
Полная версия:
Невеста на десерт.
— Вы тоже покраснели.
— Я загорел.
— Дома? В кухне? — Игнат склоняет голову набок. — Странный у вас загар.
— Дипломатия, Игнат, вещь странная. Режь морковь.
— А где вы научились готовить? — спрашивает Игнат, не отрываясь от соломки.
— У бабушки. Потом у чужих людей на чужих кухнях. Начинал с мытья полов.
— А шрам откуда?
— Игнат, — одёргиваю я.
— Ничего. — Тамир переворачивает руку ладонью вверх. — Мне было четырнадцать, я нёс кастрюлю с кипящим маслом и поскользнулся на мокром полу. Шеф сказал: «Теперь ты настоящий повар».
— Больно было?
— Тогда да. Теперь шрам напоминает, что я выжил и отработал ещё двадцать пять лет.
— А я боюсь ножа, — признаётся Игнат.
— Бояться полезно. Бесстрашные повара лишаются пальцев, а осторожные открывают рестораны.
Плов получается двухцветным: слева с корицей, он пахнет домом, справа классический, строгий. Игнат пробует по очереди, жуёт с важностью дегустатора и объявляет:
— Ничья.
— Ничья? — возмущаюсь я.
— Ничья, мам. Слева вкуснее для тебя, справа для Тамира. А мне нравятся обе половины, потому что их делали вместе.
За столом повисает тишина. Тамир откладывает вилку и смотрит на моего сына, словно нашёл в старом шкафу забытую банку редкой специи.
— Хороший судья, — произносит он глухо. — Справедливый.
— Я старался.
— Старайся и дальше. Тебе это идёт.
— Спасибо. Мам, бабушка звонила, пока вы резали лук. Спросила, есть ли в плове мясо.
— А ты что ответил?
— Что есть. Она сказала, что тогда спокойна. Ещё спросила: «Дядя Тамир смотрит на маму?»
— А ты?
— Сказал, что смотрит как на пирожное.
— Игнат!
— Я правду сказал, мам. Правду говорить можно, вы сами учили.
— Спасибо. А можно мне теперь рисовать?
— Иди. Только карандаши потом закрой, они сохнут.
Игнат убегает и через десять минут возвращается с листом, прижатым к груди.
— Можно показать?
— Нужно, — отвечает Тамир, вытирая руки.
Игнат кладёт лист на кухонный остров. Ладонь вышла крупной, с шрамом-рекой через всё запястье, а на реке плывёт крошечный кораблик с парусом.
— Куда плывёт кораблик? — спрашивает Тамир.
— К кому-то. Я пока не придумал к кому. Когда рисуешь, не знаешь, пока не нарисуешь до конца.
— А когда узнаешь?
— Скажу вам первому. Вы единственный, кто попросил показать.
Тамир долго смотрит на рисунок, потом на меня, и в его лице проступает уязвимость, спрятанная под выправкой.
— Спасибо, инспектор. Повешу на холодильник.
— На вашем холодильнике ничего не висит.
— Теперь будет.
Игнат уходит спать, а я мою посуду. Руки требуют занятия, а Тамир вытирает тарелки и ставит их в шкаф строго по росту.
— Расскажи про отца, — просит он. — Твоя мама говорила, он оставил вам пекарню.
— Он был громкий. Пел, когда месил тесто, и фальшивил так, что мука разлеталась по всему цеху. Рецепт карамели он хранил в голове и передал мне в шестнадцать лет. На бумаге его нет.
— Ни строчки?
— Ни одной. Он считал: записанный рецепт можно украсть.
— Рискованно.
— Зато честно. Половину я успела передать Игнату, остальное досказываю по кусочкам.
— Значит, в этом доме два хранителя.
— Три, если считать мою маму. Она знает всё, но молчит из вредности.
— Завтра Эмиль заберёт Игната из школы. Ты будешь в пекарне до трёх, а у него уроки заканчиваются раньше.
— Пункт третий.
— Это вмешательство?
