Запретный. Наглый. Мой

— И как? Нравится?

— Очень. — Я сказала это быстрее, чем собиралась, и сама удивилась, насколько это было правдой. — Я люблю текст. Люблю, когда автор приносит что-то живое и не может понять, что с этим делать, а ты находишь, где у него скрипит. Это как разбирать часы, только детали из слов.

— Красиво сказали.

— Я работаю со словами. Это профессиональное.

Дарк молчал. Он сидел, держа чашку двумя пальцами, и смотрел на меня так, как смотрят на человека, который говорит не то, что от него ждут, и от этого становится только интереснее.

— А в выходные что? — не отставал Кирилл.

— В выходные я в основном дома. Или у Кэти.

— У Кэти, — повторил он. — Это у которой был день рождения?

— Да. Мы дружим со студенчества. — Я отпила кофе. — Нам обеим по двадцать девять, но она на два месяца старше и все эти два месяца напоминает мне об этом.

— Двадцать девять, — сказал Кирилл мечтательно. — Хороший возраст. Я в двадцать девять купил свою первую машину и разбил её через месяц.

— Как вам это удаётся?

— Талант.

Дарк поставил чашку.

— Кирилл, ты не даёшь человеку допить.

— Я развлекаю.

— Ты допрашиваешь.

— Я интересуюсь.

Я посмотрела на Дарка. Он смотрел на меня и улыбался одним углом рта, и я почувствовала, как внутри поднимается раздражение: ровное, тёплое, знакомое, как вода в чайнике.

— Мне не тяжело, — сказала я. — В отличие от вас, он хотя бы задаёт вопросы.

— Я задал вам вопрос в первый вечер.

— Вы спросили, куда прислать счёт.

— Это тоже вопрос.

— Это было предложение.

— Ну вот, — сказал Кирилл.

Я рассмеялась, неожиданно для себя. И в этот момент поймала взгляд Дарка. Он смотрел на меня, а я смотрела на него, и раздражение куда-то делось, растворилось, как сахар в горячем. В его глазах не было ни насмешки, ни превосходства. Было что-то другое, чего я не могла назвать, и от этого мне стало не по себе.

Я отвернулась первой.

— Ещё кофе? — спросила я, чтобы что-то сказать.

— Вам уже хватит, — сказал Дарк. — У вас руки трясутся.

Я посмотрела на свою руку. Рука и правда чуть подрагивала, но это было от холода, а не от кофе, и я собиралась так ему и сказать, а сказала:

— С чего вы взяли, что я вообще собираюсь вас слушать?

— Я и не взял.

Кирилл встал и пошёл к стойке за второй чашкой, и за нашим столом стало тихо.

— Вы его не бойтесь, — сказал Дарк, не глядя на меня. — Он безобидный.

— А вас?

Он повернул голову. Смотрел долго, спокойно, и я вдруг поняла, что за весь разговор он ни разу не отвёл глаз первым.

— А я нет, — сказал он.

Кирилл поднял обе руки:

— Так, мир. Мы все промокли, все устали, давайте пить кофе.

Но тут за окном посветлело. Мы все трое обернулись: дождь и правда стал реже, потом ещё реже, и вот уже по мокрому асфальту побежали редкие капли, а через минуту сквозь тучи пробилось солнце, и набережная сделалась ослепительно белой.

— Приехали, — сказала я и встала.

— Куда вы? — спросил Кирилл.

— На работу. Мне ещё отчитываться за опоздание.

— Давайте я вас подвезу.

— У меня телефон. Я вызову такси.

— Вы уверены?

— Вполне.

Он не стал настаивать, и я была ему за это благодарна. Забрала сумку со спинки стула, накинула мокрое пальто, кивнула обоим и пошла к двери, и колокольчик надо мной звякнул, а я вышла на улицу, где воздух был резкий, чистый, пахло мокрым камнем, и солнце слепило глаза.

И всё-таки, стоя у обочины с телефоном, пока искалось такси, я поймала себя на том, что не думаю ни о работе, ни об опоздании, ни о том, как я выгляжу. Я думала о том, как он сказал «у вас руки трясутся», и о том, почему мне от этого тепло.

И ещё одна мысль не давала мне покоя. Что они делали в половине девятого утра в кафе, где кофе стоит триста рублей и пахнет корицей? Судя по рубашкам, часам и тому, как они держались, такие мужчины завтракают в других местах: в ресторанах с белыми скатертями, в офисах с видом на реку, в аэропортах, в конце концов. А тут — шесть столиков, парень с татуировками и половина посетителей в мокрых куртках.

