Читать книгу Невеста на десерт. (Элли Чэндлер) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Невеста на десерт.
Невеста на десерт.
Оценить:

5

Полная версия:

Невеста на десерт.

— Вы тоже покраснели.

— Я загорел.

— Дома? В кухне? — Игнат склоняет голову набок. — Странный у вас загар.

— Дипломатия, Игнат, вещь странная. Режь морковь.

— А где вы научились готовить? — спрашивает Игнат, не отрываясь от соломки.

— У бабушки. Потом у чужих людей на чужих кухнях. Начинал с мытья полов.

— А шрам откуда?

— Игнат, — одёргиваю я.

— Ничего. — Тамир переворачивает руку ладонью вверх. — Мне было четырнадцать, я нёс кастрюлю с кипящим маслом и поскользнулся на мокром полу. Шеф сказал: «Теперь ты настоящий повар».

— Больно было?

— Тогда да. Теперь шрам напоминает, что я выжил и отработал ещё двадцать пять лет.

— А я боюсь ножа, — признаётся Игнат.

— Бояться полезно. Бесстрашные повара лишаются пальцев, а осторожные открывают рестораны.

Плов получается двухцветным: слева с корицей, он пахнет домом, справа классический, строгий. Игнат пробует по очереди, жуёт с важностью дегустатора и объявляет:

— Ничья.

— Ничья? — возмущаюсь я.

— Ничья, мам. Слева вкуснее для тебя, справа для Тамира. А мне нравятся обе половины, потому что их делали вместе.

За столом повисает тишина. Тамир откладывает вилку и смотрит на моего сына, словно нашёл в старом шкафу забытую банку редкой специи.

— Хороший судья, — произносит он глухо. — Справедливый.

— Я старался.

— Старайся и дальше. Тебе это идёт.

— Спасибо. Мам, бабушка звонила, пока вы резали лук. Спросила, есть ли в плове мясо.

— А ты что ответил?

— Что есть. Она сказала, что тогда спокойна. Ещё спросила: «Дядя Тамир смотрит на маму?»

— А ты?

— Сказал, что смотрит как на пирожное.

— Игнат!

— Я правду сказал, мам. Правду говорить можно, вы сами учили.

— Спасибо. А можно мне теперь рисовать?

— Иди. Только карандаши потом закрой, они сохнут.

Игнат убегает и через десять минут возвращается с листом, прижатым к груди.

— Можно показать?

— Нужно, — отвечает Тамир, вытирая руки.

Игнат кладёт лист на кухонный остров. Ладонь вышла крупной, с шрамом-рекой через всё запястье, а на реке плывёт крошечный кораблик с парусом.

— Куда плывёт кораблик? — спрашивает Тамир.

— К кому-то. Я пока не придумал к кому. Когда рисуешь, не знаешь, пока не нарисуешь до конца.

— А когда узнаешь?

— Скажу вам первому. Вы единственный, кто попросил показать.

Тамир долго смотрит на рисунок, потом на меня, и в его лице проступает уязвимость, спрятанная под выправкой.

— Спасибо, инспектор. Повешу на холодильник.

— На вашем холодильнике ничего не висит.

— Теперь будет.

Игнат уходит спать, а я мою посуду. Руки требуют занятия, а Тамир вытирает тарелки и ставит их в шкаф строго по росту.

— Расскажи про отца, — просит он. — Твоя мама говорила, он оставил вам пекарню.

— Он был громкий. Пел, когда месил тесто, и фальшивил так, что мука разлеталась по всему цеху. Рецепт карамели он хранил в голове и передал мне в шестнадцать лет. На бумаге его нет.

— Ни строчки?

— Ни одной. Он считал: записанный рецепт можно украсть.

— Рискованно.

— Зато честно. Половину я успела передать Игнату, остальное досказываю по кусочкам.

— Значит, в этом доме два хранителя.

— Три, если считать мою маму. Она знает всё, но молчит из вредности.

— Завтра Эмиль заберёт Игната из школы. Ты будешь в пекарне до трёх, а у него уроки заканчиваются раньше.