— Это забота. Пограничная.
— Тогда разреши. Один раз, пробный.
— Один. Если он вернётся с фантиком в кармане, я пересмотрю договорённость.
— Фантики я проверю лично.
— Анна, — Тамир складывает полотенце вчетверо, — вчера мама позвонила из дома. Спросила, как ты устроилась.
— Что вы ответили?
— Что ты спишь четыре часа и ругаешь мой нож.
— И что она?
— Сказала, что ты мне подходишь. И что нож надо поменять.
— Раиса Львовна умеет попадать в цель.
— Она умеет стрелять чужими руками. Я предупредил, что такие разговоры не помогут.
— А она?
— «Помогут, Тамирчик, просто не сразу».
— Она всегда так разговаривает?
— Всегда. Даже когда заказывает такси.
— Раиса Львовна права, — говорю я. — Холодно, как в операционной.
— Мама права часто. Неудобно.
— Переставьте хотя бы одну тарелку. Поставьте маленькую между большими.
— Зачем?
— Чтобы шкаф дышал.
Он долго держит в пальцах маленькую белую тарелку и наконец ставит её вторым номером, между двумя большими. Шкаф словно выдыхает.
— Нервы, — произносит он. — Но пусть стоит.
— Вам идёт беспорядок.
— Мне идёт всё, пока ты рядом. Сегодня. Завтра посмотрим.
— Это комплимент?
— Констатация.
— Вы повторяетесь.
— Повторение признак стабильности. В ресторанах это называется «фирменная подача».
— Я не блюдо, господин Асланов.
— Блюдо я давно бы оценил. С тобой приходится ждать.
— Ждите. Я предупреждала: пункт второй.
— Я помню все твои пункты, Анна. Они лежат у меня в кармане.
— Завтра у меня будильник на три двадцать.
— Тогда я встану в три десять. Спокойной ночи, Анна.
В одиннадцатом часу, когда Игнат давно спит, я выхожу в коридор за водой. Из-под двери кабинета бьёт тёплая полоса света, а в самом конце, у запертой двери с тёмной латунной ручкой, лежит что-то светлое. Я подхожу ближе и замираю: из щели торчит угол цветной фотографии. На глянцевом клочке видна девочка в полосатой шапке с ложкой в руке, а на её плече лежит мужская ладонь с белым шрамом, идущим от запястья под манжету.
Глава 9. Соль и перец
— Розовый перец мельче, — командую я, растирая в ступке красные горошины. — Крупный в карамели хрустит, как песок на зубах.
Тамир выставляет на стенд шестьдесят золочёных мисочек и отвечает, не оборачиваясь:
— Крупный даёт точку. Мелкий размазывается и пропадает.
— Точка нужна на тарелке, а здесь людям надо наесться за три бумажные ложки.
— Тогда ты права. Мельче. — Он оборачивается и смотрит на ступку. — Кстати, вторую ночь ты спишь четыре часа. Это заметно.
— Заметно только вам. Остальные думают, что я так выгляжу от природы.
— Остальные ничего не думают, они пришли за дегустацией. — Он поправляет табличку на стенде: «Верещагины × Горная пряность. Соль и перец». — Название придумала Вера. Говорит, оно продаётся лучше любого пресс-релиза.
— Вера всё продаёт лучше любого пресс-релиза. Вы правда позвали сорок блогеров?
— Двенадцать пришли. Остальные обещали, что посмотрят в записи.
— Значит, мы выступаем перед двенадцатью.
— Перед двенадцатью и перед очередью. Очередь важнее блогеров, она платит.
Угол фотографии у дальней двери к утру исчез, замок щёлкнул, ключ лёг к Тамиру в карман. «Ближе к выходным», — сказал он Игнату. Значит, выходные я подожду.
На площади у вокзала гудит гастрономический фестиваль. К одиннадцати вокруг нашего стенда выстраивается очередь, и я раскладываю карамель по мисочкам с остервенением, словно от скорости зависит чья-то жизнь.
