
Полная версия:
Невеста на десерт.
— Доживёшь. Я буду следить по часам.
Телефон у него вибрирует на столе. Он смотрит на экран и хмурится.
— Мама, я на минуту. Звонок по ресторану.
Он выходит в коридор и прикрывает дверь не до конца. Раиса Львовна подвигает ко мне тарелку, наливает чай и наклоняется так близко, что я чувствую её духи, сладкие, с горчинкой.
— Я не хотела говорить при нём, Анечка. Лидия сказала, ты согласна на всё ради пекарни.
В руке у меня остывает эчпочмак, и вместе с ним остывает всё, о чём я успела подумать за этот вечер.
Глава 6. Сделка до меня
— Что значит «на всё»? — спрашиваю я у Тамира, вернувшегося из коридора с телефоном в руке и с лицом человека, получившего чужую выписку.
Раиса Львовна отодвигает чашку и прикладывает пальцы к виску.
— Ох, Тамирчик, я лишнее сказала. Язык у старухи длиннее ума. Давление шалит, пойду лягу. Анечка, не сердись на меня, дорогая. Тамир всё объяснит, он у меня объясняет лучше всех.
— Раиса Львовна, подождите. Мне нужно спросить вас кое о чём.
— Завтра, дорогая. Утро вечера мудренее, а мудрость у нас в семье с годами только прибавляется.
— Вы заплатили моей маме за то, чтобы я пришла на фестиваль?
— Я заплатила не за тебя, Анечка. Я заплатила за то, чтобы мой сын перестал ужинать в одиночку. Это разные покупки.
— Для меня это одна покупка.
— Ты поймёшь, когда твоему сыну исполнится двадцать.
Она уходит в гостевую комнату медленно, придерживаясь за косяк, и дверь за ней закрывается с тихим щелчком. Тамир стоит посреди кухни и смотрит на закрытую дверь, как смотрят на рецепт с пропущенной строчкой.
— Десять часов, — говорю я. — Вы обещали.
— Знаю. Сядь.
— Постою.
— Тогда я тоже. — Он прислоняется к столешнице и скрещивает руки. — Звонил Марк. Это мой кузен, управляющий сетью. Он видит чужие счета лучше собственных, и час назад я попросил его посмотреть движения по маминой карте. Три недели назад она перевела четыреста пятьдесят тысяч на карту Лидии Петровны.
— Четыреста пятьдесят тысяч? За что?
— В назначении платежа стоит «помощь семье».
— У нас нет общей семьи.
— У мамы есть привычка раздавать родство вперёд. — Он потирает шрам большим пальцем. — Деньги пришли в понедельник и в тот же день ушли двумя платежами. Куда именно, Марк пока выясняет.
— Куда? Я знаю куда. Вера сегодня в примерочной показывала цифры: сахар на сто сорок тысяч и пустой счёт.
— Вера считает быстрее калькулятора?
— Быстрее вас с Марком вместе. Значит, моя мама взяла деньги у вашей и три недели тащила меня на этот фестиваль, гладила платье и расставляла чашки. — Я произношу это медленно, каждое слово пробую на вес.
— Похоже на то.
— Вы знали?
— Нет.
— Вы меня не обманываете?
— Мое условие помню. Про пекарню я не лгу. Про сегодняшний вечер тем более.
— Условие было про пекарню, а это моя мама и ваша мама. Скажите прямо: вас купили вместе со мной?
— Меня никто не покупал. Меня подвели. Разница тонкая, но я её чувствую.
— Тонкая. — Достаю телефон и набираю маму, включаю громкую связь. — Давайте проверим, насколько.
Мама отвечает на втором гудке, словно сидела с трубкой в руке.
— Анечка? Что-то случилось? Ужин прошёл хорошо?
— Мам, Раиса Львовна перевела тебе четыреста пятьдесят тысяч три недели назад.
В трубке повисает пауза длиной в семь ударов сердца.
— Кто тебе сказал?
— Её сын. Он стоит рядом.
