

Кэти позвонила в обед и спросила, как всё прошло.

— Хорошо, — сказала я. — Он приходил с тортом.

— И?

— И мы проговорили три часа.

— Ника! — закричала она так, что я отодвинула телефон от уха. — Я знала!

— Что ты знала?

— Что он тебе понравится.

— Он мне и понравился, — сказала я. — Он хороший.

— Ты это говоришь таким голосом, как будто сообщаешь диагноз.

Я засмеялась и перевела разговор на её дела, потому что мне не хотелось объяснять, каким голосом я это говорю и почему.

А вечером, когда Кирилл позвонил, как обещал, я взяла трубку на первом гудке и целых десять минут говорила с ним о всякой ерунде, и это было легко, и я почти забыла про сон.

Почти.

Глава 7 Стена в кабинете.

Вальтер вернулся. Точнее, он никуда не уходил, но в то утро он снова начал смотреть.

Я почувствовала это, как только вошла в редакцию: он стоял у кофемашины с чашкой в руке и разговаривал с Димой о чём-то рабочем, а когда я прошла мимо, его взгляд поехал по мне сверху вниз, медленно, как по странице, и остановился там, где останавливаться не должен был.

— Доброе утро, Ника, — сказал он.

— Доброе утро.

Я села за свой стол и включила компьютер. Руки были холодные.

Он смотрел весь день. Когда я шла по коридору — смотрел. Когда наклонялась к нижнему ящику — смотрел. Когда разговаривала с Мариной у кулера — смотрел от своего кабинета, стоя в дверях с чашкой. Это было не как в кино, где мужчина смотрит с вожделением и всё понятно. Это было хуже: он смотрел спокойно, как смотрят на вещь, которая стоит на его полке и никуда не денется.

К обеду я поймала себя на том, что сижу боком, чтобы он не видел, что у меня на экране. Потом поняла, что это глупо, и села прямо. Потом поймала себя на том, что не выхожу на обед, чтобы лишний раз не идти по коридору.

Марина заметила.

— Ты чего? — спросила она, когда мы встретились на кухне.

— Ничего.

— Ты сегодня как мышь.

— Я работаю.

— Ты весь день не выходила из-за стола. — Она налила воды и понизила голос. — Он опять?

Я посмотрела на неё и вдруг поняла, что не хочу больше делать вид.

— Он смотрит, — сказала я. — Весь день.

— Это он умеет, — сказала Марина. — Слушай, я тебе скажу как женщина, которая здесь десять лет. Пока он смотрит, ничего не будет. Будет, когда он перестанет смотреть.

— И что тогда?

— Тогда он подойдёт.

Я вернулась на место и до конца дня ничего не могла делать.

Я вспоминала всё, что было раньше и что я старательно не считала. Как он однажды встал у меня за спиной, когда я показывала ему макет, и положил ладонь на спинку стула так, что его рука оказалась у моего плеча. Как на корпоративе он взял меня под локоть и не отпустил, когда мы выходили из зала. Как говорил при всех комплименты про мою внешность, а потом добавлял что-нибудь деловое, чтобы нельзя было сказать, что он говорит не по работе.

Каждый раз это было понемногу. Каждый раз можно было сказать себе, что мне показалось, что он просто дружелюбный, что я преувеличиваю. Так это и работает, оказывается: не сразу, а по чуть-чуть, чтобы человек сам привык и сам себя убедил, что ничего не происходит.