— Спокойнее, — шепчет Тамир мне на ухо, проходя мимо с подносом. — Ты разливаешь ложку, а не тушишь пожар.
— Вы стоите слишком близко.
— На людях так положено. — Он наклоняется ниже, и от него пахнет кардамоном и утренним мылом. — Улыбайся. Нас снимают.
— Кто?
— Кто-то с телефоном за твоей спиной. Мы пара, Анна.
— Я улыбаюсь.
— У тебя лицо человека, ждущего налоговую проверку.
— Хорошо. — Я растягиваю губы и поворачиваюсь к покупательнице. — Пожалуйста, соль и перец. Три мисочки по цене двух, если назовёте карамель по имени.
— А какое имя? — смеётся женщина в красном пальто.
— «Отличница». Она недожарена, зато милая.
Тамир за моей спиной издаёт звук, похожий на сдержанный кашель.
— Ты назвала карамель моим словом.
— Вы дали слово, я им пользуюсь. Это договорное право.
В двенадцать к нам подходят двое. Первый плотный, в замшевом пиджаке, с аккуратной бородкой и улыбкой менеджера по продажам. Второй длинный и худой, увешанный бейджами, с микрофоном.
— Тамир, дорогой! — Мужчина в замше распахивает объятия. — А вот и героиня дня. Анна, верно? Марк, кузен этого скрытного гения и управляющий всей его империей. Тамир ни слова не говорил, что ты такая... домашняя.
— Здравствуйте, Марк. Домашняя я дома, а здесь рабочая.
— Очаровательно. — Он осматривает меня сверху вниз, задерживаясь на фартуке. — Тамир всегда любил простое. Деревенская булка, молоко с утра. Трогательно, и покупатель идёт.
— Марк, — спокойно говорит Тамир, — ты опоздал на двадцать минут и успел соврать про мои привычки.
— Я шучу, брат. Это комплимент.
— Это шутка с запахом. Кого привёл?
— Игорь Шаров, шеф сети «Белая лилия». Хочет сказать пару слов в эфир.
— Всем добрый день, — сообщает длинный в микрофон, и толпа у стенда оборачивается. — Тамир, поздравляю с помолвкой. Анна, у вас булочная где-то на окраине? Слышал, очередь по субботам. Прелестно. Нынче в моде Золушки: они продаются хорошо, особенно в паре с нужной фамилией.
Очередь стихает. Женщина в красном пальто опускает ложку. Горячая волна поднимается от шеи к щекам, и пальцы, сжимающие половник, деревенеют.
— Спасибо за наблюдение, — говорю я ровно. — Фамилия у меня своя, Верещагина. Золушкой я не работаю, кондитеру платят щедрее.
— О, ответ с зубами, — одобряет Шаров. — Тамир, она у тебя огонёк.
— Огонёк у меня на конфорке, — отзывается Тамир, и по голосу слышно, как плотно он держит себя в руках. — Игорь, у меня предложение. Съешьте мисочку и скажите в микрофон, что думаете.
— Об этом?
— О карамели. Только про вкус, фамилии оставьте дома.
Шаров берёт ложку, пробует, и лицо у него меняется: сначала брови ползут вверх, потом губы сжимаются.
— Ну? — спрашивает Тамир.
— Тёплая, — произносит наконец Шаров.
— Это слово я произнёс позавчера.
— Значит, у нас с вами общий словарь. — Шаров вытирает уголок рта салфеткой. — Она не пережжена. И не сладкая до тошноты. Я бы взял её в меню.
— Не продаётся, — говорю я.
— Всё продаётся, Анна.
— Не всё. Я очень долго проверяла.
— Ладно, шутка отыграна. — Шаров поднимает микрофон. — Но скажу честно: пара вы или нет? Спорите про перец, как супруги с двадцатилетним стажем.
— С двадцатилетним? — переспрашиваю я. — Это комплимент?
— Это наблюдение.
— Тогда пусть сам расскажет. — Я заправляю прядь за ухо и поворачиваюсь к Тамиру.