— Пункт третий.

— Это вмешательство?

— Это забота. Пограничная.

— Тогда разреши. Один раз, пробный.

— Один. Если он вернётся с фантиком в кармане, я пересмотрю договорённость.

— Фантики я проверю лично.

— Анна, — Тамир складывает полотенце вчетверо, — вчера мама позвонила из дома. Спросила, как ты устроилась.

— Что вы ответили?

— Что ты спишь четыре часа и ругаешь мой нож.

— И что она?

— Сказала, что ты мне подходишь. И что нож надо поменять.

— Раиса Львовна умеет попадать в цель.

— Она умеет стрелять чужими руками. Я предупредил, что такие разговоры не помогут.

— А она?

— «Помогут, Тамирчик, просто не сразу».

— Она всегда так разговаривает?

— Всегда. Даже когда заказывает такси.

— Раиса Львовна права, — говорю я. — Холодно, как в операционной.

— Мама права часто. Неудобно.

— Переставьте хотя бы одну тарелку. Поставьте маленькую между большими.

— Зачем?

— Чтобы шкаф дышал.

Он долго держит в пальцах маленькую белую тарелку и наконец ставит её вторым номером, между двумя большими. Шкаф словно выдыхает.

— Нервы, — произносит он. — Но пусть стоит.

— Вам идёт беспорядок.

— Мне идёт всё, пока ты рядом. Сегодня. Завтра посмотрим.

— Это комплимент?

— Констатация.

— Вы повторяетесь.

— Повторение признак стабильности. В ресторанах это называется «фирменная подача».

— Я не блюдо, господин Асланов.

— Блюдо я давно бы оценил. С тобой приходится ждать.

— Ждите. Я предупреждала: пункт второй.

— Я помню все твои пункты, Анна. Они лежат у меня в кармане.

— Завтра у меня будильник на три двадцать.

— Тогда я встану в три десять. Спокойной ночи, Анна.

В одиннадцатом часу, когда Игнат давно спит, я выхожу в коридор за водой. Из-под двери кабинета бьёт тёплая полоса света, а в самом конце, у запертой двери с тёмной латунной ручкой, лежит что-то светлое. Я подхожу ближе и замираю: из щели торчит угол цветной фотографии. На глянцевом клочке видна девочка в полосатой шапке с ложкой в руке, а на её плече лежит мужская ладонь с белым шрамом, идущим от запястья под манжету.


Глава 9. Соль и перец

— Розовый перец мельче, — командую я, растирая в ступке красные горошины. — Крупный в карамели хрустит, как песок на зубах.

Тамир выставляет на стенд шестьдесят золочёных мисочек и отвечает, не оборачиваясь:

— Крупный даёт точку. Мелкий размазывается и пропадает.

— Точка нужна на тарелке, а здесь людям надо наесться за три бумажные ложки.

— Тогда ты права. Мельче. — Он оборачивается и смотрит на ступку. — Кстати, вторую ночь ты спишь четыре часа. Это заметно.

— Заметно только вам. Остальные думают, что я так выгляжу от природы.

— Остальные ничего не думают, они пришли за дегустацией. — Он поправляет табличку на стенде: «Верещагины × Горная пряность. Соль и перец». — Название придумала Вера. Говорит, оно продаётся лучше любого пресс-релиза.

— Вера всё продаёт лучше любого пресс-релиза. Вы правда позвали сорок блогеров?

— Двенадцать пришли. Остальные обещали, что посмотрят в записи.

— Значит, мы выступаем перед двенадцатью.

— Перед двенадцатью и перед очередью. Очередь важнее блогеров, она платит.

Угол фотографии у дальней двери к утру исчез, замок щёлкнул, ключ лёг к Тамиру в карман. «Ближе к выходным», — сказал он Игнату. Значит, выходные я подожду.

На площади у вокзала гудит гастрономический фестиваль. К одиннадцати вокруг нашего стенда выстраивается очередь, и я раскладываю карамель по мисочкам с остервенением, словно от скорости зависит чья-то жизнь.

