Одна из них

– Мы верим тебе, – сказал он наконец. Но пауза перед этими словами длилась слишком долго. – Но теперь ты понимаешь? Она будет использовать всё. Даже твой облик. Даже твою связь с нами. Чтобы разорвать нас изнутри.

Эмилия кивнула, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была ясной, реальной. Она возвращала.

– Что нам делать? – тихо спросил Ваир, его голос прозвучал из темноты.

– Идти дальше, – ответил Лоргон. Его взгляд был прикован к темноте за пределами их круга. – И быть готовыми ко всему. Даже к тому, что завтра под видом брата к нам может подойти враг. Проверять. Всегда проверять.

Он посмотрел на Эмилию.

– И ты, сестра, должна быть сильнее этого. Сильнее сомнений. Потому что если ты дрогнешь… она войдёт в эту трещину и разорвёт нас всех из нутри.

Эмилия молча кивнула. Она чувствовала вес их взглядов – доверие, подорванное на один опасный миг. И понимала: чтобы вернуть его, недостаточно просто быть невиновной.

Нужно было стать крепче.

Крепче, чем её собственные страхи. Крепче, чем хитрость Тени.

Крепче, чем сама возможность оказаться врагом в глазах тех, кого она любила.

Белая Скала на горизонте казалась теперь не убежищем, а судьбой. И дорога к ней вела не только через мёртвые леса и каменные ловушки.

Она вела через самое ненадёжное поле боя – через доверие тех, кто шёл рядом.

А где-то в темноте, далеко и близко одновременно, Голодная Тень усмехнулась, впервые за долгие века почувствовав вкус не просто света, но и сладости зарождающегося раздора.

Игры только начинались.

Глава 12

,,Тяжесть доверия,,

Утро пришло без солнца. Над мертвой долиной повис густой, молочный туман, скрывающий подступы к Белым Скалам и делающий мир плоским, без глубинным. Воздух был холодным и влажным, пахнущим пылью и чем-то затхлым, как в давно запечатанной гробнице.

Орден двигался медленнее обычного. Эннон, опираясь на плечо Жельфа, ковылял, его лицо было бледным, покрытым липким потом. Рана на плече, перевязанная чистыми бинтами Брани, не кровоточила, но отравление действовало иначе. Он молчал, но его глаза, широко открытые, блуждали по туману, видя то, чего не видели другие.

Эмилия шла рядом, но на расстоянии вытянутой руки. Каждый раз, когда Эннон вздрагивал или бормотал что-то несвязное, она чувствовала, как сжимается ее сердце. Его ранили моим обликом. Эта мысль грызла изнутри, острее любого упрека.

Лоргон вел группу, его алое пальто было единственным цветным пятном в монохромном мире. Он не оглядывался, но Эмилия знала – он чувствует каждое ее движение. Айвен шел позади, замыкая строй, его внимание было разделено между следами группы, туманной чащей и Энноном.

Браня двигался рядом с раненым, его обычно спокойное лицо было напряженным. Время от времени он прикладывал ладонь ко лбу Эннона, и его губы слегка шевелились – безмолвная молитва или концентрация. Его дар работал на пределе, пытаясь вытянуть из сознания оруженосца ядовитые видения.

– Он видит ее, – тихо сказал Браня Айвену во время короткой остановки у высохшего русла ручья. – Все время. То как она нападает, то как плачет, то как смеется его детским смехом. Яд… он не бьет по телу. Он разъедает границы между правдой и вымыслом. И использует самый яркий образ – ее.

Айвен кивнул, его взгляд скользнул по Эмилии. В нем не было обвинения, но была тяжелая ответственность.

– Вытянешь?

– Попытаюсь. Но для этого нужна тишина. Покой. А мы в пасти у зверя. – Браня вздохнул, потирая виски. – И каждый его бред… он отдается эхом в других. Я чувствую, как напряжение растет. Как страх пускает корни.