Он понимает сразу. Наклоняется и целует меня в щёку, быстро, тепло, на секунду дольше нужного. Кожа вспыхивает, а толпа за спиной выдыхает и взрывается аплодисментами.
— Фанфары вы не заказывали, — шепчу я.
— Они сами. Это эффект правды. — Он выпрямляется, обращается к Шарову: — Игорь, запомните: эта булочница пекла в своей пекарне ещё до того, как вы научились резать лук. Приходите в субботу, угощу. Вы же любите карамель.
— Благодарю, — выдавливает Шаров. — Всего доброго.
Он уходит, ссутулившись. Марк задерживается на секунду, и взгляд, брошенный на Тамира, лишён родственной теплоты.
— Умеешь ты устраивать спектакли, брат.
— Это не спектакль, Марк. Найди себе занятие.
— Найду. — Он подмигивает мне. — Анна, рад знакомству. Береги его, он хрупкий.
— Очень, — отвечаю я. — Как гранит.
Он уходит к палатке с кофе, а Тамир остаётся рядом, делая вид, что пересчитывает мисочки. Я полощу ложки в ведре и слышу, как Марк возвращается и тихо спрашивает:
— Письмо по зданию ты не отозвал?
— Не сейчас, Марк.
— Значит, бумаги в силе.
— Значит, обсудим вечером. Уходи.
Ложки в ледяной воде звенят о края ведра, и я полощу их, пока пальцы не немеют.
— Щека, — говорю я Тамиру, когда Марк исчезает из виду. — Пункт второй допускает поцелуй в щёку на людях по сигналу.
— Сигнал был.
— Был. Но вы целовали дольше положенного.
— Нормативов я не знаю, я работаю по вдохновению.
— Вдохновение учтём в следующем договоре.
— Следующий будет? — Он улыбается одним углом рта.
— Не будет. Просто красиво прозвучало.
— Господин Асланов, какие бумаги в силе?
— Предложение по зданию формально действует. Шагов по нему я не делаю, пока ты рядом. Это записано в нашем уговоре.
— Вы говорили, что письмо лежит у вас в столе.
— Лежит. А поверх него лежит мой уговор с тобой.
— Вы обещали не врать мне про пекарню.
— Я не вру. Отзову предложение при Марке, и он спросит зачем. Объяснять придётся про нас.
— Марк не знает про договор?
— Марк знает то же, что и все. Помолвка настоящая.
— Мне не нравится, что за моим зданием наблюдает чужой человек.
После обеда детский уголок за соседней палаткой заполняется ребятнёй. Мальчик в оранжевой куртке роняет мороженое на брусчатку и застывает над лужицей, готовый разреветься. Тамир, не договорив с поставщиком, присаживается перед ним на корточки.
— Эй. Какое оно было?
— Клубничное.
— Хорошее. Сейчас вернём. — Он достаёт из кармана купюру и подзывает продавца. — Клубничное, два шарика, самый большой рожок. И салфетку.
— Мама сказала, у чужих брать нельзя.
— Мама права. Но я не чужой, я человек со шрамом. Это отдельная категория.
— А шрам настоящий?
— Настоящий. Могу показать документы.
— Не надо. Я верю.
Малыш хихикает и берёт рожок обеими руками.
— Спасибо вам огромное, — выдыхает подбежавшая мама. — Он у меня растяпа, а вы спаситель.
— Пустяки, — отмахивается Тамир.
— Вы прекрасная пара, — добавляет она, оборачиваясь ко мне. — Видно, как он на вас смотрит.
— Спасибо. Мы стараемся.
— Не стараетесь, и это видно. Берегите друг друга.
Женщина уводит малыша, а я стою с подносом и чувствую, как внутри что-то мягко оседает, как опара под тёплым полотенцем.
— Сто двадцать порций, Аня, — сообщает Вера, пробираясь между палатками. — Касса выше плана на сорок процентов.
— Я знаю, я считала.