— Здравствуйте, Лидия Петровна, — произносит Тамир ровно.
— Здравствуй, Тамир. — Голос у мамы падает на полтона, становится гладким и деловым, каким бывает, когда она торгуется с поставщиками. — Анечка, послушай, пожалуйста, до конца. Я хотела как лучше.
— Для кого лучше?
— Для нас. Два года я брала у поставщика в долг. Мука дорожала, печь ломалась, а ты писала в тетрадке столбики ине спала ночами. Я решила: пусть Аня думает, что мы справляемся. Я брала расписки и отдавала наличными из шкатулки, пока шкатулка не опустела.
— Мам, почему ты мне не сказала?
— Потому что ты бы продала оборудование, закрыла вечернюю смену и ушла работать в кондитерскую при гостинице. Я знаю тебя. Ты бы утопила пекарню собственными руками, лишь бы не быть должной.
— И вместо этого ты продала меня.
— Не продала, дочка. Вложила. Раиса Львовна сама позвонила, спросила, как у нас дела. Я не просила, она предложила. А потом сказала: «Приведите дочь на фестиваль, там будет мой сын, пусть познакомятся». Я не могла отказаться.
— Не могла?
— Ты сама когда-нибудь пробовала отказаться от человека, закрывающего твой долг?
— Мам, мне тридцать шесть лет. Меня можно было спросить.
— Спросить? Ты бы спросила у кого-нибудь из нас, зачем тебе мужчина, когда есть работа. Ты бы сказала: «Мне некогда». Тебе всегда некогда, Аня. — Мама переводит дыхание. — Тамир, ты там?
— Да, Лидия Петровна.
— Ты хороший человек, я видела твои руки. Береги её. Она упрямая.
— Постараюсь.
— Тамир, он хоть поел? Я спрашиваю, потому что его мать...
— Мам, ты продала дочь и интересуешься, поел ли жених.
— Я мать, Анечка. Интересуюсь всем подряд.
— Аня, я не прошу, чтобы ты прощала сегодня. Мне хватит, чтобы ты не отключала телефон.
— Я отключу, мам. Мне надо подумать.
Нажимаю отбой, и на кухне становится тихо настолько, что слышно, как в холодильнике щёлкает реле.
Я смотрю на свои ладони: ожоги, въевшаяся мучная пыль, устойчивая к любому мылу. Семь лет я считала, что держу пекарню этими руками, а выходит, держала её мамиными расписками и чужими деньгами.
— Налить тебе чаю? — спрашивает Тамир.
— Вы предлагаете чай женщине, узнавшей, что её купили в рассрочку?
— Я предлагаю чай. Остального у меня нет.
— Тогда оставьте чай себе. Вам он нужнее.
— Согласен. Тогда у меня остаётся только правда, и вкус у неё невесёлый.
— Давайте её сюда, я хотя бы посолю.
— Соли в ней уже достаточно, Анна.
Руки сами тянутся к миске: когда я нервничаю, я кормлю всех подряд, а здесь, кроме остывших эчпочмаков и чужой скатерти, кормить некого.
— Вот и всё, — говорю я. — Две матери, один фестиваль, а в центре стола кондитер с мукой на ресницах.
— Анна...
— Подождите, один звонок. — Я набираю Веру, она отвечает до первого гудка.
— Анька? Ты услышала про деньги?
— Ты знала?
— Узнала сегодня днём, по выпискам. Хотела сказать после ужина, чтобы не портить тебе вечер. Ань, ты не на меня злишься?
— Не на тебя. На людей, решающих за меня и называющих это любовью.
— Это называется семья.
— Вера.
— Прости. Бухгалтерская привычка: называть вещи в итоговой строке. Приезжай ко мне, налью чаю.
— Не сегодня. — Я отключаюсь и поворачиваюсь к Тамиру. — Теперь вы. Ваша мама предупреждала о плане?
— У мамы всегда есть план. Она вынашивает его годами, как тесто. Мне сказала лишь: «Съезди на фестиваль, там интересные десерты».