Может, у них тут встреча. Может, у Кирилла тут работает кто-то знакомый. Может, у Дарка ломалась машина.

Я не нашла ответа и решила, что мне всё равно.

Такси подъехало через три минуты. Я села на заднее сиденье и вдруг, не удержавшись, обернулась к окнам кафе.

Они стояли у стола. Оба. И оба смотрели мне вслед.

Я улыбнулась и отвернулась к дороге.

Глава 4 Выговор.

В издательство я вошла в двадцать минут десятого, мокрая, с чёрной полосой на щеке, которую стёрла только на крыльце, и с видом человека, который всё контролирует.

— Доброе утро, — сказала Оля с ресепшена, поднимая на меня глаза. — Ты в курсе, что Вальтер уже два раза спрашивал, где ты?

— А он не сказал, зачем?

— Он сказал: «Пусть зайдёт, как появится». Тон был такой, что я даже не стала уточнять.

Я вздохнула и пошла по коридору, оставляя за собой мокрые следы. В редакции пахло бумагой, кофе и принтером, как всегда. За стеклянной перегородкой мои коллеги делали вид, что работают: Марина строчила по клавиатуре с такой скоростью, будто от этого зависела её жизнь, а Дима смотрел в монитор с выражением глубокой мысли, хотя я готова была поспорить, что у него открыт пасьянс.

— Ты чего такая? — спросила Марина, не поднимая головы.

— Дождь.

— Ты вся мокрая.

— Именно.

Я повесила пальто на спинку стула, хотя оно было таким же мокрым, как и я, достала из сумки ноутбук и обнаружила, что он тоже немного того. На столе меня ждала рукопись с запиской от автора: «Посмотрите, пожалуйста, главы с семнадцатой по двадцатую, я там всё переделал, стало лучше». Автор всегда считает, что стало лучше.

— Ника, — сказал Дима из-за монитора. — Тебя Вальтер.

— Уже иду.

Я поправила волосы, насколько это было возможно, и пошла к его кабинету. По дороге попробовала вспомнить, зачем он мог меня звать, и не нашла ничего, кроме опоздания. В это утро опоздание было единственным, что я сделала.

Кабинет Вальтера находился в конце коридора, и дверь была приоткрыта. Я постучала.

— Входите, — сказал он.

Вальтер сидел за своим столом, большой, в белой рубашке с закатанными рукавами, с лысиной, которую он старательно зачёсывал с висков, и с часами, которые он постоянно проверял. Ему было пятьдесят. Он был не толстый и не худой, а какой-то мягкий, как подушка, и это было в нём самое неприятное, потому что подушки обычно не смотрят на женщин так, как смотрел он.

— Здравствуйте, Вальтер.

— Ника. — Он откинулся в кресле. — Присаживайтесь.

Я села. Стул был низкий, а стол высокий, и получалось так, что я смотрела на него снизу вверх. Он это знал. Он всегда знал, как расставить мебель.

— Который час? — спросил он.

— Двадцать минут десятого.

— А который час вы должны были быть на месте?

— В девять.

— В девять. — Он посмотрел на часы, потом на меня. — Я не понимаю, Ника. Мы же договаривались.

— Я знаю. Извините. Дождь, автобус не пришёл, я шла пешком и промокла.

— У вас есть зонт?

— Дома.

— Дома, — повторил он с удовольствием, как будто я сообщила ему что-то важное. — Вот и получается, что вы не готовитесь. Вы никогда не готовитесь, Ника. Вы талантливый редактор, я это всегда говорил, вы лучший редактор в этом городе, наверное, но вы не готовитесь. А дисциплина, знаете ли, важнее таланта. Талант можно купить, дисциплину нельзя.

Я кивнула. Спорить было бессмысленно, а он не любил, когда спорили.

— Я вас не увольняю, — сказал он. — Вы же понимаете, что я вас не увольняю.

— Понимаю.

— Потому что такого редактора, как вы, днём с огнём не найти. Я вам говорю это не для того, чтобы вы зазнавались, а чтобы вы понимали, как мы вас ценим.

«Мы» в его речи всегда означало «я».

— Спасибо, Вальтер.

— Пожалуйста. — Он подался вперёд, положив локти на стол. — Вы знаете, что я к вам очень хорошо отношусь.

— Знаю.

— Очень хорошо. — Он сделал паузу. — Вы могли бы тоже относиться ко мне немного лучше.