Он был прав. Даже Оннун, обычно невозмутимый, стал чаще оглядываться, его пальцы то и дело проверяли рукояти топоров. Рунбора шел, сжимая и разжимая пальцы на эфесах своих меняющихся клинков. Ваир растворялся в тумане чаще и на более долгое время, будто проверяя, не преследует ли его собственный страх.

Только Руя казалась неизменной. Она шла впереди, на расстоянии, но всегда в поле зрения, ее золотой крест слабо светился в серой дымке, как далекий маяк. Ее движения были экономны, взгляд – постоянно сканирующим горизонт. Но даже она, поймав взгляд Эмилии, на мгновение задерживала его – не с подозрением, а с вопросом. Выдержишь ли?

К полудню туман начал рассеиваться, превращаясь в рваные клочья, цепляющиеся за голые ветви деревьев. Они вышли на каменистое плато, с которого открывался вид на сами Белые Скалы. Теперь они были близко – гигантские, почти вертикальные стены из светло-серого, почти молочного камня, испещренные темными прожилками и ущельями. От них веяло древностью и безмолвием.

– Там, – указал Лоргон на узкую расщелину у подножия ближайшей скалы. – Естественное укрытие. Можно отдохнуть и дать Бране поработать.

Расщелина оказалась неглубоким гротом, сухим и относительно защищенным. Пока Жельф и Оннун ставили минимальную охрану на входе, а Рунбора с Ваиром проверяли периметр, Браня устроил Эннона на плоском камне в глубине.

Эмилия осталась у входа, не решаясь войти. Она видела, как Эннон зажмурился, когда она приблизилась, и этот жест ранил сильнее любого клинка.

К ней подошел Рунбора. Его лицо было усталым, но не закрытым.

– Он не винит тебя, – тихо сказал он. – Он борется с ядом. А яд использует то, чего он боится. Предательства тех, кому доверяет.

– Но форма-то моя, – выдохнула Эмилия, глядя на свои руки. – Почему именно я? Почему не Айвен? Не Лоргон?

– Потому что ты – точка напряжения, – ответил за него Лоргон, появившись из тени скалы. Он снял плащ и вытряхивал с него пыль. Его движения были резковатыми. – Ты новое, не до конца понятное звено в нашей цепи. Ты связана с угрозой. И у тебя есть… уязвимость, которую Тень почуяла. Твоя внутренняя борьба. Твои сомнения в себе. Идеальная лазейка.

Его слова были не упреком, но холодным, аналитическим выводом. От этого они жгли еще сильнее.

– Так что же мне делать? – спросила она, и в голосе прозвучала беспомощность, которую она ненавидела.

– Перестать сомневаться, – просто сказал Лоргон. – Принять, что твой облик могут использовать. И быть готовой к тому, что тебе, возможно, придется доказывать, кто ты настоящая, не словами, а действиями. Даже если эти действия будут болезненны для других.

Он посмотрел на Эннона, потом снова на нее.

– А пока – займись полезным. Проверь припасы. Помоги Бране, если он попросит. Не прячься. Показывай свое лицо. Чтобы он привыкал видеть его без страха.

Эмилия кивнула, проглотив комок в горле. Она заставила себя войти в грот. Браня сидел рядом с Энноном, держа его руку в своих. Он что-то тихо напевал – монотонную, убаюкивающую мелодию на языке, которого она не знала.

– Могу помочь? – прошептала она.

Браня открыл глаза. В них не было осуждения, лишь глубокая усталость.

– Принеси воды из фляги. И траву из моей сумки – ту, что пахнет мятой и кремнем.

Она сделала, что просили. Ее пальцы слегка дрожали, когда она передавала ему влажную ткань. Браня кивнул благодарно.

– Он не видит тебя сейчас, – тихо сказал он, вытирая лоб Эннона. – Он видит призрак. Но призрак питается его страхом перед тобой. Чем меньше будет этого страха в тебе самой, тем слабее станет призрак.