— И вы поехали ради десертов.
— Я поехал ради десертов. Остальное оказалось бонусом.
— Бонус называется «невеста»?
— Бонус называется «женщина, сказавшая правду про мою карамель». — Тамир трёт переносицу. — Я не прошу верить мне. Прошу не делать выводов за двадцать минут.
— У меня привычка делать выводы быстро. В пекарне она называется «чувством теста».
— И что подсказывает чувство?
— Что меня окружили. Любовно, тепло, с чак-чаком, но окружили.
— Слов достаточно. Я иду собираться.
— Куда?
— Домой. Игнат ночует у бабушки, я заберу его утром и ничего ему не скажу, потому что не умею врать детям. Платье оставлю на спинке стула.
— Подожди.
— Нет, господин Асланов. Ждать мне надоело, я ждала весь вечер.
Я иду по коридору, снимаю с вешалки пальто и натягиваю его прямо поверх янтарного шёлка. Руки не слушаются, молния на сапоге застревает на полпути, и я дёргаю её так яростно, что бегунок остаётся у меня в пальцах.
— Позволь, — говорит Тамир. Он присаживается передо мной на корточки, берёт сапог и в три движения возвращает бегунок на место.
— Я сама.
— Знаю. Но сапог уже у меня в руках.
— Вы всегда чините чужие вещи, когда не знаете, что сказать?
— Всегда. В моём ресторане нет сломанных вещей, есть вещи, ожидающие починки.
— А люди?
— Люди тоже. Просто они ждут дольше. — Он поднимает глаза, и от этого взгляда снизу вверх мне становится жарко в чужом пальто. — Анна, позволь мне вернуть деньги маме. Хоть завтра.
— Она не возьмёт?
— Не возьмёт. Мама не принимает деньги у сына, у неё принцип. Скажет, что подарок не возвращают.
— Тогда я откажусь при ней.
— Она заплачет. Красиво, тихо, с платком. А твоя мама два дня будет пить сердечные капли.
— Вы говорите об этом очень спокойно.
— Я готовил этот разговор последние полчаса в коридоре. Спокойствие вышло дорогое.
— Тогда я верну сама.
— На что?
— На булки, господин Асланов. Годами, по рублю.
— Анна, — говорит он очень тихо, — ты не успеешь.
— Почему?
Он поднимается, и в коридоре вдруг делается тесно: он стоит между мной и входной дверью, ничего не делая, просто стоит.
— Дело шире долга Лидии Петровны. Часть денег ушла на предоплату поставщикам: сахар, масло, мука на два месяца. Если ты сейчас уйдёшь, мама решит, что договор расторгнут, и потребует вернуть всё до копейки. Лидия Петровна вернуть не сможет, предоплату не вернут, и вечерняя смена уже стоит на этих деньгах.
— Вера вернёт предоплату. Она умеет разговаривать с поставщиками.
— Вера умеет, но договоры подписывала Лидия Петровна, и слово там стоит «безотзывная».
— Вы читали наши договоры?
— Марк прислал их час назад. Я прочёл в коридоре, пока ты ела эчпочмак.
— Игнат ни при чём, — говорю я.
— Игнат нигде не при чём, пока взрослые решают. Он станет при чём, когда узнает.
— Вы пугаете меня.
— Я считаю. Считать я умею, ты же видела.
— Сколько?
— Если ты уйдёшь сейчас, пекарня твоей матери не переживёт месяца. Теперь ты не можешь отказаться.
Голос у него остаётся ровным: врач в таком тоне называет диагноз.
Глава 7. Правила игры
— Синий чемодан на антресоли, — произносит мама, не отходя от окна. — Зимние ботинки Игната в коридоре. Свитера в нижнем ящике, рисунки там же. Не мни их, Аня, бумага тонкая.
— Это первое предложение, сказанное тобой мне за сутки.
— Я сказала всё вчера по телефону.
— Ты сказала, что хотела как лучше. Мне хотелось услышать, что другого способа ты не знала.
