Запретный. Наглый. Мой

Эмма Остин

Запретный. Наглый. Мой

Глава 1 Шампанское.

Я не люблю чужие дни рождения. Не то чтобы я была против чужой радости, я против её количества. Все эти торжества устроены одинаково: длинный стол, много людей, мало воздуха, салфетки, сложенные в форме чего-то необъяснимого, и обязательный тост про то, что главное — собраться вместе. К середине вечера кто-нибудь обязательно плачет, кто-нибудь уходит курить и не возвращается, а кто-нибудь дарит конверт и говорит: «Это на ваше усмотрение». Я сижу на таких вечерах с лицом человека, которому очень хорошо, и считаю про себя, сколько ещё можно посидеть, чтобы это не выглядело побегом.

Кэти знала это про меня двадцать лет и всё равно каждый год присылала адрес и время с восклицательным знаком в конце. Я отвечала «я подумаю», она прибавляла ещё три восклицательных, и на этом переговоры заканчивались. Кэти искренне считала, что праздник — это когда много людей и громко, а без меня праздник не праздник.

В этот раз Кэти выбрала «Панораму» на набережной.

До выхода у меня оставалось семь минут. Семь минут — это ровно столько, чтобы надеть платье, найти в ящике вторую серёжку, вытряхнуть сумку от чеков и вспомнить, где лежат ключи. Я успела всё, кроме серёжки, и надела разные: одну длинную, одну маленькую. В темноте ресторана, решила я, никто не заметит, а если заметит — сочтут за дизайнерскую задумку.

Барсик проводил меня до прихожей, сел у двери и посмотрел снизу вверх с видом человека, который всё понимает и ничего не одобряет.

— Я ненадолго, — сказала я ему.

Он моргнул.

— Ну, часов до двенадцати.

Он отвернулся.

Я погладила его по голове, взяла плащ, вышла на лестничную площадку и заперла дверь. За дверью было тихо, потом раздался мягкий стук: Барсик сел с другой стороны и ждал, не вернусь ли я передумавшей.

Я дважды проходила мимо этого ресторана — оба раза в октябре, оба раза в сумерках, когда в окнах уже горит свет и видно, как люди за стеклом поднимают бокалы. И оба раза не решилась даже посмотреть на меню в раме у входа. Цены там стояли такие, что я мысленно пересчитывала их в недели своей жизни: вот этот салат — два дня, вот эта рыба — неделя с половиной, если не ходить в магазин и не брать кофе по дороге на работу.

Дверь была тяжёлая, с латунной ручкой, и открылась медленно, будто с сомнением. Внутри пахло тёплым деревом и лимоном, и ещё чем-то сладким, вроде ванили, и от этого запаха сразу заныло под ложечкой: я пришла голодной, а есть в таких местах полагалось красиво, понемногу и с разговорами.

У гардероба стояла очередь женщин в платьях. Они держали сумочки обеими руками, как держат что-то хрупкое, и говорили через плечо друг другу комплименты — короткие, заученные, произносимые тем особым голосом, каким говорят с человеком, которого не собираются слушать.

— Тебе так идёт этот цвет.

— Ой, да ну, я его сто лет не надевала.

— И совершенно зря.

Я пристроилась в хвост и занялась тем, чем занимаются все в такой очереди, — принялась рассматривать себя в зеркале. Зеркало было большое, в половину стены, в тяжёлой раме, и в нём отражалась не только я, а весь коридор сразу: люстры, чужие затылки, чьё-то пальто, которое никто не сдал, и я посередине, как в кадре случайной фотографии.

Тёмное платье, единственное приличное, купленное три года назад на распродаже. Оно всё ещё сидело хорошо, только воротник немного отставал от шеи, и я машинально подтянула его.

Каштановые волосы. Я стояла с ними перед зеркалом в ванной сорок минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы передумать три раза. Сначала я хотела локоны, как у женщин с обложек. Потом обожгла плойкой палец, выругалась так, что с кухни прибежал Барсик, сел в дверях и стал смотреть, как я мучаюсь. Потом в ванной запахло палёным, и я выключила плойку, подождала, пока остынет, и попробовала ещё раз, уже аккуратнее.

Получилось не то, что я хотела. Получилось что-то среднее между волной и беспорядком, и в этом беспорядке, если честно, было больше меня, чем в любых локонах.

