Запретный. Наглый. Мой

Я не ожидала от него такой фразы и, кажется, посмотрела слишком внимательно.

— И вы считаете, что вам нужен редактор?

— Я считаю, что мне нужен кто-то, кто скажет правду.

— Правду все говорят, — сказала я. — Обычно только после третьего бокала.

— Значит, мне нужен человек, который скажет её на трезвую голову.

Я засмеялась.

— Это редкая профессия.

— Я готов платить.

— Чем?

— Вниманием, — сказал он без паузы. — Я умею слушать. Это единственное, что я умею по-настоящему хорошо.

Мы обошли стол, и он придержал меня, когда я не успела попасть в такт. Я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ — уже без натянутости, просто, как человек, которому вдруг стало легко.

— А вы, Ника? Чем занимаетесь, когда не правите чужие тексты?

— Работаю в издательстве. — Я улыбнулась. — То есть да, правлю чужие тексты. Но за деньги.

— Это вы правите книги?

— Я помогаю авторам сделать текст лучше, чем он был.

— Звучит как работа психотерапевта, только для книг.

— Разница в том, — сказала я, — что книге можно поставить запятую, а человеку нельзя.

Марк задумался.

— Жаль, — сказал он. — Некоторым бы очень помогло.

Я хотела ответить, что авторы в основном нуждаются в обоих специалистах, но музыка кончилась, и Марк с поклоном увёл меня обратно к столу. Он шёл рядом и молчал, и в этом молчании было что-то уважительное, как будто он решал, стоит ли продолжать разговор или лучше не портить.

— Спасибо, — сказал он у стола. — Я давно так не разговаривал.

— Приходите ещё, — сказала я. — У нас, редакторов, обед с двенадцати до часу.

Он засмеялся и отошёл.

Вторым был Витя из Питера, который оказался весёлым, громким и совершенно не умеющим танцевать. Он наступал мне на ноги и извинялся так громко, что оборачивались соседние столы. С ним было легко.

— Вы знаете, что самое страшное на свете? — спросил он.

— Скажите.

— Свадьба моего брата. Я был свидетелем. Мне сказали: ничего не потеряй. Я потерял кольца.

— И что было?

— Нашли, — гордо сказал Витя. — В салате.

Я смеялась так, что мне пришлось остановиться. Смех вышел некрасивый, с всхлипом, и я прикрыла рот ладонью, потому что от смеха уже болели щёки.

— В салате, — повторила я. — Кольца. В салате.

— В оливье, — уточнил Витя с гордостью. — Там такой соус, что ничего не видно.

— И никто не заметил?

— Заметили! — Он захохотал. — Когда я стал их искать и перекопал всю тарелку.

Я представила себе это и засмеялась снова.

А когда подняла голову, то встретилась глазами с дальним столом.

Дарк не танцевал.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, с бокалом, в котором почти ничего не осталось, и смотрел не на танцующих, не на свою спутницу, а на меня.

Я почувствовала это раньше, чем увидела: как будто между лопатками стало тепло. От неожиданности я сделала шаг не в ту сторону и наступила Вите на ногу.

— Ой. Простите.

— Это уже традиция, — весело сказал Витя.

Я развернулась к нему спиной, чтобы не видеть дальний стол, и следующие пару минут честно старалась смотреть только на партнёра. Не помогло. Я всё равно знала, где сидит этот человек, как знают, где в комнате открытое окно.

Третьим меня пригласил мужчина в сером, которого я не знала. Он почти ничего не говорил, вёл уверенно, и в конце танца сообщил, что я красиво двигаюсь. Я поблагодарила и вернулась к столу, где Кэти пододвинула мне стул и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Что?

— Ничего. Просто интересно.

— Что тебе интересно?

— Ты перетанцевала уже с тремя, а в сторону дальнего стола оборачиваешься чаще, чем на партнёров.

Я взяла салфетку и принялась её складывать.

— Мне показалось, что он всё время смотрит.

— Ну так посмотри ему прямо в глаза. Может, тогда перестанет.

— Я не об этом.

Кэти выдохнула и поднялась.

— Пойдём, — сказала она. — Надо поговорить.

Мы вышли в коридор, где было тише, чем в зале, хотя и здесь слышались музыка и чей-то смех. У окна стоял пустой столик с пепельницей, оставшейся от прежних времён, когда в ресторанах ещё курили. Кэти села на подоконник и скрестила руки.

— Спрашивай, — сказала она.