— Считала порции, а на мужчину смотрела. Эти вещи делаются по разным дорожкам. — И она останавливается рядом со мной, глядя туда же, куда и я.
— Ты уже влюбилась, — констатирует она.
— Вера.
— Не отрицай. Подбородок, плечи, ресницы, дети. Полный комплект. Я предупреждала.
— Ты предупреждала про подбородок.
— Теперь предупреждаю про остальное. Аня, я бухгалтер. Я вижу баланс. С одной стороны договор, с другой он. А посередине пустая строка.
— Заполню, когда придёт срок.
— Заполнишь, когда будет поздно. — Вера вздыхает. — Ладно, пей кофе. Но договор перечитывай каждый вечер.
— Я знаю его наизусть.
— Тогда перечитывай по памяти.
— Он защитил тебя не по договору, — добавляет Вера. — По договору хватало одной фразы. А он устроил Шарову дегустацию с публикой.
— Он ресторатор, любит публику.
— Он влюблён в твою карамель, а следом, я по цифрам вижу, и в хозяйку.
— Цифры у тебя всегда сходятся?
— Всегда. Это моя беда.
— Спасибо, что не ушла от микрофона, — говорит Тамир, пересчитывая мисочки. — Я бы на твоём месте ушёл.
— Мне некуда было уходить, я стояла за прилавком.
— Ты ответила про Золушку. Я записал.
— Запишите ещё, что кондитеру платят щедрее.
— Записал дважды.
Когда мы собираем стенд, на площади гаснут лампы, и Тамир отходит в сторону с телефоном. Я заворачиваю остатки карамели в пергамент и слышу его голос, приглушённый и теплее обычного:
— Да, мама. Нет, не надо ничего покупать. Я сам. — Пауза. — Подожди, повтори. Завтра? Вечером? — Он оборачивается, встречается со мной взглядом и тут же отводит глаза. — Хорошо. Скажи ей, что я жду. Мира приедет завтра.
Глава 10. Комната Миры
— Мам, дальняя дверь не заперта. — Голос Игната доносится из конца коридора, ровный и осторожный, как у человека, нашедшего чужой кошелёк. — Её качает сквозняком.
Я выхожу из кухни с полотенцем на плече и вижу сына в трёх шагах от порога. Дверь с тёмной латунной ручкой приоткрыта на ширину ладони, внутри шевелится занавеска, а на паркете у щели лежит рисунок, сорванный ветром с чьей-то стены.
— Отойди, зайчик. Это чужая комната.
— Там открыто окно, мам. Если пойдёт дождь, всё намокнет.
— Хорошо. Я только закрою окно и сразу выйду. Ты стоишь здесь.
— А можно мне посмотреть?
— Нельзя. Стой.
— Мам, а если там кто-то спит?
— Никто не спит. Комната пустая.
— Но кровать застелена.
— Потому что кто-то её застелил. Стой на месте.
Я вхожу. Комната светлая, лавандовая, на кровати под полосатым пледом сидит белый плюшевый кролик с одним ухом, пришитым чужой ниткой. Книжные полки ломятся от детских книг, на подоконнике выстроились акварельные краски, а над письменным столом висят десятки рисунков в картонных рамках. Подписи в углу меняются от «Мира, 6 лет» до «Мира, 10 лет».
Я закрываю окно, поднимаю упавший лист и поворачиваю к свету. Дом, остроконечная крыша, трава зелёным карандашом. Перед домом стоят пожилая женщина в широком платке и девочка с косичками, а у самого края бумаги, вдалеке, маленькая фигура с длинными ногами. Внизу печатными буквами выведено: «Папа (на работе)».
— Мам, — спрашивает Игнат из коридора, — чья это комната?
— Не знаю, милый.
— Знаешь.
— Догадываюсь. Выходи.
— Ты тоже.
В прихожей хлопает дверь, ключ дважды поворачивается в замке, и по коридору приближаются шаги, быстрые и тяжёлые. На пороге возникает Тамир с папкой под мышкой. Он видит открытую дверь, меня с рисунком, Игната, и лицо у него каменеет.