Вот оно началось.

— Я вас не понимаю, — сказала я ровно.

— Понимаете. — Он улыбнулся. — Я приглашал вас поужинать, кажется, три раза.

— И я три раза отказалась.

— А вы подумайте. Не так много времени нужно, чтобы подумать. — Он взял со стола ручку, покрутил её в пальцах. — Я не мальчик, я не буду ухаживать месяцами. Но мне было бы приятно, если бы вы составили мне компанию в пятницу. Хороший ресторан, спокойный разговор. Может быть, потом в другое место.

Я смотрела на его руку с ручкой и думала о том, что если бы сейчас в дверь вошёл кто-нибудь из начальства повыше, он бы в ту же секунду стал другим человеком: деловым, вежливым, отеческим. Все это знали. Никто не входил.

— Мне было бы неприятно, — сказала я.

— Что?

— Если бы вы продолжили этот разговор. Мне было бы неприятно, Вальтер. Я предпочла бы работать.

Он положил ручку. Улыбка с его лица не ушла, но стала другой: тоньше, холоднее.

— Вы уверены, что хотите так разговаривать с человеком, который решает, сколько вы здесь получаете?

— Я уверена, что хочу разговаривать с вами о работе.

— А если я решу, что вы больше не работаете?

— Вы не решите.

Он прищурился.

— Почему вы так думаете?

— Потому что вы сами только что сказали: такого редактора, как я, днём с огнём не найти. — Я старалась, чтобы голос не дрожал, и он почти не дрожал. — И ещё потому, что увольнение без причины — это не ваше решение. Есть выше, и туда можно написать.

Вальтер откинулся в кресле и посмотрел на меня так, как смотрят на вещь, которая внезапно оказалась острее, чем выглядела.

— Вы мне угрожаете?

— Я вам объясняю, как это работает. Вы же сами хотели, чтобы я готовилась.

Повисла пауза. В коридоре кто-то прошёл, стуча каблуками, и этот звук вдруг показался мне очень громким.

— Знаете, что мне в вас нравится, Ника? — сказал он наконец. — Вы дерзкая. Мне это нравится. Другие мямлят, краснеют, а вы держите спину. — Он снова взял ручку. — Но я вам дам совет, как старший товарищ. Не путайте дерзость с защитой. Здесь у вас нет защиты. Здесь у вас есть я, и пока я к вам хорошо отношусь, всё идёт хорошо. Как только я перестану — вам станет очень неуютно.

— Это вы мне тоже объясняете, как это работает?

— Я просто говорю. — Он пожал плечами. — Идите. И опозданий больше не надо, ладно? Я же по-человечески прошу.

Я встала. Внутри у меня всё тряслось, но ноги шли ровно, и я даже сумела прикрыть за собой дверь так, чтобы она не хлопнула.

В коридоре я прислонилась к стене и постояла секунд десять. Потом достала телефон, посмотрела на него и убрала обратно. Жаловаться было некому: выше Вальтера сидел человек, который появлялся в издательстве два раза в месяц, звал всех по имени и понятия не имел, что происходит в редакциях.

За стеклянной перегородкой Марина подняла на меня глаза и показала большой палец. Я показала ей кулак и вернулась на место.

Я часто представляла, как это случится. Как в издательство придёт женщина из головного офиса, строгая, в сером костюме, и спросит у нас по очереди, как нам работается с Вальтером. Как Марина скажет всё, что думает. Как Дима вдруг перестанет бояться и добавит. Как Вальтер будет сидеть напротив и улыбаться своей мягкой улыбкой, а потом его попросят освободить кабинет, и он вынесет из него коробку с вещами и часами на запястье.

Я представляла себе это так ярко и так часто, что иногда мне казалось, что это уже случилось когда-то в другой жизни, а в этой просто задержалось.

Но проходил день за днём, и никто не приходил, и у каждого находилась причина молчать: у Марины ипотека, у Димы маленький ребёнок, у меня — «он же не делает ничего такого, он просто говорит».

Работа, к счастью, умеет забирать человека целиком.

Я открыла рукопись и ушла в неё, как в воду: главы с семнадцатой по двадцатую, где автор всё переделал и стало лучше. Стало не лучше. Стало хуже, потому что он вырезал живые сцены и добавил объяснения того, что и так было понятно, и я два часа правила то, что он с таким усилием написал, и в конце концов у меня получилось почти нормально.