И лицо. Лицо человека, пришедшего на праздник без настроения: ровный тон, ровный взгляд, ни одной живой морщинки. Тушь легла как надо, помада села ровно, румяна придали щекам тот самый вид, будто я только что с мороза. Всё было на месте, и во всём этом не было меня.

Я попробовала улыбнуться своему отражению. Отражение улыбнулось обратно так, как улыбаются кассиры в конце смены: вежливо, широко и совершенно пусто.

— Не то, — сказала я вслух.

Женщина впереди обернулась.

— Простите?

— Ничего. — Я улыбнулась уже по-настоящему. — Сама с собой.

Она кивнула и отвернулась, и я поняла, что говорю сама с собой перед зеркалом в чужом ресторане, и что это, пожалуй, худшее, что случилось со мной за сегодня.

— Девушка, вы последняя? — спросили сзади.

Голос был женский, низкий, с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что им отвечают сразу.

— Последняя.

— Слава богу. — Женщина вздохнула так, будто стояла тут не пять минут, а весь день. — А то я боялась, что за вами ещё кто-нибудь.

Я не стала объяснять, что за мной в этой жизни уже давно никто не занимает.

Очередь двинулась. Женщина передо мной отдала пальто, получила номерок на деревянной палочке и отошла, поправляя бретельку. У меня оставалось ещё полминуты, и я потратила их на то, чтобы подумать о своём плаще: ношу его четвёртый год, он уже не совсем чёрный, и на подоле есть пятно, которое я так и не вывела.

Я отвернулась от зеркала и стала смотреть на спины впереди.

— Вам помочь? — спросила девушка за стойкой.

Я отдала ей плащ, получила номерок на деревянной палочке и пошла по широкой лестнице наверх, стараясь не думать о том, что туфли я надела новые и что к концу вечера они превратятся в орудие пытки.

Зал оказался большой и шумный. Свет висел низко, над самыми столами, и от этого казалось, что все сидят в отдельных тёплых пятнах и разговаривают о своём: в одном пятне спорили о политике, в другом кто-то громко рассказывал историю с несмешным концом, в третьем уже смеялись над чем-то, чего я не слышала.

Пахло сразу всем: жареным мясом, духами, воском и лимоном. Где-то у стены играл негромкий оркестр — три человека, скрипка, рояль и контрабас, — и музыка тонула в разговорах, как тонет в воде брошенный камень.

Я прошла вдоль стены, огибая компании, где уже вовсю чокались. Мужчина в жилете, с бокалом, двинулся мне навстречу и посторонился в последний момент. Женщина с фотоаппаратом отступила, не глядя. Официант с подносом прошёл между нами так близко, что я почувствовала запах его рубашки.

Я искала глазами Кэти. По смеху я нашла бы её в полной темноте: он у неё был короткий, звонкий, с всхлипом на конце, и в студенчестве я слышала его сквозь двери и стены. Но здесь смеялись все, и это сильно усложняло задачу.

Я прошла мимо стола, за которым поздравляли кого-то в голубом платье. Мимо стола, где двое мужчин молча смотрели в телефоны. Мимо стола, где женщина вытирала салфеткой помаду с края бокала и делала это так старательно, будто от этого зависела её жизнь.

Наконец у окна поднялась девушка с бокалом, махнула мне рукой, и я двинулась к ней, задевая чужие локти и извиняясь через каждые два шага. Кто-то сказал мне вслед «ничего страшного», кто-то просто отступил, и я шла через этот тёплый шумный лес, чувствуя себя человеком, который пришёл на чужой праздник и очень старается никому не мешать.

На полпути мне встретился официант с подносом. Я взяла с него бокал, потому что идти к столу с пустыми руками казалось мне неприличным, а объяснять подруге, что я не пью, я не собиралась: с Кэти этот номер не проходил ещё со студенчества.

Между двумя столами оставался узкий проход. В него бы ещё прошла пара официантов, но не человек с бокалом в руке.

Официант обошёл меня слева, я посторонилась и задела плечом спинку стула. Женщина в красном платье сдвинулась справа и придержала рукой свою сумку, как придерживают ребёнка. Кто-то сзади сказал «позвольте», и я сделала шаг вперёд, придерживая бокал на уровне груди, как факел.

В тесноте на меня разом навалилось всё: запах чьего-то парфюма с горькой ноткой, звон вилок, смех за спиной, вопрос «а вы уже видели подарок?», на который никто не ответил.