– Как мне его убрать? – спросила она, глядя на бледное, искаженное гримасой лицо Эннона.

– Прими его, – сказал Браня. – Прими, что твой облик может причинять боль. Но помни – это всего лишь облик. Как нож может резать хлеб или горло. Вина не в ноже. Вина в руке, что держит его. А твоя рука чиста. Помни это.

Эмилия села на камень рядом, не касаясь Эннона, но и не отдаляясь. Она просто была там. Дышала. Смотрела, как Браня работает – его движения были плавными, уверенными, даже когда его собственное лицо выдавало внутреннюю борьбу с чужим кошмаром.

Через некоторое время Эннон перестал метаться. Его дыхание стало глубже, ровнее. Он не проснулся, но и не бредил. Браня выдохнул, откинувшись на стену.

– Лучше. На время. Но корень яда еще там. Нужно будет выжигать его позже, когда будет безопасно.

– Спасибо, – тихо сказала Эмилия.

– Не мне, – покачал головой Браня. – Ему. И тебе. Вы оба держитесь.

Наружу она вышла с чуть более легким сердцем. У входа в грот, прислонившись к камню, стоял Айвен. Он смотрел в сторону Скал, его профиль в тусклом свете казался высеченным из того же камня.

– Капитан, – начала она.

– Не извиняйся, – прервал он ее, не оборачиваясь. – Извинения – это роскошь для тех, у кого есть время сомневаться. У нас его нет. Ты сделала то, что сделала. Вернее, не сделала. Замерла. Это естественно, когда бьешься с тем, кто выглядит как ты сама.

Он наконец повернул к ней лицо. Его оранжево-красные глаза были серьезны, но не холодны.

– Но в следующий раз ты не должна замереть. Даже если перед тобой буду я. Или Лоргон. Или Рунбора. Если что-то угрожает семье – бей. Потом разберемся. Поняла?

Она кивнула, чувствуя, как его слова, жесткие и безоговорочные, становятся новым якорем.

– Я поняла.

– Хорошо. Теперь иди, поешь. И проверь клинки. Скоро нам понадобится и щит, и сталь.

Пока Эмилия ела безвкусную похлебку из общего котла, к ней подсел Оннун. Он молча протянул ей кусок вяленого мяса – жест простой, но значимый. Она приняла, кивнув. Он ответил коротким, почти незаметным движением губ – не улыбкой, но ее подобием. Затем он указал на ее запястье и сделал вращательный жест, подняв бровь.

– Лучше, – сказала она. – Почти не болит.

Оннун утвердительно хмыкнул, похлопал себя по груди – «сильно» – и показал на ее клинки, затем на себя, скрестив руки на груди. «Твое оружие и моя сила. Вместе».

Эмилия улыбнулась впервые за этот день. Это был маленький, хрупкий мостик, но он существовал.

Ваир появился из тумана так тихо, что она вздрогнула. Он сел напротив, не говоря ни слова, достал точильный камень и начал методично править лезвие своего кинжала. Звук был монотонным, почти успокаивающим.

– Ты все проверил? – спросила она, просто чтобы нарушить тишину.

– Да, – ответил он, не отрываясь от работы. – Ничего. Только тишина. Слишком тихая. Как перед бурей.

Он поднял взгляд, и его темные глаза встретились с ее.

– Тень отступила. Но не ушла. Она наблюдает. Ждет, когда трещина станет шире.

– А мы? – спросила она.

– Мы заделываем трещины, – сказал он, и в его голосе прозвучала неожиданная твердость. – Молча. Без громких слов.

Он снова опустил глаза на клинок, и разговор закончился. Но в его словах была правда. Они все молча делали свое дело – лечили, охраняли, готовились. Собирали силы перед последним рывком.

Вечером, когда серое небо начало темнеть, а по скалам поползли длинные синие тени, Эннон наконец пришел в себя. Он сел, потирая виски, его взгляд был мутным, но осознанным. Он увидел Эмилию, и на его лице мелькнуло мгновение паники, быстро сменившееся усталым пониманием.