— Кто это?

— Его зовут Дарк.

— Это имя или прозвище?

— Имя. Родители постарались.

Я хотела спросить ещё что-то, но Кэти уже продолжала, и по её голосу я поняла, что она говорит это второй или третий раз в жизни, настолько ровно звучали слова.

— Он жених моей двоюродной сестры. Мари. Ты её сегодня видела, она сидит с ним, в жемчужном платье.

Вот, значит, кто это был. Красивая женщина, которая имеет право касаться его руки. Я не почувствовала ничего особенного. Ну, почти ничего.

— И что он за человек?

Кэти помолчала.

— Сложный, — сказала она наконец. — Он из тех мужчин, которые привыкли, что всё будет так, как он решил. Он грубый, Ника. Не в том смысле, что он хамит официантам, нет, он умеет быть обаятельным, когда хочет. Грубый в другом. Он людей как будто не очень высоко ставит.

— Замечательно. И твоя сестра собирается за него замуж.

— Мари собирается. Это её выбор. И, честно говоря, они друг друга стоят.

Она сказала это без злости, скорее с усталостью, и я впервые подумала, что отношения в этой семье устроены сложнее, чем кажется с видом на накрытый стол.

— А почему все с ним носятся? — спросила я. — Если он такой.

— Потому что он такой, — сказала Кэти. — Понимаешь, он не просто чей-то жених. У него дело, большое дело, и в него вложены деньги половины наших знакомых. Он умеет решать вопросы, которые другие решить не могут. Мои родители его обожают. Мари три года ходила за ним, пока он наконец не сделал предложение, и теперь она не отпустит его ни за что, можешь быть уверена.

— А он?

— А что он?

— Он её любит?

Кэти посмотрела на меня так, будто я спросила что-то очень наивное.

— Дарк делает то, что считает правильным, — сказала она. — Это не всегда то же самое, что любит. Я не знаю, что у них внутри. Я знаю только, что он никогда не опаздывает, всегда держит слово и ни разу за три года не дал повода усомниться, что женится. Если ты об этом.

— Я не об этом.

— Ну конечно, — сказала Кэти.

— В общем, — закончила Кэти, — не связывайся с ним. Я серьёзно. Он занят, у него есть невеста, и если ты влезешь в это, проблем будет больше, чем ты можешь себе представить.

— Я и не собиралась связываться.

— Вот и умница.

— Он мне вообще не понравился.

Кэти посмотрела на меня с таким выражением, будто я сказала что-то очень громкое в очень тихой комнате.

— Ага, — сказала она. — Конечно.

Я хмыкнула и отвернулась к окну. В стекле отражался коридор, полоса света из зала и я сама, с руками, сложенными на груди, и с лицом, которое умело врать кому угодно, кроме одной подруги.

— Красивый, — добавила я, потому что молчать было уже глупо.

— Красивый, — согласилась Кэти. — Это не значит «твой».

— Я и не говорю, что мой.

— Ты смотришь в ту сторону уже целый вечер.

— Я смотрю на часы.

— Ника, там нет часов.

Мы вернулись в зал, и как раз вовремя: вынесли торт. Не настоящий свадебный, но почти: три яруса, белый крем, живые цветы сверху и столько свечей, что у Кэти сделалось такое лицо, будто она одновременно рада и вот-вот заплачет. Свет в зале приглушили, официанты зааплодировали, и весь ресторан повернулся к нашему столу.

Кэти задула свечи с третьей попытки. Кто-то крикнул «желание не скажешь, а то не сбудется», кто-то засмеялся, и она, раскрасневшаяся, счастливая, принялась разрезать торт и раздавать его сама, отказываясь от помощи официантов.

Я стояла в стороне с тарелкой и вилкой и смотрела на неё, и мне было хорошо от того, как она счастлива. Правда хорошо. Кэти умела радоваться так, что рядом с ней становилось теплее.

— Поздравляю.

Я обернулась. Дарк стоял рядом, в двух шагах, с бокалом в руке, и смотрел не на Кэти, а на меня. Мари держалась чуть позади, положив ладонь ему на сгиб локтя, и разглядывала зал с выражением человека, который уже видел места и получше.

— Это вы мне? — спросила я.

— Кэти.

— А, — сказала я. — Ну да. Конечно.

Мари перевела на меня взгляд, и я почувствовала, как меня оценивают: платье, туфли, причёску, всё разом, одним движением глаз.

— Дарк, ты нас не представишь? — спросила она.