— Анна.
— Дверь была не заперта. Сквозняк распахнул окно, я зашла закрыть.
— Ключ остался в замке, я проветривал. — Говорит он тихо, но пальцы на папке белеют. — Игнат, будь добр, оставь нас на десять минут.
— Ближе к выходным? — спрашивает Игнат.
— Сегодня пятница. Это ближе.
— Хорошо. — Мой сын кивает и уходит по коридору, оглядываясь через плечо. — Я буду рисовать.
Дверь в его комнату щёлкает. Тамир останавливается напротив меня на пороге детской, не заходя внутрь.
— Положи рисунок на стол.
— Положу. — Я опускаю лист на стол и разглаживаю уголок. — Её зовут Мира?
— Мира.
— Сколько ей лет?
— Одиннадцать.
— Это ваша дочь.
— Да.
— И она живёт не здесь.
— У моей мамы, в её городе. Мы видимся по выходным и каникулам. Летом я езжу к ней, зимой она приезжает сюда. — Он наконец заходит в комнату, останавливается у полки и проводит пальцем по корешкам. — Я хотел рассказать тебе сегодня за ужином. Она приезжает вечером.
— Вчера по телефону вы сказали «завтра».
— Завтра по моему календарю пятница.
— Вы собирались поставить меня перед фактом.
— Я собирался поставить тебя рядом с фактом. Это немного мягче.
— Это одно и то же. — Голос у меня дрожит, и я сжимаю полотенце. — Три дня вы едите с моим сыном, пахнете кардамоном, учите его держать нож, а в конце коридора у вас закрыта комната с кроликом.
— Анна...
— Про дверь вы сказали «не для гостей». На вопрос, что за ней, ответили «моя территория». Территория девочки, господин Асланов. Одиннадцатилетней.
— Дословно это правда. Комната моя территория, она моя дочь.
— Это называется «дословно». Самый удобный способ не лгать.
— Я не считал это ложью.
— Игнат спросил вас в понедельник, есть ли у вас дети. Вы ответили: «Спроси ближе к выходным». Не соврали, отложили. А ребёнок девяти лет записал дату в блокнот.
— Знаю. Это единственное, чего я по-настоящему стыжусь.
— Вы вообще редко что-нибудь считаете ложью. Вы умалчиваете, откладываете, уточняете, формулируете. А люди потом узнают про вас случайно, через сквозняк. — Я делаю вдох. — Ты врал мне про честность.
Тамир вскидывает глаза.
— Ты перешла на «ты».
— Заметили? Значит, сигнал сработал.
— Анна, я прячу её не из стыда. — Он тяжело опускается на край кровати и берёт кролика в руки так бережно, словно тот может рассыпаться. — Мира единственная, перед кем я уязвим. Любой, кто о ней знает, получает рычаг: партнёры, конкуренты, журналисты, женщины, приходившие в мою жизнь за красивой картинкой. Я решил: пока я не уверен, что человек не уйдёт, имя дочери остаётся за дверью.
— Вы мне не доверяли.
— Я не знал, как ты ответишь. Вчера на фестивале ты стояла рядом, и я понял: хочу рассказать. Но сначала нужно было дождаться вечера и привести комнату в порядок, чтобы ты увидела девочку, а не рисунок.
— Раиса Львовна знала, что я найду эту комнату сегодня?
— Мама знает почти всё. Сквозняк оказался для неё сюрпризом.
— А моя мама? Лидия Петровна знала про Миру?
— Не знаю. Я ей никогда не говорил.
— Марк знает про Миру?
— Знает. Он мой управляющий, видел переводы.
— Тогда вчера он смотрел на меня с жалостью.
— Он так смотрит на всех, у кого нет покровителя.
— Она нарисовала вас очень далеко, — киваю я на лист.
— У неё хороший глазомер.
— Рисунки висят неровно.
— Мама присылает их по почте каждые полгода, я вешаю. Мира поправляет, когда приезжает.