Я подняла бокал чуть выше, чтобы не задеть чью-то руку.

Стекло было холодное, тонкое, с чуть шершавой ножкой, и в нём дрожало отражение люстры. Я держала его так, как держат что-то, что нельзя разлить: локоть прижат, кисть напряжена, дыхание вполсилы.

Впереди кто-то откинулся на стуле, и его затылок оказался ровно на уровне моего бокала. Я обогнула его по дуге, задела подолом чью-то сумку, извинилась, услышала «да ничего» и пошла дальше, глядя только вперёд, на окно, где Кэти всё ещё махала мне рукой.

И в этот момент поняла, что иду по этому проходу, как по минному полю, и что от того, донесу я шампанское до стола или нет, зависит настроение всего моего вечера.

Мужчина в тёмном костюме отступил от соседнего стола, не глядя по сторонам. Его локоть встретил моё предплечье, и шампанское выплеснулось ровно туда, куда ему было нужно: на тёмную ткань пиджака, на сгиб рукава, на белоснежную манжету, из которой торчала дорогая запонка.

Я успела подумать две вещи. Первая: хорошо, что бокал был почти полный, эффект получился основательный. Вторая: я знала этого человека в лицо, только никак не могла вспомнить откуда.

Он обернулся.

Он был высокий. Настолько, что мне пришлось отступить на полшага и поднять подбородок, чтобы увидеть его лицо.

Голубые глаза. Не те голубые, что бывают у людей с добрым характером, а светлые, почти прозрачные, как лёд на луже. Тёмные брови, гладко выбритая челюсть, под кожей на скуле — тень от низкой лампы. Плечи, из-за которых в проходе стало тесно, и от него пахло чем-то дорогим и сдержанным: не духами, скорее кожей и мылом.

Он посмотрел на мокрое пятно, потом на меня.

Я очень хорошо рассмотрела, как в его взгляде не появилось ни единого признака сожаления. Ни досады, ни смущения, ни даже любопытства. Он смотрел на испорченный пиджак так, как смотрят на счёт за электричество.

— Осторожнее, — сказал он.

Голос у него был низкий и спокойный, и от этого спокойствия мне захотелось сделать что-нибудь нехорошее.

— Вы меня толкнули, — сказала я.

— Я стоял на месте.

— Значит, вы стояли неправильно.

Он чуть склонил голову набок, будто я была любопытным экспонатом, который ему показывают без всякого предупреждения. Мимо проскочил официант, оглянулся на пятно, притормозил, но мужчина коротко качнул ему рукой: не надо, иди. Официант и пошёл, и я осталась стоять с пустым бокалом, из которого капало на ковёр.

— Вы удивительно неаккуратны, — сообщил он.

— А вы удивительно грубы, — сообщила я в ответ.

— Я не груб. Я констатирую.

— Это и есть самое неприятное.

Кто-то за соседним столом обернулся. Я чувствовала на себе сразу несколько взглядов и понимала, что выгляжу сейчас как женщина, которая среди праздника устроила скандал из-за испорченного пиджака. Мне хотелось уйти. Мне хотелось остаться и сказать ещё что-нибудь. Второе желание оказалось сильнее, и я поставила пустой бокал на поднос проходившего мимо официанта с таким видом, будто делаю ему одолжение.

— Вы понимаете, что это стоит денег? — Он приподнял руку с мокрой манжетой.

— Пришлите мне счёт.

— Не сомневайтесь, пришлю. — Он вытащил из внутреннего кармана телефон, посмотрел на меня и уточнил: — Куда?

Я открыла рот, чтобы ответить, и вовремя вспомнила, что мы, кажется, не знакомы. Значит, счёт он собрался присылать через Кэти, а Кэти после такого будет рассказывать эту историю до Нового года.

— У меня есть предложение получше, — сказала я. — Пятно выводится холодной водой. Если поторопитесь, у вас есть шанс спасти костюм.

Он посмотрел на манжету, потом на меня, и в его лице что-то изменилось. Не потеплело, нет. Скорее он сделался внимательнее, как будто до этого разговаривал с мебелью, а мебель вдруг ответила.

— А вы, я смотрю, специалист.

— Я редактор. Я разбираюсь в том, что люди пишут, и в том, что они из себя представляют. Вы, например, только что рассказали о себе больше, чем ваш костюм.

— И что же я рассказал?

— Что вам важнее счёт, чем испорченный вечер незнакомой девушки.