— Это Ника, — сказал он. — Подруга Кэти.

— А, — протянула Мари. — Та самая.

Я не поняла, что значит «та самая», и решила не уточнять. Мари улыбнулась мне улыбкой, которая должна была означать приветливость, и добавила:

— Мы с Кэти с детства. Она мне как сестра. Только она всегда была немного... — она поискала слово, — проще, чем я.

— Это комплимент? — спросила я.

— Это констатация, — сказала Мари.

Я посмотрела на Дарка. Он смотрел в свой бокал, и я готова была поклясться, что уголок его рта дёрнулся.

— А вы, простите, кем приходитесь Кэти? — спросила я.

— Двоюродной сестрой.

— Тогда понятно, откуда такое тёплое отношение.

Мари моргнула. Дарк поднял глаза, и вот теперь он смотрел на меня уже без всякого выражения, просто смотрел, как смотрят на что-то, что неожиданно оказалось интереснее, чем предполагалось.

— Ника работает в издательстве, — сказал он ровно. — Она редактор.

— Как интересно, — сказала Мари без всякого интереса. — Я читаю в основном французов.

— В оригинале?

— В переводах. Но очень хороших.

— Это прекрасно, — сказала я. — Хороший перевод — половина книги.

Мари посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неприличное, и повернулась к Дарку:

— Пойдём, нас ждут. Мы ещё хотели успеть в одно место.

Он не сразу пошёл за ней. Секунду он стоял и смотрел на меня, и я стояла и смотрела на него, и в этом не было ничего приятного, кроме того, что было.

— Приятно было познакомиться, — сказал он.

— Не могу сказать того же, — ответила я.

— Знаю, — сказал он. — Вы уже говорили.

И пошёл за Мари, а я осталась стоять с тарелкой торта, у которого вдруг сделался совершенно невыразимый вкус.

Кэти подошла ко мне через минуту, вытирая руки салфеткой.

— Ну что?

— Ничего.

— Ты сейчас с Мари разговаривала.

— Твоя сестра замечательная. Просто замечательная.

— Она такая, — вздохнула Кэти. — Она не злая. Она просто считает, что мир состоит из людей и обслуживающего персонала, и большую часть жизни не понимает, кого куда относить.

Я рассмеялась. А потом, не удержавшись, всё-таки спросила:

— А Дарк?

— А что Дарк?

— Он тоже так считает?

Кэти задумалась. Она жевала торт, и я видела, что она подбирает слова, и что слова ей не очень нравятся.

— Дарк не считает, — сказала она наконец. — Дарк знает. Это хуже.

Музыка снова заиграла, на этот раз быстрее, и Лена потащила Кэти танцевать, и та, смеясь, отдала мне свою тарелку. Я осталась одна с двумя тарелками, с тортом, с музыкой и с полным залом чужих людей.

И почему-то мне стало ужасно весело.

Вечер после торта пошёл быстрее. Кто-то предложил шоты, кто-то отказался, кто-то передумал и согласился. Марк показывал на телефоне свои фотографии, и я честно сказала, что они хорошие, потому что они и правда были хорошие. Витя рассказал ещё две истории про брата, и одна из них была настолько неприличной, что Лена зажала ему рот ладонью. Соня, которая почти весь вечер молчала, вдруг оказалась автором детских книг, и мы полчаса проговорили про иллюстрации и про то, как трудно писать для детей, не сюсюкая.

Я танцевала ещё дважды. С Витей, который к этому времени окончательно перестал попадать в ритм, и с официантом, который нёс поднос и извинился, что не может, но потом всё-таки поставил поднос на стол и станцевал со мной один короткий медленный танец, чем вызвал аплодисменты всего зала. Кэти хохотала так, что у неё потекли слёзы, и умоляла меня повторить, а я сказала, что второго такого шанса в жизни не будет.

И весь вечер, между шотами, фотографиями и разговорами про детские книги, я ловила себя на одном и том же. Я искала глазами тёмный костюм. Находила. Отводила взгляд. Через пять минут искала снова.

Он почти не танцевал. Сидел, разговаривал с мужчинами, которые к нему подходили, отвечал Мари, когда она к нему обращалась, и пил медленно, как пьют люди, которые умеют пить. Один раз я увидела, как он смеётся над чем-то, что сказал его сосед, и это было совсем другое лицо, не то, что в начале вечера: открытое, почти мальчишеское. Я отвернулась раньше, чем он успел заметить, и весь следующий танец злилась на себя за то, что вообще это увидела.