В обед пришла Кэти, вся в солнечном свете, с двумя стаканами кофе, и я впервые за день расслабилась. Мы посидели на подоконнике в коридоре, как студентки.

— Он тебя опять вызывал? — спросила она, кивнув в сторону кабинета.

— Опоздание.

— И всё?

— И всё.

Кэти посмотрела на меня поверх стакана.

— Ника.

— Что?

— Ты когда-нибудь скажешь кому-нибудь, что здесь творится?

— Скажу, — сказала я. — Когда найду человека, который сможет что-то сделать.

— Может, стоит поискать?

— Кэти, у него связи. Он двадцать лет в этом городе. Если я подниму это, я останусь без работы и без рекомендаций.

— А если не поднимешь, ты останешься без себя.

Я отпила кофе и ничего не ответила, потому что в такие моменты любые слова звучат как оправдание.

Она ушла в час, а я вернулась к рукописи.

За полчаса до конца дня Вальтер вышел из кабинета. Я услышала его раньше, чем увидела: он всегда шёл по коридору медленно, здоровался с каждым, останавливался у столов, интересовался делами. Сейчас он остановился у моего.

— Ну как, Ника? — спросил он, опираясь ладонью на спинку моего стула. — Работается?

— Работается.

— А то вы сегодня какая-то... задумчивая. — Он наклонился ближе, и я почувствовала его одеколон. — Может, всё-таки передумаете насчёт пятницы? Я же вижу, когда женщина думает.

Марина за перегородкой не поднимала головы, но я знала, что она слышит каждое слово. Дима тоже слышал. Все всё слышали и все делали вид, что не слышат, и это было устроено так специально, чтобы никто ни за что не отвечал.

— Я не передумаю, — сказала я, глядя в монитор.

— Жаль, — сказал он. — Я терпеливый.

Он убрал руку и пошёл дальше по коридору, а я смотрела в экран, где стояли слова, которые я правила в третий раз, и не видела ни одного из них.

День покатился дальше: почта, звонок от автора, который не согласился с моей правкой, ещё одна рукопись, которую нужно было посмотреть до пятницы, и мокрое пальто, которое так и не высохло и пахло дождём.

А между всем этим я ловила себя на вещах, которых не собиралась думать.

Я вспоминала, как в кафе пахло корицей. Как Кирилл рассказывал про плитку и как смеялся. Как Дарк сказал: «У вас руки трясутся», и как он смотрел, когда я его спросила, можно ли его не бояться.

Один раз я поймала себя на том, что сижу с рукой на клавиатуре и не набираю ни буквы, а в окне отражается моё лицо с улыбкой, которую я тут же стёрла. Это было хуже всего. Я злилась на себя так, как не злилась на Вальтера.

Кирилл хороший. Кирилл смешной, добрый, безобидный. Кирилл угостил меня кофе и рассказал анекдот, и с ним было легко. Я должна была весь день думать о Кирилле.

Я думала не о Кирилле.

Домой я шла пешком, потому что день кончился, дождь давно перестал, и в воздухе стояла та осенняя сырость, от которой хочется застегнуть пальто до горла и идти быстро, глядя под ноги. Листья на тротуаре размокли и прилипали к подошвам. Пахло мокрым камнем и где-то в стороне — жареным луком.

Я купила по дороге корм для Барсика и заодно взяла себе творожный сырок, потому что ужин готовить было лень.

Дома меня встретили так, как встречают только коты: сначала Барсик посмотрел на меня с дивана с выражением «ну наконец», потом спрыгнул, потёрся о ноги, а потом пошёл на кухню и сел у миски, всем видом показывая, что разговор окончен и пора переходить к делу.

— Да, господин, — сказала я и открыла ему корм.

Пока он ел, я разогрела вчерашнюю картошку с курицей, включила лампу над столом и села есть, глядя в окно, за которым зажигались окна в соседних домах. Дом у меня был небольшой, но свой: два этажа, скрипучая лестница, кухня, в которую я вложила больше сил, чем в некоторые рукописи. Родители подарили мне его три года назад, когда уезжали, и я до сих пор не знала, как их за это благодарить, потому что благодарность такого размера не помещалась в слова.

Я сидела, ела картошку и думала.

Думала о Вальтере: о его ручке, о его «я вам дам совет, как старший товарищ», о том, как он сказал «вам станет очень неуютно» и как у меня после этого тряслись руки. Я не боялась его. Почти. Но я знала, что такие люди не прощают, и что «пока я к вам хорошо отношусь» — это не про отношение, а про срок.