– Это… это была не ты, да? – хрипло спросил он.

– Нет, – тихо ответила она. – Это была не я.

Эннон кивнул, закрыв глаза.

– Я знаю. Просто… во сне все так реально. Ты сказала, что ненавидишь меня. Что я обуза.

– Я никогда так не скажу, – сказала Эмилия, и в голосе ее зазвучала неподдельный жар. – Ты наш брат. Ты – часть этой семьи.

Эннон слабо улыбнулся, уголки его губ дрогнули.

– Ладно. Верю. Но если вдруг опять… бей первым. Ладно? А я потом разберусь.

Это было прощение. Хрупкое, условное, но настоящее. Эмилия почувствовала, как что-то тяжелое откатывается от сердца.

Ночь они провели в гроте, все вместе, в тесном кругу. Костер не разжигали, но Браня разложил несколько сухих веточек полыни и поджег их кончиком раскаленного на огниве лезвия. Горьковатый, чистый дымок наполнил пространство, отгоняя ощущение липкого кошмара.

Эмилия легла спать последней, деля ночную вахту с Руей. Лучница сидела у входа, ее силуэт вырисовывался на фоне чуть более светлого неба. Она не двигалась, будто стала частью скалы.

– Он будет жив, – тихо сказала Руя, не оборачиваясь. Ее голос был низким, почти шепотом. – Браня вытянет яд до конца. Но шрам останется. Не на плече. В голове.

– Я знаю, – прошептала Эмилия.

– Не кори себя, – продолжала Руя, и в ее тоне не было ни сочувствия, ни упрека – лишь констатация. – Война – это грязь. И иногда этой грязью оказываются те, кого мы любим. Важно не дать грязи въесться в душу.

Она наконец повернула голову, и ее медовые глаза в темноте казались почти светящимися.

– Лоргон верит в тебя. Иначе он бы не тратил слова на объяснения. Он молча устранил бы угрозу.

Эмилия знала, что она имеет в виду. Лоргон был практиком. Если бы он действительно считал ее опасностью… Но нет. Он выбрал трудный путь – путь доверия и предупреждения.

– А ты? – спросила Эмилия, неожиданно для себя.

Руя задумалась на мгновение.

– Я верю в его выбор. И вижу в тебе не слабость, а не заточенный клинок. Завтра мы поднимемся к Скалам. И там тебе придется показать, из какой стали ты сделана. Не для них. Для себя.

Она снова повернулась к ночи, закончив разговор.

Эмилия осталась сидеть, слушая, как тихо дышат ее братья. Эннон, Оннун, Жельф, Рунбора, Ваир, Браня, Айвен, Лоргон. Каждый со своими шрамами, своими демонами. И она среди них – самая младшая, самая ранимая, и теперь – невольный источник новой угрозы.

Но также и щит. И возможный ключ.

Она положила руку на эфес клинка, чувствуя под пальцами холодный металл. Завтра. Завтра они войдут в царство Белых Скал. И там, среди древних камней и настороженных ксонов, ей предстоит доказать не только им, но и самой себе, что свет, который она несет в себе, стоит защищать. Даже если этот свет иногда отбрасывает очень темные тени.

А где-то в глубине, в той самой щели, что открыл в ее душе шёпот Тени, что-то шевельнулось. Не страх. Не сомнение.

Тихое, растущее решение.

Хорошо. Приходи. Смотри. Но знай – я больше не твоя жертва. Я – воин. И я научусь бить даже по своему отражению.

Глава 13

«Лик из тумана»

Ночь над Белыми Скалами была иной. Не тихой, а насыщенной – гулом ветра в ущельях, скрипом камня, остывающего после дня, редким, далёким воем чего-то живого, но нездешнего. Воздух стал резче, холоднее, пахнул озоном и древней пылью. Крестоносцы спали в гроте плотным кольцом, их дыхание сливалось в один ритмичный шёпот – негромкий, но ясный знак жизни посреди безмолвия.