— Вечер испортили вы, — напомнил он. — Мне.

Я выдохнула через нос. В этот момент к нам наконец пробралась Кэти, в синем платье, с бокалом, который она держала двумя руками, как держат награду.

— Ника! — Она поставила бокал на стол, обняла меня одной рукой и обернулась к мужчине. — Дарк, ты уже познакомился с моей Никой?

— Мы столкнулись, — сказал он.

— Мы не столкнулись, — сказала я. — Он стоял неправильно.

Кэти перевела взгляд с меня на него и обратно. Я видела, как в её голове складывается картинка и как ей эта картинка не нравится.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал Дарк. — Твоя подруга вылила на меня шампанское и объяснила, что я хам и грубиян.

— Я этого не говорила.

— Вы это подумали. Это было написано у вас на лице крупным шрифтом.

Кэти тихо застонала.

И вот тут меня понесло. Понимаю, что не должна была, понимаю, что это был её день рождения и её гости, но я уже набрала воздуха и остановиться не смогла. Я сказала ему всё, что думала, и о его манере разговаривать, и о том, что воспитанные люди в такой ситуации извиняются, а не ищут, кого обвинить, и что лично мне совершенно всё равно, сколько стоит его костюм, потому что дешёвый характер куда заметнее дорогой ткани.

В зале стало тише. По крайней мере, мне так показалось.

Дарк выслушал до конца. Не перебил ни разу. Когда я закончила, он посмотрел на Кэти и сказал совершенно ровным голосом:

— Поздравляю с днём рождения. Подруга у тебя забавная.

А потом развернулся и ушёл к своему столу, и я увидела, как к нему тут же пододвинулись двое мужчин и стали что-то спрашивать, а женщина в жемчужном платье положила ладонь ему на руку.

— Ника, — сказала Кэти тихо. — Ты только что отчитала Дарка.

— А кто это?

— Пойдём, — сказала она и потащила меня за собой. — Пойдём, я тебе всё расскажу. И налью. Тебе точно надо налить.

За столом нас было человек десять. Кэти усадила меня рядом с собой, пододвинула бокал и налила вина до половины, хотя я не просила. Я и не стала возражать.

— Знакомься, — сказала она, обводя стол рукой. — Это Лена, мы вместе ходим на пилатес. Это её муж Артём. Это Марк, он фотограф и снимает всякое искусство. Это Соня, это Витя, они приехали из Питера. А это, — она кивнула в сторону дальнего стола, где сидел он, — неважно кто.

— Кэти.

— Потом, — сказала она. — Сейчас у меня день рождения, и я не собираюсь портить его разговорами о постороннем мужчине.

Она поднялась, постучала вилкой по бокалу и произнесла тост. Про то, что ей сегодня тридцать, что она не верит цифрам, что рядом с ней люди, которых она любит, и что главное — не терять друг друга в этом бешеном городе. Гости закричали «ура», кто-то засвистел, и я тоже подняла бокал и улыбнулась, потому что Кэти умела говорить такие вещи, от которых начинало щипать в носу.

Потом принесли еду. Я, честно говоря, не запомнила, что именно, помню только, что тарелки были большими, а порции на них маленькими, и что каждую перемену блюд кто-нибудь обязательно произносил речь о том, как прекрасно, что мы все здесь собрались. Я ела, кивала, отвечала на вопросы. Марк справа рассказывал про выставку, на которую его позвали снимать, и я даже задала ему пару вопросов, потому что он был милый и потому что мне нужно было чем-то занять голову.

Голова, к сожалению, занималась совсем другим.

Я видела его вполоборота: широкое плечо, тёмный рукав, руку на спинке чужого стула. Он сидел спокойно, как человек, который всегда знает, куда ему идти и что он будет делать через минуту. Мне это не понравилось. Мне не понравилось, что я вообще об этом думаю. Я развернулась к Марку и стала слушать про объективы так внимательно, будто собиралась завтра же покупать себе камеру.

— Ты чего? — шепнула Кэти, наклонившись ко мне.

— Ничего.

— Ты уже третий раз смотришь в ту сторону.

— Я смотрю на часы. Они на стене за его столом.

Кэти посмотрела на стену, где никаких часов не было, и ничего не сказала. За столом тем временем заспорили о том, куда лучше ехать в отпуск в ноябре, и я с облегчением включилась в спор, потому что в спорах я чувствовала себя как рыба в воде.