— А кролик? У него ухо пришито чужой ниткой.
— Пришивала Мира. Сама, в семь лет. Сказала, что хирург должен оставлять шов видимым.
— Серьёзная девочка, и шов получился аккуратный.
— Вся в бабушку. Хотя я надеялся, что хоть что-то достанется мне.
— Вам досталось упрямство.
— Упрямство она получила от обоих, но в её исполнении оно выглядит убедительнее.
— Вы это ей говорили?
— Никогда. Боюсь, что она запишет мои слова и предъявит в нужный момент.
— А что с её матерью?
— Она уехала, когда Мире было пять. Подробности отдельный разговор, и вести его на пороге детской, где висят рисунки, я не хочу. — Он поднимает глаза, и они усталые, лишённые привычной выправки. — Я не прошу прощения. Прошу выслушать, пока она не приехала.
— Говорите.
— Я плохой отец по расписанию. Вижусь с ней дважды в месяц, пропускаю половину школьных праздников, шлю подарки вместо слов. Мама воспитывает её искуснее меня, и девочка зовёт мою мать мамой. Я смотрю на это и держусь за последнее, что у меня осталось: пятнадцать минут по воскресеньям у экрана.
— Зачем вы её привозите?
— Затем, что больше не хочу выбирать между домом и работой. Я хочу попробовать жить по-людски. Вчера ты сказала мальчику, что бояться ножа полезно, и я подумал: вдруг и мне можно.
— Не используйте моего сына как аргумент.
— Я не использую. Это правда.
— Где у вас правда и где выручка, я различить не могу. — Я отворачиваюсь к окну, потому что глаза горят. — Вы просили меня прийти ради вашей мамы. Теперь выясняется, что пришла я ради вашей дочери. Это разные задания.
— Это одно задание. Просто ты узнала вторую половину.
— Что она любит?
— Карамель. Тёплую, с орехами. Любит, когда с ней говорят всерьёз, и терпеть не может, когда обращаются как с ребёнком.
— А чего боится?
— Что я передумаю. Что кто-нибудь придёт и объяснит ей, что папа занят и поэтому его нет.
— Значит, по голове не гладить.
— Не гладить. И не подсовывать шоколад вместо разговора.
— Что мне сказать Игнату?
— Правду: у Тамира есть дочь Мира, она приедет в гости.
— А что сказать Мире?
— Что тебе нравится её кролик.
— Мне нравится её кролик.
— Тогда ты почти справилась.
— Это не смешно.
— Нет. Я пытаюсь не заплакать, поэтому шучу. — Он сжимает кролика. — Анна, ты вправе уйти. Если решишь, я не стану удерживать.
— Не вправе. Вы сами объяснили в понедельник, почему.
— Прости меня, Анна.
— Не сейчас.
— Хорошо. Когда?
— Когда пойму, за что вы просите прощения: за дверь или за молчание.
— Я ненавижу это «не вправе». Я хочу, чтобы ты осталась, потому что захотела, а не потому что подписала долг. Но сказать это раньше я не мог.
— А теперь можете?
— Теперь могу.
— Я заберу Игната на кухню, — говорю я. — Встречайте её сами.
— Не уходи. Пожалуйста. Она должна увидеть, что я не один.
— Это условие из договора?
— Это просьба.
В прихожей щёлкает замок, затем слышится глухой стук колёсиков по паркету и негромкий голос Эмиля:
— Сюда, пожалуйста. Осторожно, порог.
— Мам, там кто-то пришёл? — доносится из комнаты Игната.
— Да, зайчик. Посиди пока у себя.
Тамир замирает. Лицо у него меняется: на нём одновременно радость, страх и бесконечная усталость.
— Она приехала раньше.
— На сколько?
— Часа на три.
— Раиса Львовна посадила её на ранний поезд?
— Эмиль встретил на вокзале. Мама всё делает вовремя, а я потом не успеваю.
— Однажды вы с ней договоритесь.