— Спокойнее, — шепчет Тамир мне на ухо, проходя мимо с подносом. — Ты разливаешь ложку, а не тушишь пожар.

— Вы стоите слишком близко.

— На людях так положено. — Он наклоняется ниже, и от него пахнет кардамоном и утренним мылом. — Улыбайся. Нас снимают.

— Кто?

— Кто-то с телефоном за твоей спиной. Мы пара, Анна.

— Я улыбаюсь.

— У тебя лицо человека, ждущего налоговую проверку.

— Хорошо. — Я растягиваю губы и поворачиваюсь к покупательнице. — Пожалуйста, соль и перец. Три мисочки по цене двух, если назовёте карамель по имени.

— А какое имя? — смеётся женщина в красном пальто.

— «Отличница». Она недожарена, зато милая.

Тамир за моей спиной издаёт звук, похожий на сдержанный кашель.

— Ты назвала карамель моим словом.

— Вы дали слово, я им пользуюсь. Это договорное право.

В двенадцать к нам подходят двое. Первый плотный, в замшевом пиджаке, с аккуратной бородкой и улыбкой менеджера по продажам. Второй длинный и худой, увешанный бейджами, с микрофоном.

— Тамир, дорогой! — Мужчина в замше распахивает объятия. — А вот и героиня дня. Анна, верно? Марк, кузен этого скрытного гения и управляющий всей его империей. Тамир ни слова не говорил, что ты такая... домашняя.

— Здравствуйте, Марк. Домашняя я дома, а здесь рабочая.

— Очаровательно. — Он осматривает меня сверху вниз, задерживаясь на фартуке. — Тамир всегда любил простое. Деревенская булка, молоко с утра. Трогательно, и покупатель идёт.

— Марк, — спокойно говорит Тамир, — ты опоздал на двадцать минут и успел соврать про мои привычки.

— Я шучу, брат. Это комплимент.

— Это шутка с запахом. Кого привёл?

— Игорь Шаров, шеф сети «Белая лилия». Хочет сказать пару слов в эфир.

— Всем добрый день, — сообщает длинный в микрофон, и толпа у стенда оборачивается. — Тамир, поздравляю с помолвкой. Анна, у вас булочная где-то на окраине? Слышал, очередь по субботам. Прелестно. Нынче в моде Золушки: они продаются хорошо, особенно в паре с нужной фамилией.

Очередь стихает. Женщина в красном пальто опускает ложку. Горячая волна поднимается от шеи к щекам, и пальцы, сжимающие половник, деревенеют.

— Спасибо за наблюдение, — говорю я ровно. — Фамилия у меня своя, Верещагина. Золушкой я не работаю, кондитеру платят щедрее.

— О, ответ с зубами, — одобряет Шаров. — Тамир, она у тебя огонёк.

— Огонёк у меня на конфорке, — отзывается Тамир, и по голосу слышно, как плотно он держит себя в руках. — Игорь, у меня предложение. Съешьте мисочку и скажите в микрофон, что думаете.

— Об этом?

— О карамели. Только про вкус, фамилии оставьте дома.

Шаров берёт ложку, пробует, и лицо у него меняется: сначала брови ползут вверх, потом губы сжимаются.

— Ну? — спрашивает Тамир.

— Тёплая, — произносит наконец Шаров.

— Это слово я произнёс позавчера.

— Значит, у нас с вами общий словарь. — Шаров вытирает уголок рта салфеткой. — Она не пережжена. И не сладкая до тошноты. Я бы взял её в меню.

— Не продаётся, — говорю я.

— Всё продаётся, Анна.

— Не всё. Я очень долго проверяла.

— Ладно, шутка отыграна. — Шаров поднимает микрофон. — Но скажу честно: пара вы или нет? Спорите про перец, как супруги с двадцатилетним стажем.

— С двадцатилетним? — переспрашиваю я. — Это комплимент?

— Это наблюдение.