Эмилия должна была стоять на вахте рядом с Руей, но усталость, копившаяся днями, тянула её вниз, как якорь. Она сидела у входа в грот, спиной к камню, и пыталась бороться с тяжестью век. Рядом, на небольшом выступе, неподвижной статуей сидела Руя – её золотой крест едва светился в темноте, а взгляд, острый как стрела, сканировал ночь. Но даже её бдительность не могла остановить медленное погружение Эмилии в сон.

Сначала она лишь кивала, ловя себя на том, что образы начинают плыть. Потом звуки – шелест плаща, дыхание Руи, скрип камней – стали отдалёнными, приглушёнными. И наконец сознание дрогнуло и уступило, утянув её в лёгкий, беспокойный полусон, где тени скал смешивались с отголосками дневных тревог.

А где-то в полумиле от них, на плоской, открытой площадке у подножия одной из скал, воздух начал меняться.

Сначала это была лишь легкая рябь, будто над раскалёнными камнями в знойный день. Потом туман – не молочный, не рассеянный, а густой, тяжёлый, цвета пепла и дыма – начал стягиваться в одно место, словно подчиняясь невидимому вихрю. Он клубился, сгущался, принимал форму – неясную, бесформенную, но растущую. Казалось, сама тьма обретала плоть.

И из этой плоти родился он.

Туман схлопнулся, отпрянул, как испуганное животное, и на камнях остался стоять человек. Высокий,стройный и подтянутый, с осанкой, в которой угадывались следы забытой аристократичности. Длинные, чёрные как смоль волосы свободно спадали на плечи, почти сливаясь с тёмным плащом, который, казалось, был соткан не из материи, а из самой ночи – ткань впитывала свет, отливая тусклым, зловещим блеском, и вокруг его фигуры всё ещё колыхались лёгкие, почти невидимые клубы дымки, будто он принёс с собой холод и мрак иного места.

Его лицо было бледным, словно высеченным из мрамора, с тонкими, чётко очерченными чертами – высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, сложенные в лёгкую, холодную усмешку. Но больше всего поражали глаза. Тёмные, почти чёрные, но не пустые – в них горел холодный, пронзительный блеск, будто два осколка обсидиана, вобравших в себя весь свет лишь для того, чтобы никогда его не отдать. В них не было ни злобы, ни ярости, ни даже привычной для чудовищ жажды. Был лишь расчёт. Бесконечный, бездонный, леденящий расчёт.

Это был Морвин.

Он стоял неподвижно, его взгляд скользил по силуэтам скал, уходящих в ночное небо, будто изучал карту, знакомую до боли. Потом он медленно поднял руку – длинную, в чёрной перчатке – и разжал пальцы, будто выпуская что-то невидимое. Воздух вокруг него содрогнулся, и на камнях у его ног возникли слабые, зелёные отсветы – те самые, что светились в глазах его теней.

Тихий, низкий голос зазвучал в ночи, но не для чьих-то ушей – для самого себя. Голос был ровным, бархатистым и низким.

– «Так близко… И всё ещё не видит. Спит, окружённая своей маленькой семьёй. Спит и видит сны, в которые я уже начал вплетать нити.

– Её свет… он стал ярче. Сильнее. Чувствую его отсюда – пульсацию, как стук сердца у раненого зверя. Как сладко… Как мучительно сладко ждать, когда аромат созреет полностью.»

Он сделал шаг вперёд, бесшумный, будто его ступни не касались земли. Его тень, отбрасываемая тусклым светом звёзд, изгибалась неестественно, будто жила своей собственной жизнью.

– «Они думают, что я – просто голод. Слепая сила, пожирающая свет. Как смешны их попытки укрыться за скалами, за щитами, за верой друг в друга.