— Только не говорите мне про Турцию, — сказала Лена. — Я была в Турции в ноябре. Дождь, ветер, отель пустой, аниматоры смотрят на тебя как на еду.

— А я люблю пустые отели, — сказал Артём.

— Ты любишь, когда никто не мешает тебе спать до двух.

— Это тоже.

Все засмеялись, и я вместе со всеми, и на несколько минут мне даже стало легко. Я поймала себя на том, что сижу расслабленно, что бокал у меня в руке, что вино тёплое и чуть терпкое, и что вечер, в общем-то, можно пережить.

Женщина в жемчужном платье что-то сказала ему через стол, и он наклонил голову, чтобы расслышать. Красивая, отметила я, из тех, у кого волосы лежат волосок к волоску даже в конце вечера. Она держалась рядом с ним так, как держатся люди, у которых есть право трогать чужую руку без разрешения. Жена? Сестра? Я поймала себя на этом вопросе и тут же оборвала его, потому что он мне не принадлежал. Не моё дело. Совершенно не моё дело.

— Ты сейчас опять, — сказала Кэти.

— Я ем.

— Ты не ешь. Ты сверлишь взглядом дальний стол. У тебя даже вилка в воздухе остановилась.

Я посмотрела на вилку. Вилка действительно висела в воздухе. Я положила её на тарелку и сказала, что мне нужно подышать.

Встать я не успела: заиграла музыка. Негромкая, тягучая, с трубой, от которой в груди что-то поднималось и не хотело опускаться обратно. Кто-то из гостей предложил танцевать, Лена поднялась первой и потянула за собой Артёма, и я осталась сидеть с бокалом, разглядывая тёмное окно, в котором отражался зал и я в нём.

— Между прочим, — сказала Кэти, снова наклонившись ко мне, — он на тебя смотрит.

— Кто?

— Ты знаешь кто.

Я не обернулась. Я очень старательно не обернулась, посмотрела в свой бокал, потом на салфетку, потом на Кэти, и сказала:

— Мне всё равно.

— Ага, — сказала Кэти. — Конечно.

И вот тут, совершенно не собираясь, я всё-таки обернулась.

Он смотрел прямо на меня. Не искоса, не украдкой, как смотрят люди, которым неловко, что их застали, а открыто, спокойно, будто имел полное право смотреть. Рядом с ним женщина в жемчужном платье что-то говорила ему на ухо, а он слушал и смотрел на меня, и от этого несоответствия у меня внутри всё сжалось и разжалось.

Я отвернулась так резко, что чуть не смахнула салфетку.

— Ну? — спросила Кэти.

— Ничего.

— Ника.

— Что «ника»? Смотрит. Люди смотрят. У него глаза есть, вот он ими и пользуется.

Кэти вздохнула так, как вздыхают женщины, которые знают больше, чем им говорят, и оставила меня в покое. А я взяла бокал и обнаружила, что он пуст. Тогда я взяла другой, соседский, который оказался ничей, и тоже обнаружила, что он пуст, и это было уже совсем не смешно.

Музыка играла, гости ходили между столами, кто-то смеялся у окна, кто-то уже танцевал в дальнем конце зала. Мимо прошёл официант с подносом, и я поймала себя на том, что ищу в толпе тёмный костюм, чтобы не смотреть в его сторону, и что делаю это уже не в первый раз за вечер.

— Ты знаешь, что самое унизительное? — сказала я Кэти. — Я даже не помню, извинилась я или нет.

— Ты не извинилась.

— Я так и думала.

— Ты прочитала ему целую лекцию о манерах.

— Он это заслужил.

— Возможно, — сказала Кэти. — А может, и нет. Ты ведь его совсем не знаешь.

Я хотела ответить что-нибудь достойное, но в этот момент за столом напротив поднялся он. Не встал и не ушёл, как уходят люди, которых заставили сидеть слишком долго, а поднялся спокойно, с бокалом в руке, и его компания тут же замолчала, как затихают люди, когда понимают, что сейчас что-то произойдёт.

Он не произнёс тост. Он просто чуть приподнял бокал в мою сторону и держал его так, глядя мне в глаза через весь зал, через чужие головы, через свечи и тарелки, и улыбался одним углом рта.

Я почувствовала, как у меня горят уши.

— Это он мне? — спросила я.

— Тебе, — подтвердила Кэти. — Определённо тебе.