— Я знала. — Мама наконец поворачивается, и под глазами у неё лиловеют круги, какие бывают только у женщин, не спавших с вечера. — Другого способа у меня не нашлось. Есть разница.
— Есть. Хуже, но честнее. — Я стаскиваю чемодан с антресоли, и тот приземляется на пол, поднимая облако пыли. — Раиса Львовна звонила тебе сегодня?
— В семь утра. Просила передать, что невеста обязана жить под крышей жениха. У них так принято, и позориться перед родственниками она не станет.
— А мне она позвонила с вокзала в шесть пятнадцать, пока я ставила хлеб. Сказала то же самое и добавила: «Иначе я решу, что договор расторгнут, дорогая». Приятный тон, мам. Тон кошки, обещающей не трогать птичку.
— Ты поедешь?
— Поеду. Вчера мне объяснили, что выбора нет, и объяснили убедительно.
— Аня...
— Не сейчас. Положи в чемодан халат, он на спинке стула.
Мама молча снимает халат со стула, складывает его втрое, как складывала всю жизнь, и опускает на дно чемодана. В дверях комнаты появляется Игнат с рюкзаком, в куртке, застёгнутой до подбородка, и с планшетом для рисования под мышкой.
— Мам, меня берут?
— Берут, зайчик. Мы поживём некоторое время у Тамира. Он помогает нам с пекарней, а потом посмотрим.
— У Тамира, спасшего торт?
— У него. — Я присаживаюсь перед сыном на корточки и поправляю воротник. — Квартира у него большая, у тебя будет своя комната. Ты можешь сказать «нет», и мы найдём другой вариант.
— А ты хочешь, чтобы я сказал «да»?
— Я хочу, чтобы ты ответил честно.
— Я думаю, что бабушка расстроится. — Он смотрит мимо меня на маму, замершую у шкафа с чемоданной ручкой в руке. — Бабушка, ты не расстроишься?
— Я расстроюсь, внучек. Но недолго, я быстро привыкаю. Будешь приезжать на выходные, я напеку тебе пирожков с капустой.
— С яблоками тоже?
— И с яблоками.
— Тогда ладно. — Игнат деловито поправляет рюкзак. — Мам, а он будет моим папой?
Вопрос повисает в тесной прихожей, как запах горелого. Мама роняет ручку чемодана, а я так и остаюсь сидеть на корточках, глядя в серьёзное лицо сына.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что у Макса в классе мама привела дядю, и через месяц дядя стал папой. Макс сказал, что так всегда получается.
— Не всегда, зайчик. Папой человека делает ребёнок, и только когда сам захочет.
— А ты хочешь, чтобы он стал?
— Я хочу, чтобы ты знал: никто не станет твоим папой, пока ты сам не скажешь. Тамир не папа. Он человек, помогающий маме. Понятно?
— Понятно. — Игнат кивает и добавляет тихо, словно извиняется: — Простите, что спросил.
— Не за что извиняться, дорогой.
— Я просто не хотел, чтобы вам было неловко.
— Мне не неловко. — Мама отворачивается к окну, и плечи у неё вздрагивают. — Иди, внучек, пока я не расплакалась в твой рюкзак.
В дверь стучат ровно в шесть: три размеренных удара, ни одним больше. На пороге стоит Тамир в тёмном пальто, за спиной у него молодой водитель в серой куртке, вежливый молодой человек, кланявшийся ночью у чёрного хода.
— Добрый вечер, Лидия Петровна, — говорит Тамир. — Анна. Игнат.
— Добрый вечер, Тамир, — отвечает мама, не отрываясь от окна. — Эмиль, правильно? В субботу вы стояли у чёрного хода нашей пекарни.
— Правильно, — склоняет голову водитель. — Простите за беспокойство.
— Беспокойство — это когда не стоят. Вы стояли, значит, заботились. Входите, чай остыл, но вода ещё горячая.
— Спасибо, мы заберём вещи и поедем, — вмешивается Тамир. — Чемоданов сколько?