– Они не понимают, что я – не просто пожиратель. Я – хирург. Я не уничтожаю свет – я вскрываю его, чтобы увидеть, что скрывается внутри. Страх. Боль. Предательство. И её… её раздвоенность. Такую сочную. Такую… готовую к тому, чтобы стать моим скальпелем.»

Морвин повернул голову в сторону грота, где спали крестоносцы. Его губы растянулись в едва уловимой, ледяной улыбке.

– «Продолжай бороться, воины света. Грейтесь у своего маленького огня доверия. Лечите раны. Утешайте друг друга.»

– «Каждая ваша улыбка, каждый жест заботы – это ещё одна трещина в стене, которую вы пытаетесь построить. Потому что чем сильнее вы любите, тем больнее будет вам терять. А потеря… она неизбежна. Я сделаю так, что вы сами отдадите мне то, что дороже всего. Вы даже не поймёте, как это случится.»

Он поднял руку к своему лицу, будто разглядывая пальцы, и продолжил, уже тише, задумчивее:

– «А ты, маленький ключ… ты уже начала слышать мой шёпот. Ты уже видишь тени там, где их нет. Ты боишься не меня – ты боишься себя. И это правильно. Бойся. Потому что в тот миг, когда ты перестанешь бояться и решишь принять свою тьму… ты откроешь мне дверь. И я войду не как захватчик. Я войду как гость. Как часть тебя самой.»

Морвин опустил руку. Он задержал взгляд на тёмном силуэте скалы, за которой прятался их лагерь, и в его глазах на миг мелькнуло нечто, похожее на… любопытство. Не голод, не злоба – чистое, холодное любопытство учёного, рассматривающего редкий экземпляр.

– До скорой встречи, Эмилия. Не подведи меня. Будь такой же яркой, когда мы наконец увидимся лицом к лицу…

Он сделал ещё один шаг – и растворился. Не исчез резко, а будто растаял, превратился в ту же пепельную дымку, из которой появился. Туман на площадке медленно рассеялся, не оставив ни следа, ни отпечатка. Только холод – острый, неестественный, будто сама скала на миг забыла, как хранить тепло дня.

***

Эмилия пробудилась из сна так резко, что ударилась затылком о камень. Сердце колотилось, в висках стучало, а по спине пробежал леденящий холодок – не от ночного воздуха, а от чего-то иного. Она судорожно вдохнула и огляделась.

Руя сидела всё так же неподвижно, её профиль был обращён к ночи. Казалось, ничего не изменилось. Но Эмилия чувствовала – **чувствовала кожей** – что только что на них смотрели. Не звериным, не голодным взглядом Тени. Взглядом **осознанным**. Прицельным. Личным.

Она поднялась, дрожа, и прислонилась к скале, сканируя темноту. Ничего. Только ветер, скалы, звёзды.

– Руя… – прошептала она, голос сорвался. – Ты ничего… не чувствовала?

Лучница медленно повернула к ней голову. В её медовых глазах не было сонливости, лишь лёгкая настороженность.

– Чувствовала. Тишину. Слишком глубокую. Как перед ударом. – Она прислушалась. – Но сейчас… ничего.

Эмилия не знала, что ответить. Как объяснить это ощущение – будто по её душе только что провели ледяным пальцем, оставив след, который не стереть.

– Мне показалось… что за нами наблюдали. Не просто следили. **Видели**.

Руя внимательно посмотрела на неё, затем снова уставилась в ночь. Её рука лежала на луке.

– Возможно. Но кто бы это ни был – он уже ушёл. Или… просто отступил, чтобы лучше рассмотреть.

Эмилия обняла себя, пытаясь согреть внезапно окоченевшие руки. Она посмотрела в ту сторону, откуда, как ей казалось, шёл тот незримый взгляд – на юг, где тёмные пики Скал терялись в звёздном небе.

Там было пусто. Но пустота эта теперь казалась обманчивой. В ней могло скрываться что угодно. Или **кто** угодно.