К одиннадцати гости начали расходиться. Кэти обнимала всех по очереди, целовала в щёку, благодарила за подарки и за то, что пришли. Я стояла рядом с ней, держала её сумочку и свой бокал, и в какой-то момент поняла, что дальний стол пуст.

Совсем пуст. Ни его, ни Мари, ни мужчин, которые к ним подсаживались. Официант уже убирал тарелки.

Я почувствовала что-то, чего не хотела чувствовать. Не разочарование, нет. Просто что-то неприятное, как будто я весь вечер смотрела фильм, а его выключили за минуту до конца.

— Ты чего? — спросила Кэти, обернувшись.

— Ничего. Устала.

— Сейчас поедем. Только провожу последних.

Она ушла, и я осталась стоять с сумочкой и бокалом, и в этот момент увидела его. Он выходил из коридора у гардероба, с пальто в руке, и Мари шла рядом, что-то ему говоря и поправляя шарф. Они направлялись к лестнице, и он, проходя мимо, посмотрел на меня.

— Ника, — сказал он и остановился.

Мари остановилась тоже. Посмотрела на меня, потом на него, и в её лице что-то промелькнуло, но так быстро, что я потом не могла вспомнить, что именно.

— Дарк, — сказала я.

— Надеюсь, вы не будете всю ночь думать о моём костюме.

— Не буду.

— И я о вашем платье не буду, — сказал он.

Я открыла рот и не нашлась, что ответить. Он сказал это совершенно ровно, без улыбки, без всякой игривости, как сообщают о погоде, и от этого у меня перехватило горло.

— Спокойной ночи, — сказал он и пошёл вниз по лестнице.

Мари задержалась на секунду. Посмотрела на меня долгим взглядом, и я вдруг поняла, что она всё видела: и то, как я смотрела в сторону их стола весь вечер, и то, как он смотрел на меня.

— Всего хорошего, — сказала она мне очень вежливо.

— И вам.

Они спустились, и хлопнула входная дверь, и я осталась стоять на верхней площадке, с номерком от пальто в кармане и с бокалом, из которого давно уже ничего не пила.

Кэти вернулась через пару минут, и мы спустились в гардероб вместе. Уже на улице, когда она искала в телефоне машину, я сказала:

— Знаешь, что самое противное?

— Что?

— Он умеет быть вежливым. Не хамит, не грубит. Просто ставит человека на место так, что тот сам не понимает, где стоит.

Кэти подняла на меня глаза от телефона.

— Ника, — сказала она. — Не связывайся с ним.

— Да не собираюсь я.

— Вот и не связывайся.

Такси подъехало, и мы сели вдвоём на заднее сиденье, и Кэти всю дорогу рассказывала, кто что ей подарил, а я кивала и смотрела в окно, где проплывали тёмные улицы, и ловила себя на том, что придумываю ответ на его «и я о вашем платье не буду». Ответ получился хороший. Жаль, что я его нашла на полчаса позже, чем следовало.

Глава 3 Под дождём.

Через два дня после дня рождения Кэти погода решила, что с неё хватит.

Утром я вышла из дома в пальто, под которым было тонкое платье, потому что в окно светило солнце, и мне хотелось выглядеть человеком, у которого всё под контролем. К остановке я дошла спокойно. На остановке начала думать, что зря не взяла зонт. А когда автобус не пришёл ни через пять минут, ни через десять, я решила, что дойду пешком, потому что до издательства было двадцать минут ходьбы, и я всегда гордилась тем, что умею ходить быстро.

Через семь минут небо разверзлось.

Я не преувеличиваю. Дождь пошёл сразу весь, стеной, без всякого предупреждения, и через полминуты я была мокрая насквозь: волосы облепили лицо, платье прилипло к ногам, вода затекла за шиворот. Люди вокруг побежали, кто-то засмеялся, кто-то выругался, и я вместе со всеми добежала до первого светящегося окна, на котором было написано «Кофе и всё такое».

Я влетела внутрь, звякнув колокольчиком над дверью, и остановилась, капая на пол.

Внутри было тепло и пахло корицей. Небольшое кафе, шесть или семь столиков, стойка, за ней парень с татуировками и полотенцем через плечо. За окном дождь стоял такой плотный, что набережной за ним уже не было видно, только серое.

— Дождь, — сказал парень за стойкой, будто объясняя мне мир.