— Один, — отвечаю я. — Остальное привезу завтра, пекарня до девяти, потом разберусь.
— Эмиль, чемодан в машину. — Он переводит взгляд на Игната. — Привет, инспектор. Помнишь меня?
— Помню. Вы торт держали.
— Держал. А ты командовал. Я приготовил тебе комнату и хочу узнать, подойдёт ли она. Поехали?
— Я могу сказать «нет»?
— Можешь.
— А вы обидитесь?
— Я пойму. Обидеться я успею завтра, на досуге.
Игнат вглядывается в Тамира секунды три. Потом протягивает ему планшет:
— Тогда понесите, пожалуйста. Он тяжёлый, и в нём мои карандаши.
Мама провожает нас до порога, поправляя платок на шее.
— Тамир, не давай ей работать по ночам. Она встаёт в четыре.
— Я попробую поспорить с её будильником.
— Он упрямее вас обоих. И корми Игната завтраком, сам он забывает.
— Яичница, каша или бутерброд с сыром. Выберем по дороге.
— Каша. Овсяная, на молоке, с щепоткой соли. Сахара не клади.
— Запомнил.
Квартира в этот час кажется ещё больше: в окнах густеет вечер, на кухонном острове сияют три лампы, пахнет кардамоном и чистотой. Тамир ведёт нас по длинному коридору, открывая двери одну за другой.
— Кабинет, ванная, гардеробная. Здесь гостевая, где вчера ночевала мама. Твоя, Анна, следующая. Окна во двор, тихо, кровать широкая.
— Спасибо. Игнатова комната?
— Рядом, чтобы ты слышала. — Он толкает последнюю дверь. — Вот.
Комната светлая, с высоким окном, на подоконнике ящик с землёй и маленький кактус. У стены стоит широкий письменный стол, на нём открытая коробка: шестьдесят карандашей разных оттенков, ластики, точилка, блокнот в клетку и чистые листы. Игнат застывает на пороге.
— Это мне?
— Если подойдёт. Не нравится — уберём.
— Здесь шестьдесят карандашей.
— Шестьдесят четыре. Четыре я прибавил на случай, если какой-нибудь закончится.
— Они дорогие?
— Они нужные. — Тамир присаживается на край кровати. — Ты рисуешь, мама говорила. Я видел твой рисунок торта на холодильнике в пекарне. У тебя получаются тени.
— Я стараюсь, чтобы они были правдивыми. Но у меня плохо выходит с руками.
— У всех плохо с руками. Я тоже не умею. — Он протягивает свою левую ладонь с белым шрамом, и Игнат рассматривает его с детской серьёзностью. — Рисуй мою руку, когда захочешь. Она всё равно не двигается, пока я думаю.
— Простите, я ничего не испачкаю, — шепчет Игнат, глядя на светлое покрывало.
— Пачкай. Для этого ластики и куплены. Хочешь, чтобы я вышел?
— Нет. Побудьте здесь. Я не знаю, где у вас что.
— Всё покажу утром. Сейчас главное, чтобы ты знал: дверь не запирается, свет можно включать в любое время, холодильник открыт всегда. Если ночью захочется пить, заходи, не стесняйся.
— Спасибо.
— А у вас есть дети? — спрашивает Игнат, не поднимая головы от карандашей.
— Это длинная история. Расскажу, когда ты обустроишься.
— Взрослые так говорят, когда не хотят отвечать.
— Взрослые так говорят, когда ответ слишком длинный для одного вечера. Спроси меня ближе к выходным.
— Хорошо. Я запишу в блокнот.
Мой сын выводит в блокноте дату и три слова, и у меня внутри что-то коротко щёлкает.
Я стою в дверях и смотрю, как мой сын, умеющий извиняться за всё подряд, осторожно касается карандашей кончиками пальцев, как трогают клавиши рояля в чужом доме.
После восьми, когда Игнат засыпает над блокнотом, Тамир ставит на кухонный остров две чашки.
— Правила дома, — говорит он. — Короткие.
— У меня их было пять, у вас шесть. Вы любите нумерацию.