— Тогда пусть сам расскажет. — Я заправляю прядь за ухо и поворачиваюсь к Тамиру.

Он понимает сразу. Наклоняется и целует меня в щёку, быстро, тепло, на секунду дольше нужного. Кожа вспыхивает, а толпа за спиной выдыхает и взрывается аплодисментами.

— Фанфары вы не заказывали, — шепчу я.

— Они сами. Это эффект правды. — Он выпрямляется, обращается к Шарову: — Игорь, запомните: эта булочница пекла в своей пекарне ещё до того, как вы научились резать лук. Приходите в субботу, угощу. Вы же любите карамель.

— Благодарю, — выдавливает Шаров. — Всего доброго.

Он уходит, ссутулившись. Марк задерживается на секунду, и взгляд, брошенный на Тамира, лишён родственной теплоты.

— Умеешь ты устраивать спектакли, брат.

— Это не спектакль, Марк. Найди себе занятие.

— Найду. — Он подмигивает мне. — Анна, рад знакомству. Береги его, он хрупкий.

— Очень, — отвечаю я. — Как гранит.

Он уходит к палатке с кофе, а Тамир остаётся рядом, делая вид, что пересчитывает мисочки. Я полощу ложки в ведре и слышу, как Марк возвращается и тихо спрашивает:

— Письмо по зданию ты не отозвал?

— Не сейчас, Марк.

— Значит, бумаги в силе.

— Значит, обсудим вечером. Уходи.

Ложки в ледяной воде звенят о края ведра, и я полощу их, пока пальцы не немеют.

— Щека, — говорю я Тамиру, когда Марк исчезает из виду. — Пункт второй допускает поцелуй в щёку на людях по сигналу.

— Сигнал был.

— Был. Но вы целовали дольше положенного.

— Нормативов я не знаю, я работаю по вдохновению.

— Вдохновение учтём в следующем договоре.

— Следующий будет? — Он улыбается одним углом рта.

— Не будет. Просто красиво прозвучало.

— Господин Асланов, какие бумаги в силе?

— Предложение по зданию формально действует. Шагов по нему я не делаю, пока ты рядом. Это записано в нашем уговоре.

— Вы говорили, что письмо лежит у вас в столе.

— Лежит. А поверх него лежит мой уговор с тобой.

— Вы обещали не врать мне про пекарню.

— Я не вру. Отзову предложение при Марке, и он спросит зачем. Объяснять придётся про нас.

— Марк не знает про договор?

— Марк знает то же, что и все. Помолвка настоящая.

— Мне не нравится, что за моим зданием наблюдает чужой человек.

После обеда детский уголок за соседней палаткой заполняется ребятнёй. Мальчик в оранжевой куртке роняет мороженое на брусчатку и застывает над лужицей, готовый разреветься. Тамир, не договорив с поставщиком, присаживается перед ним на корточки.

— Эй. Какое оно было?

— Клубничное.

— Хорошее. Сейчас вернём. — Он достаёт из кармана купюру и подзывает продавца. — Клубничное, два шарика, самый большой рожок. И салфетку.

— Мама сказала, у чужих брать нельзя.

— Мама права. Но я не чужой, я человек со шрамом. Это отдельная категория.

— А шрам настоящий?

— Настоящий. Могу показать документы.

— Не надо. Я верю.

Малыш хихикает и берёт рожок обеими руками.

— Спасибо вам огромное, — выдыхает подбежавшая мама. — Он у меня растяпа, а вы спаситель.

— Пустяки, — отмахивается Тамир.

— Вы прекрасная пара, — добавляет она, оборачиваясь ко мне. — Видно, как он на вас смотрит.

— Спасибо. Мы стараемся.

— Не стараетесь, и это видно. Берегите друг друга.

Женщина уводит малыша, а я стою с подносом и чувствую, как внутри что-то мягко оседает, как опара под тёплым полотенцем.

— Сто двадцать порций, Аня, — сообщает Вера, пробираясь между палатками. — Касса выше плана на сорок процентов.