— Дождь, — согласилась я.

— Вам кофе?

— Мне полотенце. И кофе. И, если можно, чтобы кофе был большой.

Пока он наливал, я отжала волосы у зеркала, посмотрела на себя и поняла, что в таком виде меня можно показывать в журнале «до» и «после», причём я была «до». Платье прилипло к телу, тушь поплыла, и на левой щеке осталась чёрная полоса, которую я обнаружила только со второго раза.

С салфетками и чашкой я развернулась к залу и в этот момент увидела их.

За столиком у стены сидели двое мужчин. Один спиной к окну, второй лицом ко мне, и этого второго я узнала сразу, хотя на нём был не тёмный костюм, а тёмная рубашка с закатанными рукавами. Голубые глаза, тёмные брови, чашка в руке. Дарк.

Я сделала шаг назад и чуть не вылила на себя кофе.

Они разговаривали. Точнее, говорил его приятель: наклонялся через стол, что-то рассказывал, разводил руками, и вокруг них стоял такой смех, что женщина за соседним столиком дважды обернулась. Дарк слушал, усмехался и качал головой, и вид у него был совершенно человеческий, даже домашний, какого я в ресторане не застала ни разу.

Мне нужно было уйти. Или хотя бы подойти и поздороваться, потому что мы виделись, и он меня, кажется, заметил ещё до того, как я это поняла. Я буквально чувствовала, как его взгляд прошёлся по мне, мокрой, с чёрной полосой на щеке, и от этого стало совсем нехорошо.

Я развернулась к стойке.

— Можно мне кофе на вынос?

— Уже налил, — виновато сказал парень, кивая на чашку у меня в руке.

— Тогда я сяду.

— Располагайтесь.

Я выбрала столик в дальнем углу, спиной к ним. Поставила чашку, повесила мокрую сумку на спинку стула и стала смотреть в окно с таким вниманием, будто там показывали лучший фильм года. Мне надо было его переждать. Дождь, потом работу, потом весь этот день, в котором никого из этих двоих не будет.

За спиной снова засмеялись. Потом голос Кирилла, уже спокойнее:

— И что, ты правда это сделаешь?

— Я сказал, что сделаю.

— Дарк, я не про работу.

— Я тоже.

Пауза. Я сделала глоток и постаралась не дышать так громко, потому что понимать чужие разговоры, когда их не должны слышать, — это отдельный талант, и у меня он был.

— Она тебя всего три года обрабатывала, — сказал Кирилл. — Ты уверен, что хочешь именно этого?

— Я уверен, что назад дороги не будет, — ответил Дарк. — Остальное неважно.

— Ну да, — сказал Кирилл. — Ну да.

Больше я ничего не разобрала, потому что зашумела кофемашина, а потом Кирилл начал рассказывать про какого-то знакомого, который купил лодку и утопил её в первый же выход, и они оба смеялись. Я сидела, смотрела в окно, где дождь шёл стеной, и думала, что чужие разговоры — это как чужие письма: вроде и не для тебя написано, а всё равно потом ходишь и думаешь, что бы это значило.

— Вы знаете, что я вам скажу? — громко произнёс его приятель. — Вам нельзя больше столько работать. Человек, который думает о делах раньше, чем о кофе, — это очень уставший человек.

— Кофе я как раз допил.

— Допил. А я нет. Я сейчас ещё одну возьму.

Я услышала, как отодвинулось кресло, и человек пошёл по проходу. Я смотрела в окно изо всех сил. Он остановился за моей спиной, и я поняла, что он рассматривает меня сверху, и что это длится уже довольно долго.

— Простите, — сказал он.

Делать было нечего. Я обернулась.

Он оказался приятным. Светлые, растрёпанные волосы, серые глаза с морщинками у самых зрачков, улыбка, которую он не пытался спрятать. Если бы он подошёл ко мне в обычной жизни, я бы даже обрадовалась.

— Я не хочу быть навязчивым, — сказал он, — но у вас очень красивое лицо. Красное, мокрое, с полосой вот здесь, — он показал пальцем на свою щёку, — и всё равно красивое. И глаза грустные. У людей с грустными глазами обычно самые хорошие истории про дождь.

Я не нашлась, что ответить.

— Вы, наверное, думаете, что я пристаю.

— Вы не пристаёте, — сказала я. — Вы подошли. Это уже лучше половины мужчин в этом городе.

Он засмеялся, и смех у него был хороший, громкий, без всякого расчёта.