— Пять. Первое: дверь моей спальни по ночам закрыта, это привычка. Второе: кухня общая. Третье: Игнат ест в любое время, мои продукты его продукты. Четвёртое: ты приходишь и уходишь, когда хочешь, ключ у Эмиля. Пятое: дальняя дверь в конце коридора не для гостей.
— Что за ней?
— Моя территория. Пока.
— Вы обещали не врать мне про пекарню. Про квартиру тоже не соврёте?
— Не вру. Сказал: не для гостей. Подробности дам, когда сам разберусь.
— Это называется «уклониться».
— Это называется «отложить». Разница в том, что отложенное я возвращаю.
— Пятое правило мне не нравится.
— Оно мне тоже. — Он обхватывает чашку обеими ладонями. — Анна, спасибо, что приехала. Я понимаю, что ты сделала это не ради меня.
— Ради сына и мамы.
— Ради них. Ничего. Я начну со скромного: разрешишь мне утром варить тебе кофе?
— Кофе вы варите искуснее меня, и это позор для кондитера.
— Значит, договорились. — Он ставит чашку, и я замечаю, что сегодня он не поправил на столе ни единой вещи. — Остальное по ходу дела.
В девять вечера звонит мой телефон. Звонит мама, и я выхожу в коридор, прикрывая дверь.
— Аня, это я. Не клади трубку.
— Не кладу.
— Я хочу сказать вчерашнее, недосказанное. — Голос у неё тихий, непривычно неровный. — Я не умею просить прощения. Меня так не учили. Когда твой отец умер, я решила: буду держать всё сама, лишь бы ты не плакала над счетами. Я перестаралась.
— Мам...
— Дай договорить. Я отправила с водителем суп. Красная кастрюля, куриный, с лапшой. Тамир сказал, что Эмиль заедет в десять. Поешьте втроём. Скажи Игнату, что бабушка варила особенный, с укропом.
— Хорошо.
— Ты меня простишь?
— Не знаю. Но суп съем.
— Этого мне достаточно. Пока.
В половине одиннадцатого я захожу к Игнату поправить одеяло. Он лежит с открытыми глазами, повернувшись к стене, и в свете ночника блестит влажная полоска на щеке.
— Мам, — шепчет он, не оборачиваясь. — А если он нас выгонит, мы вернёмся к бабушке?
Я сажусь на край кровати и смотрю на потолок чужой квартиры, не находя честного ответа.
Глава 8. Незнакомый дом
— Не выгонит, — шепчу я, поправляя одеяло, и сама слышу, как неуверенно это звучит. — А если выгонит, мы вернёмся к бабушке, она напечёт пирожков с яблоками и скажет, что всегда была права.
— Она и правда всегда права, — отзывается Игнат в подушку. — Но мне нравится кактус.
— Тогда пусть растёт. Спи.
В половине четвёртого утра я крадусь на кухню, и над плитой уже горит свет: Тамир стоит у конфорки с деревянной ложкой, на огне пыхтит кастрюля.
— Вы не спите?
— Сплю в пределах разумного. — Он помешивает содержимое. — Овсянка на молоке, щепотка соли, сахара нет. Лидия Петровна сказала, что Игнат забывает завтракать. Оставлю на тёплой конфорке, он поест, когда встанет.
— Вы запомнили про соль.
— Я запоминаю всё про еду. Профессиональное. — Он наливает кофе в термос и закручивает крышку. — Эмиль ждёт внизу. Обратно приедешь на нём же.
— Я могу добраться сама.
— В четыре утра на такси? Об этом мы не спорим.
— У нас нет такого пункта.
— Вы всегда добавляете пункты в одностороннем порядке?
— Только пункты о сне. Ты спишь меньше всех, кого я знаю.
— Вы знаете трёх человек.
— Четырёх. Игнат спит двенадцать часов. — Он протягивает мне термос и записку, сложенную вдвое. — Это для Игната. Прочти ему, когда проснётся.
— Что там?