— Я знаю, я считала.

— Считала порции, а на мужчину смотрела. Эти вещи делаются по разным дорожкам. — И она останавливается рядом со мной, глядя туда же, куда и я.

— Ты уже влюбилась, — констатирует она.

— Вера.

— Не отрицай. Подбородок, плечи, ресницы, дети. Полный комплект. Я предупреждала.

— Ты предупреждала про подбородок.

— Теперь предупреждаю про остальное. Аня, я бухгалтер. Я вижу баланс. С одной стороны договор, с другой он. А посередине пустая строка.

— Заполню, когда придёт срок.

— Заполнишь, когда будет поздно. — Вера вздыхает. — Ладно, пей кофе. Но договор перечитывай каждый вечер.

— Я знаю его наизусть.

— Тогда перечитывай по памяти.

— Он защитил тебя не по договору, — добавляет Вера. — По договору хватало одной фразы. А он устроил Шарову дегустацию с публикой.

— Он ресторатор, любит публику.

— Он влюблён в твою карамель, а следом, я по цифрам вижу, и в хозяйку.

— Цифры у тебя всегда сходятся?

— Всегда. Это моя беда.

— Спасибо, что не ушла от микрофона, — говорит Тамир, пересчитывая мисочки. — Я бы на твоём месте ушёл.

— Мне некуда было уходить, я стояла за прилавком.

— Ты ответила про Золушку. Я записал.

— Запишите ещё, что кондитеру платят щедрее.

— Записал дважды.

Когда мы собираем стенд, на площади гаснут лампы, и Тамир отходит в сторону с телефоном. Я заворачиваю остатки карамели в пергамент и слышу его голос, приглушённый и теплее обычного:

— Да, мама. Нет, не надо ничего покупать. Я сам. — Пауза. — Подожди, повтори. Завтра? Вечером? — Он оборачивается, встречается со мной взглядом и тут же отводит глаза. — Хорошо. Скажи ей, что я жду. Мира приедет завтра.


Глава 10. Комната Миры

— Мам, дальняя дверь не заперта. — Голос Игната доносится из конца коридора, ровный и осторожный, как у человека, нашедшего чужой кошелёк. — Её качает сквозняком.

Я выхожу из кухни с полотенцем на плече и вижу сына в трёх шагах от порога. Дверь с тёмной латунной ручкой приоткрыта на ширину ладони, внутри шевелится занавеска, а на паркете у щели лежит рисунок, сорванный ветром с чьей-то стены.

— Отойди, зайчик. Это чужая комната.

— Там открыто окно, мам. Если пойдёт дождь, всё намокнет.

— Хорошо. Я только закрою окно и сразу выйду. Ты стоишь здесь.

— А можно мне посмотреть?

— Нельзя. Стой.

— Мам, а если там кто-то спит?

— Никто не спит. Комната пустая.

— Но кровать застелена.

— Потому что кто-то её застелил. Стой на месте.

Я вхожу. Комната светлая, лавандовая, на кровати под полосатым пледом сидит белый плюшевый кролик с одним ухом, пришитым чужой ниткой. Книжные полки ломятся от детских книг, на подоконнике выстроились акварельные краски, а над письменным столом висят десятки рисунков в картонных рамках. Подписи в углу меняются от «Мира, 6 лет» до «Мира, 10 лет».

Я закрываю окно, поднимаю упавший лист и поворачиваю к свету. Дом, остроконечная крыша, трава зелёным карандашом. Перед домом стоят пожилая женщина в широком платке и девочка с косичками, а у самого края бумаги, вдалеке, маленькая фигура с длинными ногами. Внизу печатными буквами выведено: «Папа (на работе)».

— Мам, — спрашивает Игнат из коридора, — чья это комната?

— Не знаю, милый.

— Знаешь.

— Догадываюсь. Выходи.

— Ты тоже.

В прихожей хлопает дверь, ключ дважды поворачивается в замке, и по коридору приближаются шаги, быстрые и тяжёлые. На пороге возникает Тамир с папкой под мышкой. Он видит открытую дверь, меня с рисунком, Игната, и лицо у него каменеет.