— Кирилл, — сказал он и протянул руку.

— Ника.

— Ника, — повторил он. — Как из книги.

— Как из половины книг, которые я редактирую.

— Вы редактируете книги? — Он присвистнул. — Вот это да. Значит, вы тот человек, который ставит запятые в чужих судьбах.

— Я ставлю запятые в чужих запятых. Это сложнее, чем кажется.

Он опять засмеялся и сел на стул напротив, не спрашивая разрешения, но как-то так легко, что возражать было бы странно.

— Слушайте, у меня есть анекдот. Можно я расскажу? Он короткий.

— Рассказывайте.

— Мужик приходит к врачу и говорит: «Доктор, у меня всё болит». Врач его осматривает и спрашивает: «А вы чем работаете?» Тот говорит: «Кладу плитку». Врач: «Ну вот и не кладите».

Я фыркнула, хотя анекдот был дурацкий. Самое смешное в нём было то, как Кирилл его рассказывал: с паузами, с поднятым пальцем, с лицом человека, который уверен, что сейчас будет смешно, и нисколько не огорчится, если нет.

— Спасибо, — сказала я. — Мне это было нужно.

— Видите. А вы сидели тут такая серьёзная.

— Я мокрая. Мокрая и серьёзная — это разное.

— Слушайте, — сказал он, — а пойдёмте к нам за столик? Там мой друг, он ворчит, но он не страшный. Посидим, дождёмся, когда дождь кончится.

Вот оно. Я даже не сразу нашлась, что сказать, потому что сидеть за одним столом с Дарком входило в список вещей, которые я не хотела делать в этой жизни вообще никогда.

— Спасибо, — сказала я. — Я лучше здесь.

— Почему?

— Потому что я на работе. Почти.

— Ну так и мы почти на работе.

— И потому что я не люблю навязываться.

Кирилл посмотрел на меня внимательно и вдруг сказал, понизив голос:

— Вы его знаете, да? Моего друга.

— Мы встречались на дне рождения.

— И? — Он поднял брови. — Не понравился?

— Он облил меня шампанским.

— Он? Вас?

— Формально я его облила. Но он стоял неправильно.

Кирилл захохотал так, что на нас обернулась половина кафе. Я шикнула на него, но было уже поздно: за столиком у стены отодвинулось кресло, и Дарк встал.

Он взял свою чашку и чашку Кирилла, неторопливо обошёл столики и остановился рядом с нами.

— Кирилл, — сказал он спокойно. — Девушка не хочет идти к нам. Значит, мы идём к ней. Подвинься.

— Я не приглашала, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он и опустился на стул напротив, поставив перед собой чашку. — Но дождь идёт уже двадцать минут, а Кирилл уже начал рассказывать про плитку. Это значит, что он нервничает и ему нужно с кем-то поговорить. Побудьте этим кем-то.

— Вам не приходило в голову, что я могу не хотеть разговаривать с вами?

— Приходило, — сказал он. — Но тогда бы вы пересели в другой угол, когда я вошёл.

Я открыла рот и закрыла. Он был прав, и это было хуже всего.

— Ладно, — сказала я. — Двадцать минут. Потом дождь кончится, и я уйду.

— Двадцать минут, — согласился он.

Кирилл смотрел на нас по очереди, и на лице у него было написано живейшее любопытство.

— Так, — сказал он. — Я понял что вы знакомы.

— Познакомились на дне рождения Кэти, — сказал Дарк. — Сестры моей девушки.

— Двоюродной сестры, — уточнила я.

— Даже так, — сказал Кирилл. — А почему мне об этом никто не рассказал?

— Потому что рассказывать нечего.

— Нечего, — повторил Кирилл и посмотрел на мокрое пятно, которое, впрочем, было на мне, а не на Дарке. — Ага.

Дарк откинулся на спинку стула и посмотрел на меня через стол.

— Смотрите, — сказал он, — только не облейте меня горячим кофе. У меня с утра была одна неприятность с жидкостями, второй я не вынесу.

Я поставила чашку на стол, аккуратно, как ставят гранату.

— Я подумаю.

Кирилл переводил взгляд с него на меня и обратно и, кажется, получал от этого искреннее удовольствие.

— Ладно, — сказал он. — Ника, рассказывайте. Кем вы работаете? Вы сказали, редактируете книги, а где?

— В издательстве. У нас небольшая редакция, но издаём много. Художественная литература в основном. Иногда нон-фикшн.