— Замечательно. Просто замечательно.

Я взяла свой пустой бокал, поставила его на стол и уставилась в тарелку с таким видом, будто в ней было что-то невероятно важное. Сердце колотилось где-то у горла, а в голове билась одна мысль: за весь вечер я ни разу не почувствовала себя так глупо и так живо одновременно.

Кэти под столом сжала мою руку.

— Ника, — сказала она очень тихо. — Только не говори мне, что он тебе понравился.

Я промолчала. Мне нечего было ей сказать, потому что понравился — это было не то слово, а правильного слова я не знала.

Глава 2 Жених сестры.

Первым меня пригласил Марк.

Он оказался из тех мужчин, которые танцуют так, будто выполняют важную работу: считают шаги, держат спину и смотрят чуть выше твоего плеча. Рука у него была сухая и тёплая, и он держал меня ровно на том расстоянии, на котором танцуют с чужими жёнами на корпоративах.

Через минуту выяснилось, что он ещё и рассказывает во время танца.

— Я в прошлом месяце снимал балет, — сообщил он, аккуратно поворачивая меня под руку. — За кулисами, знаете, всё не так, как на сцене. Пыль, провода, люди в халатах. Кто-то ест бутерброд у кулисы, кто-то ругается с осветителем. Но когда они выходят, это уже не люди.

Он сказал это с таким лицом, будто сообщал государственную тайну.

— А кто?

— Что-то другое, — сказал он серьёзно. — Что-то, что нельзя объяснить.

Я посмотрела на него снизу вверх.

— Вы всегда так говорите о работе?

— Как?

— Как будто читаете надпись на памятнике.

Марк на секунду сбился с шага. Он был из тех, кто не любит сбиваться: сразу подобрался, выровнял спину, вернул руку на нужное место у меня на лопатке. А потом засмеялся — коротко, удивлённо, как человек, которому давно не говорили ничего неожиданного.

— Обычно мне этого не говорят.

— А вы обычно и не танцуете с редакторами.

— Это правда, — согласился он. — Редакторы попадаются редко.

— Нас вообще берегут, — сказала я. — Заносим в Красную книгу. Показываем только по праздникам.

Марк засмеялся громче, чем следовало. Пара за соседним столиком обернулась, и он смутился, но не сильно: поправил галстук и посмотрел на меня уже не выше плеча, а прямо в лицо.

— А вы, кстати, язва, — сказал он с удовольствием.

— Я редактор, — сказала я. — Мы все немного язвы. Профессиональная деформация.

— И как с вами живут?

— Со мной никто не живёт.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Не встречала человека, который выдержал бы больше двух глав.

Марк хмыкнул.

— А что происходит на третьей?

— На третьей я начинаю править.

— Кого?

— Всё. — Я посмотрела на него. — Как он ест, как он говорит, как он паркуется. Я не специально. Просто вижу, где запятая не там, и не могу не поправить.

— И люди обижаются.

— Люди уходят.

Я сказала это ровно, без горечи, и сама удивилась, как спокойно вышло.

Марк помолчал. Мы прошли ещё несколько шагов, и я почувствовала, как его рука на моей лопатке стала чуть тяжелее, будто он решал, стоит ли говорить то, что собирался.

— Наверное, они просто не понимали, что вы это не со зла, — сказал он.

— Они понимали.

— И всё равно уходили?

— А вы бы остались?

Он посмотрел на меня.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я никогда не был на их месте.

— Вот и я не была на своём, — сказала я. — Пока не стала.

Он не засмеялся, как я ждала. Он нахмурился, и в этом нахмуренном лбу было больше живого, чем во всём его рассказе про балет.

— Может, вам просто не попадался человек, который сам просит поправить, — сказал он.

— Такие бывают?

— Я, например.

Я споткнулась и сбилась с шага.

— Простите, что?

— Я, например, — повторил он спокойно.

Я посмотрела на него внимательнее: на его серьёзное лицо, на галстук, на руку, которая продолжала держать мою, как будто ничего особенного не случилось.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Он повёл меня в поворот, и я послушно развернулась, как девочка на уроке бальных танцев. — Мне всю жизнь говорят, что я слишком правильный.

— Это вам говорят?

— Это мне говорят.

— А вы?

— А я не знаю, — сказал он. — Я в этом смысле как хороший отчёт. Все довольны, а что внутри, никто не смотрел.