— Анна.

— Дверь была не заперта. Сквозняк распахнул окно, я зашла закрыть.

— Ключ остался в замке, я проветривал. — Говорит он тихо, но пальцы на папке белеют. — Игнат, будь добр, оставь нас на десять минут.

— Ближе к выходным? — спрашивает Игнат.

— Сегодня пятница. Это ближе.

— Хорошо. — Мой сын кивает и уходит по коридору, оглядываясь через плечо. — Я буду рисовать.

Дверь в его комнату щёлкает. Тамир останавливается напротив меня на пороге детской, не заходя внутрь.

— Положи рисунок на стол.

— Положу. — Я опускаю лист на стол и разглаживаю уголок. — Её зовут Мира?

— Мира.

— Сколько ей лет?

— Одиннадцать.

— Это ваша дочь.

— Да.

— И она живёт не здесь.

— У моей мамы, в её городе. Мы видимся по выходным и каникулам. Летом я езжу к ней, зимой она приезжает сюда. — Он наконец заходит в комнату, останавливается у полки и проводит пальцем по корешкам. — Я хотел рассказать тебе сегодня за ужином. Она приезжает вечером.

— Вчера по телефону вы сказали «завтра».

— Завтра по моему календарю пятница.

— Вы собирались поставить меня перед фактом.

— Я собирался поставить тебя рядом с фактом. Это немного мягче.

— Это одно и то же. — Голос у меня дрожит, и я сжимаю полотенце. — Три дня вы едите с моим сыном, пахнете кардамоном, учите его держать нож, а в конце коридора у вас закрыта комната с кроликом.

— Анна...

— Про дверь вы сказали «не для гостей». На вопрос, что за ней, ответили «моя территория». Территория девочки, господин Асланов. Одиннадцатилетней.

— Дословно это правда. Комната моя территория, она моя дочь.

— Это называется «дословно». Самый удобный способ не лгать.

— Я не считал это ложью.

— Игнат спросил вас в понедельник, есть ли у вас дети. Вы ответили: «Спроси ближе к выходным». Не соврали, отложили. А ребёнок девяти лет записал дату в блокнот.

— Знаю. Это единственное, чего я по-настоящему стыжусь.

— Вы вообще редко что-нибудь считаете ложью. Вы умалчиваете, откладываете, уточняете, формулируете. А люди потом узнают про вас случайно, через сквозняк. — Я делаю вдох. — Ты врал мне про честность.

Тамир вскидывает глаза.

— Ты перешла на «ты».

— Заметили? Значит, сигнал сработал.

— Анна, я прячу её не из стыда. — Он тяжело опускается на край кровати и берёт кролика в руки так бережно, словно тот может рассыпаться. — Мира единственная, перед кем я уязвим. Любой, кто о ней знает, получает рычаг: партнёры, конкуренты, журналисты, женщины, приходившие в мою жизнь за красивой картинкой. Я решил: пока я не уверен, что человек не уйдёт, имя дочери остаётся за дверью.

— Вы мне не доверяли.

— Я не знал, как ты ответишь. Вчера на фестивале ты стояла рядом, и я понял: хочу рассказать. Но сначала нужно было дождаться вечера и привести комнату в порядок, чтобы ты увидела девочку, а не рисунок.

— Раиса Львовна знала, что я найду эту комнату сегодня?

— Мама знает почти всё. Сквозняк оказался для неё сюрпризом.

— А моя мама? Лидия Петровна знала про Миру?

— Не знаю. Я ей никогда не говорил.

— Марк знает про Миру?

— Знает. Он мой управляющий, видел переводы.

— Тогда вчера он смотрел на меня с жалостью.

— Он так смотрит на всех, у кого нет покровителя.

— Она нарисовала вас очень далеко, — киваю я на лист.

— У неё хороший глазомер.

— Рисунки висят неровно.