Игра в кошки-мышки только что перешла на новый уровень. И кошка, наконец, показала своё лицо. Даже если никто, кроме неё, этого ещё не понял.

Эмилия больше не спала до утра. Она сидела и смотрела в темноту, чувствуя, как где-то там, за границей её восприятия, чьи-то тёмные, внимательные глаза продолжают следить. И ждать.

Глава 14

,,Перед рассветом,,

Ночь, казалось, длилась вечность. Каждый шорох, каждый скрип камня под ногами Оннуна, делавшего короткий обход периметра, отдавался в ушах Эмилии гулким эхом тревоги. Она сидела у входа в грот, больше не пытаясь спать, и смотрела в темноту, пока глаза не начинали сливать очертания скал в одно сплошное, враждебное пятно.

Руя не упрекнула её за ту дрему на вахте, но и не предложила снова прилечь. Они молча делили бремя бдения, и это молчание было красноречивее любых слов: что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, насыщеннее – не угрозой, а предчувствием. Как перед грозой, когда небо ещё чисто, но кожу уже щекочет статикой.

В глубине грота Эннон спал беспокойно, иногда всхлипывая или бормоча обрывки слов. Браня сидел рядом, положив руку ему на лоб, его лицо в слабом свете тлеющей полыни было сосредоточенным, почти суровым. Даже во сне он боролся – вытягивал из сознания оруженосца остатки ядовитого кошмара.

Айвен дремал сидя, прислонившись к стене, его меч лежал на коленях. Лоргон не спал вовсе – он сидел в тени, неподвижный, как хищник в засаде, и его синие глаза, отражавшие слабый свет, были прикованы к темноте за пределами укрытия. Он тоже чувствовал. Все чувствовали.

Перед самым рассветом, когда небо на востоке начало светлеть до оттенка мокрого пепла, Айвен открыл глаза. Не резко, не вздрагивая – просто перестал спать, будто внутренний будильник сработал без сучка.

– Собирайтесь, – сказал он тихо, но его голос, низкий и хриплый от ночной тишины, разнёсся по гроту, заставив всех насторожиться. – Солнце встанет через час. Мы двинемся с первым светом.

Никто не спросил «почему». Приказ был отдан с такой тональностью, что возражения были немыслимы. За несколько минут грот опустел от сна – проверено оружие, подтянуты ремни. Даже Эннон, бледный, но уже более осознанный, молча встал, опираясь на свой меч.

Эмилия помогала Бране упаковывать его склянки и травы. Её пальцы всё ещё слегка дрожали, и он заметил это.

– Ночь была тяжёлой, – констатировал он, не глядя на неё, аккуратно завязывая узел на холщовом мешке.

– Не ночь, – прошептала она. – То, что было в ней.

Браня кивнул, его медленный, глубокий взгляд скользнул по её лицу.

– Тень оставляет след не только на земле. Она оставляет его в воздухе, в памяти камней… и в душах тех, кто её чувствует. Ты уловила её дыхание. Не кошмар – саму суть. – Он положил свою широкую, тёплую ладонь ей на запястье. – Не дай этому дыханию поселиться в тебе. Дыши глубже. Помни, чей ты воин.

Она кивнула, пытаясь вдохнуть полной грудью. Воздух был холодным, чистым, пахнущим камнем и далёким снегом с вершин. Он вытеснял липкое послевкусие ночного страха.

Лоргон подошёл к Айвену, когда те выходили из грота. Первые, бледно-серые лучи зари уже пробивались сквозь расщелины скал, окрашивая мир в холодные, безжизненные тона.

– Направление? – спросил Лоргон, его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение стальной пружины.

– Вверх, – указал Айвен подбородком на узкую, едва заметную тропу, змеившуюся вверх по скале. – Староста говорил о плато у южного склона. Там, по легендам, когда-то был храм первых ксонов. Если где и остались знания о Тени – то там.