Думала, что надо наконец решиться и уйти. Что таких издательств в городе три, а может, и пять. Что я не маленькая девочка, чтобы терпеть намёки человека, от которого пахнет одеколоном и властью.

А потом оказывалось, что я думаю совсем о другом.

Я вспомнила, как Дарк сидел напротив в кафе: рубашка с закатанными рукавами, чашка в двух пальцах, и как он сказал «а я нет» так, будто предупреждал. Вспомнила, как он велел Кириллу подвинуться и как он вообще не спросил, можно ли сесть за мой стол. Вспомнила, как он смотрел на меня, когда я говорила про свою работу.

Я злилась на себя и продолжала.

— Дура, — сказала я вслух.

Барсик поднял голову от миски и посмотрел на меня с осуждением.

— Он жених. У него невеста. Он наглый и грубый, и он мне не нравится.

Барсик вернулся к еде. Его мнение было написано на его морде: он всё понял, и он был обо мне невысокого мнения.

Я убрала тарелку, помыла посуду и села на диван с ноутбуком, собираясь посмотреть что-нибудь бессмысленное, чтобы выключить голову перед сном. Рука сама открыла не то окно.

В поиске я набрала «Дарк» и только потом поняла, что не знаю фамилии, и это было настолько глупо, что я засмеялась вслух. Тогда я набрала «Дарк» и «Кэти» — и не нашла ничего. Тогда «Дарк» и название ресторана. Ничего.

Я сидела и смотрела на пустую страницу, и мне было стыдно так, как не было стыдно даже перед Вальтером. Женщина двадцати девяти лет, редактор, взрослый человек, ищет в интернете мужчину, с которым разговаривала один раз в кафе и один раз на дне рождения.

Я закрыла ноутбук.

— Всё, — сказала я Барсику. — Это было в последний раз.

Барсик зевнул.

Я легла в постель, выключила свет и долго лежала, глядя в потолок, где отражались огни с улицы. Завтра будет новый день: рукопись, правки, Вальтер, который будет делать вид, что утром ничего не было. И ещё будет Кирилл, если позвонит, потому что он взял у Кэти номер, а Кэти редко отказывает людям с такими глазами.

Я сказала себе, что если Кирилл позвонит, я обязательно соглашусь. Что с ним будет легко, спокойно и правильно, и что именно так всё и начинается у нормальных людей.

А потом, уже почти засыпая, я подумала: интересно, что сказал бы Дарк, если бы узнал, что я искала его в интернете.

И от этой мысли я проснулась окончательно и до утра так и не уснула.

Глава 5 Номер.

После того разговора Вальтер стал другим. Не грубым, нет. Он просто перестал заходить в мою сторону коридора.

Это было даже удобно. Я приходила вовремя, уходила вовремя, правила рукописи, отвечала на письма, и никто не останавливался у моего стула, чтобы поинтересоваться, как мне работается. Марина один раз спросила, что у нас произошло, и я сказала, что ничего. Она посмотрела на меня и сказала: «Ага», — тем самым тоном, которым женщины говорят «ага», когда всё понимают и не собираются лезть.

Так прошла неделя. Потом вторая.

В конце второй недели Марина поймала меня в коридоре у кулера.

— Слушай, — сказала она, оглянувшись. — Ты ничего не замечаешь?

— Что я должна замечать?

— Вальтер. Он же тебя не трогает.

— И слава богу.

— Ника, он тебя не трогает уже две недели. — Марина понизила голос. — Он так не умеет. Он или подходит, или мстит. Третьего не бывает.

Я посмотрела на неё. Марина была старше меня на десять лет, работала в редакции дольше всех и знала про Вальтера такое, о чём я даже не догадывалась.

— И что это значит?

— Это значит, что он что-то придумал. — Она отпила воды. — Может, ждёт, когда ты расслабишься. Может, готовит что-то с распределением рукописей. Может, просто копит злость. Я не знаю, я не он. Но я бы на твоём месте не расслаблялась.

— Спасибо, — сказала я. — Ты очень утешаешь.

— Я не утешаю, я предупреждаю.

Через два дня Вальтер прислал мне письмо — официальное, с копией в общий отдел, — о том, что с понедельника я веду не только свою линию, но и линию авторов, которые раньше были на Марине. Работы становилось вдвое больше. В письме не было ни одной грубости. Там было только «в связи с производственной необходимостью» и «рассчитываю на вашу компетентность».