— Мама присылает их по почте каждые полгода, я вешаю. Мира поправляет, когда приезжает.

— А кролик? У него ухо пришито чужой ниткой.

— Пришивала Мира. Сама, в семь лет. Сказала, что хирург должен оставлять шов видимым.

— Серьёзная девочка, и шов получился аккуратный.

— Вся в бабушку. Хотя я надеялся, что хоть что-то достанется мне.

— Вам досталось упрямство.

— Упрямство она получила от обоих, но в её исполнении оно выглядит убедительнее.

— Вы это ей говорили?

— Никогда. Боюсь, что она запишет мои слова и предъявит в нужный момент.

— А что с её матерью?

— Она уехала, когда Мире было пять. Подробности отдельный разговор, и вести его на пороге детской, где висят рисунки, я не хочу. — Он поднимает глаза, и они усталые, лишённые привычной выправки. — Я не прошу прощения. Прошу выслушать, пока она не приехала.

— Говорите.

— Я плохой отец по расписанию. Вижусь с ней дважды в месяц, пропускаю половину школьных праздников, шлю подарки вместо слов. Мама воспитывает её искуснее меня, и девочка зовёт мою мать мамой. Я смотрю на это и держусь за последнее, что у меня осталось: пятнадцать минут по воскресеньям у экрана.

— Зачем вы её привозите?

— Затем, что больше не хочу выбирать между домом и работой. Я хочу попробовать жить по-людски. Вчера ты сказала мальчику, что бояться ножа полезно, и я подумал: вдруг и мне можно.

— Не используйте моего сына как аргумент.

— Я не использую. Это правда.

— Где у вас правда и где выручка, я различить не могу. — Я отворачиваюсь к окну, потому что глаза горят. — Вы просили меня прийти ради вашей мамы. Теперь выясняется, что пришла я ради вашей дочери. Это разные задания.

— Это одно задание. Просто ты узнала вторую половину.

— Что она любит?

— Карамель. Тёплую, с орехами. Любит, когда с ней говорят всерьёз, и терпеть не может, когда обращаются как с ребёнком.

— А чего боится?

— Что я передумаю. Что кто-нибудь придёт и объяснит ей, что папа занят и поэтому его нет.

— Значит, по голове не гладить.

— Не гладить. И не подсовывать шоколад вместо разговора.

— Что мне сказать Игнату?

— Правду: у Тамира есть дочь Мира, она приедет в гости.

— А что сказать Мире?

— Что тебе нравится её кролик.

— Мне нравится её кролик.

— Тогда ты почти справилась.

— Это не смешно.

— Нет. Я пытаюсь не заплакать, поэтому шучу. — Он сжимает кролика. — Анна, ты вправе уйти. Если решишь, я не стану удерживать.

— Не вправе. Вы сами объяснили в понедельник, почему.

— Прости меня, Анна.

— Не сейчас.

— Хорошо. Когда?

— Когда пойму, за что вы просите прощения: за дверь или за молчание.

— Я ненавижу это «не вправе». Я хочу, чтобы ты осталась, потому что захотела, а не потому что подписала долг. Но сказать это раньше я не мог.

— А теперь можете?

— Теперь могу.

— Я заберу Игната на кухню, — говорю я. — Встречайте её сами.

— Не уходи. Пожалуйста. Она должна увидеть, что я не один.

— Это условие из договора?

— Это просьба.

В прихожей щёлкает замок, затем слышится глухой стук колёсиков по паркету и негромкий голос Эмиля:

— Сюда, пожалуйста. Осторожно, порог.

— Мам, там кто-то пришёл? — доносится из комнаты Игната.

— Да, зайчик. Посиди пока у себя.

Тамир замирает. Лицо у него меняется: на нём одновременно радость, страх и бесконечная усталость.

— Она приехала раньше.

— На сколько?

— Часа на три.

— Раиса Львовна посадила её на ранний поезд?

— Эмиль встретил на вокзале. Мама всё делает вовремя, а я потом не успеваю.

— Однажды вы с ней договоритесь.

bannerbanner