— Где лежат хлопья, молоко и фрукты. И что вечером я вернусь к ужину.
— Среда, — вспоминаю я. — По средам вы ужинаете со мной.
— Среда. И сегодня готовим вместе, предупреждаю заранее.
В обед звонит Вера, и я отвечаю, не выпуская из рук противень.
— Ну как квартира?
— Просторная. В лифте пахнет кардамоном и деревом. Игнату выдали шестьдесят четыре карандаша.
— Шестьдесят четыре? Он что, скупил весь магазин канцтоваров?
— Он их купил. В понедельник вечером, пока я ела эчпочмаки.
— Аня, это нехорошо.
— Что именно?
— Нехорошо, когда мужчина запоминает. Запоминающие опаснее щедрых. Щедрого можно вернуть в магазин, а запомнившего потом из головы не вытащишь.
— Вера, тебе не пора сверять накладные?
— Мне пора слушать тебя дальше. Он кормит тебя завтраком?
— Он оставил овсянку Игнату. Лидия Петровна просила: соль да, сахар нет.
— Лидия Петровна просила Тамира Асланова?
— Просила. Он запомнил.
— Подчёркиваю в блокноте: «Запомнил». И рядом: «Опасно».
— Подчёркивай что хочешь. Мне пора.
— Подожди. У тебя голос изменился.
— Это усталость.
— Это что-то из двух слогов с фамилией на «А».
— Вера.
— Молчу. Звони вечером, расскажешь про плов.
— Откуда ты знаешь про плов?
— Игнат написал мне в мессенджер с маминого телефона. Он внимательнее вас обоих.
Вечером Игнат встречает меня в прихожей с карандашом за ухом.
— Мам! Тамир разрешил мне нарисовать его руку. Шрам вышел как река на карте.
— Покажи.
— Потом, после ужина. Мы готовим плов, а я режу морковь. Тамир сказал, что у меня отличный нож для начинающего.
— Нож? Ты с ножом?
— С детским, мам. Тамир дал маленький. Показал, как держать пальцы.
На кухне Тамир в фартуке стоит у плиты, а рядом на табурете мой сын шинкует морковь, высунув от усердия язык.
— Здравствуйте. Вы командуете на моей территории?
— Здравствуй. Территория общая, это третье правило дома. Руки помыла? Садись, будешь контролёром качества.
— Я кондитер. Что вы кладёте в плов?
— Баранину, лук, морковь, зиру, барбарис, чеснок целиком.
— А корица?
— Какая корица в плове, Анна?
— Обыкновенная, щепотка. Она подчёркивает сладость моркови.
— Она превращает плов в компот.
— Мам, — вмешивается Игнат, — а можно, мы проверим?
— Конечно, зайчик. Сейчас дядя Тамир признает мою правоту.
— Не признаю. Но готов поставить эксперимент. Игнат, делим казан пополам. Слева с корицей, справа классика. Ты судья.
— А можно голосовать по-честному?
— Только так и можно.
— Нож у вас тупой, — замечаю я через минуту. — Лук давится, а не режется.
— Нож у меня японский, за двести евро. Лук давится, потому что ты стоишь у меня над душой.
— Я стою над сковородой.
— Над сковородой стоят молча.
— Я молчу выразительно.
— Это заметно. — Он убирает со лба прядь запястьем, чтобы не испачкать масло. — Подай зиру, пожалуйста.
Я тянусь за баночкой, и его рука тянется к ней же: пальцы сталкиваются, ладонь горячая, шершавая от старых порезов, и я забываю, зачем мне эта баночка.
— Прости, — говорит он тихо.
— Это терпимо, — отвечаю я, не убирая руки. — Пункт третий допускает полотенце.
— Полотенце у тебя в левой.
— Значит, допускает.
— Мам, у тебя щёки красные, — сообщает Игнат. — Это от плиты?
— От плиты, милый.
— Мне показалось, от дяди Тамира.
— Игнат, — вмешивается Тамир, — подай мне, пожалуйста, чеснок. Он у тебя за спиной.