Марина прочитала его через моё плечо и сказала:

— Вот. Я же говорила.

— Это просто работа.

— Это не просто работа, это способ тебя вымотать.

Я знала. Но отказаться было нельзя: отказ выглядел бы как нежелание работать, а Вальтер только этого и ждал. Я ответила «хорошо, принято» и весь вечер просидела над чужими рукописями, потому что если не сделать этого сегодня, завтра будет вдвое больше.

Три вечера подряд я приходила домой в десятом часу, ставила сумку на пол и садилась прямо в прихожей, не снимая пальто. Барсик выходил ко мне, смотрел с укором и уходил обратно на диван. В такие минуты мне казалось, что я вижу свою жизнь вперёд на много лет: чужие рукописи, чужая воля, чужие слова, и я в этом всём — как белка в колесе, которое кто-то другой смастерил.

А потом я вставала, снимала пальто и шла на кухню. Потому что есть всё равно надо.

Я жила по расписанию, которое сама себе придумала, и это расписание было единственным, что в моей жизни работало без сбоев. Вставала в семь, варила кофе, кормила Барсика, шла на работу, приходила, готовила, читала, ложилась спать. Иногда заходила в магазин за продуктами и за кормом, и продавщица в зоомагазине уже здоровалась со мной как со своей.

— Опять рыжему? — спрашивала она.

— Опять рыжему.

— Он у вас не толстеет?

— Он у меня спортивный.

Барсик действительно был спортивный: он мог часами лежать на подоконнике и наблюдать за голубями с видом стратега, а потом за одну секунду сбросить с полки чашку и сделать вид, что это она сама.

Вечера я любила больше всего. Осенью темнеет рано, и в доме становится уютно: лампа над столом, кастрюля на плите, кот под боком. Я готовила то, что готовят люди, которые живут одни и не любят выбрасывать еду: суп на три дня, картошку с курицей, пасту с овощами, иногда что-нибудь новое, если попадался хороший рецепт. Я люблю, когда пахнет. Я думаю, что дом — это в первую очередь запах, а уже потом стены.

Дом достался мне не по наследству и не в кредит. Три года назад мои родители уехали в другую страну, потому что отцу предложили там работу, от которой он не смог отказаться. Отец у меня профессор, мама всю жизнь была домохозяйкой, и денег у нас никогда не водилось лишних: квартира, дача, поезд в отпуск раз в год. Когда они решили уезжать, они продали квартиру, добавили к этой сумме всё, что копили двадцать лет, и купили мне дом.

Я до сих пор помню, как отец сказал об этом за ужином, глядя в тарелку, будто извинялся.

— Мы посоветовались с мамой. Тебе будет где жить.

— Папа, это огромные деньги.

— Это не деньги, — сказал он. — Это мы.

Я тогда расплакалась, а мама сказала, что я дура, потому что дом ещё надо посмотреть. Дом мы посмотрели через неделю. Старенький, двухэтажный, с кривой лестницей и садом, в котором росли три яблони и что-то ещё, что я до сих пор не могу опознать. Он был некрасивый и очень тёплый, и я поняла, что это мой, ещё до того, как вошла в дверь.

Ремонт я делала сама. Не так, как делают люди, которые нанимают бригаду, а по-настоящему: красила стены в старом свитере, собирала полки, таскала мебель, ругалась с электриком, сажала под окнами куст сирени, который прижился с третьего раза. В кухне я поменяла всё, кроме трубы, и теперь там можно было готовить, пить вино и смотреть в окно на яблони одновременно.

Родители приезжают раз в год, на две недели. Мама каждый раз говорит, что я запустила сад, и каждый раз что-то в нём пересаживает.

Кэти выросла совсем в другом доме. Её отец — известный в городе человек, у него строительная компания, мать держит магазин дорогой женской одежды, и квартира у них такая, что я в первый раз боялась сесть на диван. Но Кэти при этом не избалованная: она с шестнадцати лет работала, хотя деньги у неё были, и она умеет дружить так, как умеют немногие.

Когда я была у неё первый раз, её мать вышла ко мне в фартуке, спросила, как меня зовут, и через полчаса я уже ела пирог на их кухне и рассказывала, что хочу поступать на филфак. Она до сих пор звонит мне на день рождения и спрашивает, не хочу ли я приехать на выходные. Мы с Кэти никогда не выясняли, кто из нас кому больше нужен. Мы просто дружили, все эти годы, без ссор и без выяснений, и я не знаю, что должно было бы случиться, чтобы это сломалось.